Разноцветный парфюм

Из машины выскакивают два паренька лет сорока — потому что в шортах, футболках и бейсболках, и лица у них, словно они только что угнали эту машину, вот и выскакивают, как пробки. А справа от них стена, и вдоль стены пробирается осторожно девушка на каблуках, высокая, как волшебная палочка, светленькая с головы до ног, но видно, что тайком курит. Я на полной скорости прохожу между ними всеми, моё тело под некоторым углом, потому что я опасаюсь либо сбросить с тротуара кого-то из них, либо пострадать от столкновения. И в этот момент меня накрывает аромат. Он подогретый вечерним городом, в нём внезапно очень уютно, и я впервые в жизни не могу угадать, от кого из них исходит аромат. Тёплый и французский, сдержанный и с лёгкой улыбкой шепчущий о чуть-чуть запретном, но домашнем и сладком. Очевидно, от девушки, но он немного мужской, и я в задумчивости.

Потом я сворачиваю на Шуберт-Штрассе, потом на Гран-Солей-Авеню — разумеется, я выдумываю эти названия на ходу, чтобы хоть чуть-чуть оторваться от земли и взглянуть на неё беззастенчивым голубем с крыла самолёта — а ощущение аромата так и живёт во мне; далее идёт ул. Апельсиновая, а потом Рю-де-Гренель и, наконец, Сакура-гути.

И меня с головой накрывает медовая волна закатного солнца. — Словно окатили водой неожиданно, стоишь, раскрыв рот, и пытаешься вдохнуть, и поначалу не можешь, так это прекрасно — всё в медно-медовом цвете, бережно блики повсюду, новогоднюю сказку превратили в тепло и мягкость; — бери и наполняйся до края, не захлебнуться бы только, и я улыбаюсь.

До этого, разумеется, был дождь. Полная улица дождя, через край, расплескалось и в пригороды, и зонтики четырнадцати цветов ручьями исчезали в дышащих магазинах. Дождь был несколько раз, и желание идти куда-то, где нет горячего чайника и двух кубометров книг, с каждым разом таяло.

Потом, когда мне удалось вздремнуть, мир протёрли насухо, разукрасили светофорами на фоне темнеющих в закате домов, и жажда впечатлений вытолкнула из дома.

И тут этот цвет заката. Цвет, который можно зачерпнуть ложкой, и даже двумя горстями, и войти в него всеми точками тела, и это не будет неприличным. Балконы пламенеют, краешки платьев прозрачно трепыхаются на ветру, изящные пальцы придерживают юбки, и цвет вижу только я, и на мгновение только я владею всем богатством этого вечера; и моя привычка в кармане носить не только завтрак, но и фотокамеру, и конечно, пару книжек, эта моя привычка тут спасает: я, опускаясь на колено, в одно касание забираю себе эту красоту на память.

Девушки, как испуганные птицы, разлетаются в разные стороны, а вдруг сфотографируют, что делать тогда. Но я быстрее. Ничто и никто не спасётся, если я достаю камеру.

Я спешу домой. Долго такого цветного счастья быть не может. Бабушек у подъезда нет; к счастью; они не умеют меня узнавать, они думают, что каждый раз приходит кто-то новый, неизвестной породы, желательно пришелец.

Весь этот закат был для меня. Едва я закрываю за собой дверь, как на улице снова включают дождь; он серебряный, но скучный, и я включаю радио.