Заката не было

Перед этим по небу плыли тучи, громоздкие, как рояли. Ветер аккуратно вынимал с балконов вещи и развешивал их по деревьям. В тишине, поглощаемой ударами ветра, тонко и сипло кричала кошка. Её забыли на улице.

Кто-то нёс чашки, задел бедром и опрокинул рояль, сверкнуло всё, что можно, машины завизжали, день погас, и наступил ливень.

Была короткая прохладная стена, очень наклонённая вправо, чрезвычайно мокрая, и всё закончилось. Лоскуты солнца небрежно волновались по всему небу сквозь торопливо уплывающие рояли. Снова был день, а точнее, вечер, этим летом очень сложно было уловить разницу.

Ветер сердито растолкал мутные остатки в небе, оно стало мытого бледного синего цвета, и солнце совсем уже было собралось к себе, за холмы.

Мне пришла великолепная идея. Мне никогда другие не приходят, и это не потому, что мне уже не пятнадцать и ещё не девяносто три. Никогда не получалось понаблюдать целиком, как уходит солнце. Вот оно в небе, и вот уже пора включать свет, чтобы приниматься за работу. А как горизонт разрезает его надвое, и ещё на дольки, никогда.

Нашлось сухое место в мире, я сажусь на него. Лёгкие и так были полны воды — не от дождя, а от мыслей прошедших дней. Важно каждое мгновение. Солнце с ускорением катится вниз. Чем ниже, тем быстрее. В конце быстро-быстро, уже прикасаясь обжигающей душу кромкой к восьмому холму. Хроматические аберрации во всей красе: по краю мира пролегла едва видимая огненная полоса. Ещё мгновение, и я встану и уйду.

Меня зовут Ли. Это вам ни о чём не скажет. Вы даже не узнаете, это имя, или фамилия, или мера длины, или вопросительная частица. Более того, без пристального изучения вам будет сложно сказать, мужчина я или девушка, а пристально изучать меня запрещено моими внутренними правилами. Мои тело и душа исполосованы словами и фразами, потому что я работаю читателем, и вдыхаю тонны типографских букв. Моя голова привыкла смотреть чуть вниз, и моя шея медленно и нервно адаптировалась под нужный наклон головы. Перестройка организма зашла уже далеко.

И шея вот уже третью, кажется, минуту болит, пытаясь понять, почему солнце, разрезанное напополам, так и висит за холмами. Ни туда, ни сюда.

Я снимаю очки и протираю их. Протираю глаза. Снова надеваю очки. Щипаю себя. Ерошу волосы ошеломлённо. Совершаю ещё несколько бессмысленных манипуляций. Но солнце, разогнавшись вниз, воткнулось во что-то густое и приятное, осталось на месте, смотрит на меня издевательски, а я воровато оглядываюсь: никто ли не заметил предательства?

На ухо мне шепчут: «ты слишком быстро живёшь, вот оно и не успевает», но это всего лишь цитата из одной книги, впитанной мной по неосторожности; да и высокой скорость моей жизни не назовёшь, разве что по утрам, которые слишком быстро заканчиваются. Мир вокруг тем временем живёт с обычной скоростью, никто не бегает смешно, как при перемотке плёнки.

Солнце, как от толчка, проваливается вниз, и это даёт мне право вздохнуть, списать всё на переутомление и идти работать. Прожжённый след от солнца ещё с полминуты висит в небе.

Я возвращаюсь домой. Из соседних квартир пахнет южноафриканскими пельменями, а с улицы копчёным, потому что по соседству горит двухэтажный дом, и красная с оранжевым отливом машина уже примчалась. Солнце наверняка задержалось посмотреть на отблески пожара. Я тоже временами останавливаюсь посмотреть на пылающую красоту некоторых девушек.

У меня период слепоты. У писателей бывают периоды немоты, когда они не в состоянии ни словом разродиться так, чтобы их не тошнило от написанного. Я работаю читателем, и у меня период слепоты, и глухоты, и закупорки обоняния. Я не могу вдохнуть ни страницы, их запахи вызывают у меня смесь недоумения с непониманием, я задерживаю дыхание и плотно смыкаю страницы, отодвигаю от себя очередную мучительную книгу и забываюсь беспокойным днём, потому что работаю, конечно, ночью.

Захожу домой, и ступни приходят в умиротворение, потому что на улице мокрая пылающая от духоты земля, а свежий пластик под босыми ногами пропитывает меня добрыми мыслями.

В полутёмной кухне дожидаются вино и неприготовленный ужин, поэтому я ограничиваюсь первым; несколько звонков по телефону, все пропущенные; лабиринты из книг, но пальцами ноги я ударяюсь обязательно о ножку стола, так заведено. Кот с сомнением выглядывает из-за окна: он живёт у соседей, но во мне признаёт родную душу, одинокую и независимую, что одно и то же. Прочитав двадцать миллиардов слов, я понимаю, что все они говорят об одном и том же, просто выглядят по-разному в зависимости от освещения, чувства голода и предшествующих событий. Кот втекает в комнату, трётся о мои ноги, с молчаливым пониманием обходит кухню и делает вид, что зашёл просто так.

Ещё один пропущенный звонок. На экране несколько секунд полыхает фотография, и я смотрю на неё с усталостью. Год назад фотография вызывала у меня другие ощущения.

Цвет за окном сгустился до черноты, и только тогда я снова обхожу дом и зажигаю лампочки по одной. Это напоминает царственную церемонию в убогих условиях. Торжественная темнота приносится в жертву удобству.

Снова шумит дождь. Откуда он взялся, непонятно. Я наливаю ещё бокал вина и выхожу подышать влагой. Дождь удивительно спокойный, почти равнодушный, наводит глянец на деревьях, прочищает горло города в сизых районах, стекает в лужи и в океан где-то за сто тысяч людей от меня. Залпом я выпиваю остатки вина и подставляю бокал под седые струи. Бережно заношу полный бокал в комнату, отодвигаю книги и ставлю на стол.

У меня на столе полный бокал дождя, пахнущего фракийскими виноградниками.

И я думаю о солнце, которое остановилось, когда мне захотелось остановиться на него посмотреть.

Сон одолевает меня, и лучи солнца только рано утром нежно касаются рук и спутанных волос. Это солнце особенно внимательно после того, что вчера между нами произошло.