Ночной ветер

n/No6f1LNgzww-1-.jpg

Девушка шла от магазина к дому. Для обычного похода за продуктами она была одета слишком нарядно, и даже снег как-то празднично поскрипывал под каблуками её сапожек. Я не знал, что в разноцветном пакете — может, бутылка вина и конфеты; зато был уверен, что в сумочке ещё достаточно денег, модный телефон; в общем, довольно того, чем можно было бы поживиться.

Пока она ничего не почувствовала, я переместился поближе. Улица была освещена хорошо, но меня это не смущало: моих шагов она не сумеет услышать.

Зазвонил телефон у неё в сумочке, она достала его и, улыбаясь, тихо сказала несколько слов, а потом положила телефон обратно. Это хорошо, а то я начал беспокоиться, что мне придётся ждать — если она зайдёт в подъезд или в квартиру, я столкнусь с трудностями.

Но до ближайшего дома оставалось уже совсем немножко, и медлить было нельзя. Я скользнул к ней, и в самый последний момент она беспокойно обернулась — до чего же она была красива, с блестящими глазами, с румянцем на скулах, с полуоткрытыми губами! Россыпь снежинок попала ей за воротник, отчего она поёжилась и выпрямилась, сделав мою задачу совсем лёгкой.

Я обвил её шею, скользнул в расстёгнутый воротничок блузки, прикоснулся к груди, спустился к ногам, бесконечно длинным, рассмотрел её всю тонкой спиралью, дотронулся до лопаток и быстро провёл вдоль позвоночника, вернувшись на свет снова через воротничок — этот демарш придал мне сил, и до дома девушке пришлось добираться в вихрях снега. Набравшись сил, я вздохнул грустно и укрыл собой город.

Полчаса спустя я заглянул в окна к той, с которой так нескромно познакомился вечером. Она стояла перед зеркалом, ещё больше похорошевшая, и глаза возбуждённо блестели. Я улыбнулся, оставив на стекле каллиграфическую надпись морозным воздухом — вряд ли она её прочитает, но хотя бы полюбуется.

Я придавил движение машин к земле; не люблю предпраздничную суету. Пусть сидят дома и наслаждаются уютом, а город я замету белоснежным покровом, пусть блестит и искрится тихо в ночной тишине. Конечно, не всех я распугаю, кто-то всё равно выйдет на улицу.

Но в тот момент, когда Седнэ переключает год, отсчитывая мгновения, город кажется по-настоящему пустым. Много-много мгновений Седнэ отсчитывает своими тонкими пальцами, перебирая их как бисер, блестящие и тусклые, и когда набирается целый сосуд, она зажигает огни, и лицо её озаряется улыбкой, прекраснее которой я не видел никогда — и включает новый год, убирая подальше старый. Мы замираем, наслаждаясь покоем и красотой, а потом достаём сыр, вино и хлеб.

На улицах где-то слышны хлопки, пускают фейерверки, потом снова машины гудят — мне уже лень выползать из-под дремотного покрывала, оно слишком трепетное и звёздное. В момент, когда я засыпаю, Эо со вздохом встаёт из-за стола, достаёт краски и кисточки и бежит раскрашивать небо в приятные для глаза цвета. Уже много, много тысяч лет она делает это, каждый раз придумывая новый рисунок, но всегда прекрасный. Я сплю, но вижу, что в новогоднее утро она управляется быстро, потому что всё равно мало кто увидит красоту. Все только ложатся спать под утро, и никому не приходит в голову любоваться нежной акварелью Эо. Она прибегает, сфотографировав новое творение, показывает нам свои рисунки и тут же забирается под плед у камина; теперь можно выпить бокал вина цвета неба и не беспокоиться ни о чём до следующего утра. Амитэрасу незаметно поправляет потёкшую краску и идёт наводить порядок в городе. Она — солнце, и поэтому у неё всегда всё в полном порядке.