Остров мёртвой девушки

Я помыл руки с абрикосовым мылом под струёй горячей воды.

В городе была полночь, и блестящие, коричневые от дождя дома красиво освещались жёлтыми фонарями. Влажная мостовая тихо сияла, и в окне раз в полчаса проезжали древние автомобили.

Город молчал чуть напряжённо.

 

Дом был уже шагах в пятидесяти, но именно это расстояние оказалось самым трудным. Порывы ветра сбивали с ног, сил уже не оставалось, кожа превратилась в нечувствительный пергамент от холодного воздуха. То и дело принимался дождь, но так же быстро куда-то исчезал, и ему на смену приходили холодные брызги с моря. Острые камни изрезали ступни в кровь, и при каждом шаге приходилось выбирать, куда поставить ногу. «Только бы он заперт не оказался». Потому что сил уже не хватит что-то делать с замком.

К счастью, дверь была открыта, только из-за чуть рассохшихся досок пришлось несколько раз сильно дёрнуть её на себя.

Девушка вошла, закрыла дверь и опустилась на пол у стены.

 

Я, деревянный старый отель, пиво и картошка.

И каждый день моей недели описан в потрёпанной книге судеб. Например, в субботу в «Игнорамусе» я покупаю сдобные булочки с маком. В пятницу разношу извещения и беру бутылку лёгкого вина. Из недели в неделю. Вторник — день признаний в любви, что бы это ни значило. Я вздохнул. Четверг — обязательный поход в «Кристоф Эль».

Ночью мне стало так тошно, что я дождался полуночного автобуса и поехал к побережью. С собой у меня были ирландский хлеб и термос с чаем в сумке через плечо, небольшой блокнот для рисунков и два карандаша.

Бесконечные горы, и в отдалении — тихие вздохи океана. Его не видишь, а просто чувствуешь. Как тонкий слой масла на бутерброде.

Через сорок минут я попросил остановить у госпиталя; побродил четверть часа по развалинам, не нашёл ничего и пошёл в сторону воющей и воюющей воды.

К рассвету я понял, что уже почти сплю, нашёл в камнях расщелину, куда ветер не задувал, накрылся курткой и мгновенно отключился. А когда меня разбудило солнце, было видение: голая девушка, неторопливо идущая по-над самым обрывом. Видение, как мне показалось, балансировало на грани сна, но на самом деле уверенно и быстро шагало по высокому каменистому берегу; лентами обрывки снов разлетались по мокрым вздохам волн, и птицы суетливо кричали белыми точками. Я встряхнул головой и окончательно проснулся. Девушка и солнце были уже высоко; куртка моя лежала рядом; прищурившись, я разглядел притаившийся высоко в скале дом.

Дверь захлопнулась.

Разумеется, на ней была какая-то одежда, просто я не мог против солнца разглядеть её, да ещё сквозь сон,— думал я во время завтрака. Так и оказалось: на ней были светло-бежевые свободные брюки и светло-бежевая же куртка, распахнутая на груди; я не мог отвести от неё глаз, за что получил деревянной ложкой по лбу; но это было уже час спустя, когда я набрался смелости нанести визит, когда меня чуть не скинули с обрыва в море, и когда мне уже рассказали, что ванны принимают в бочке во дворе под открытым небом.

Сентима. Такое странное имя. Сентима готовила оранжевую лапшу и перепелиные яйца, и мы запивали их горячим чаем. Она жила тут уже четвёртый год, иногда наведываясь в город, а когда пришли двое полицейских уточнить, на законных ли основаниях она тут живёт, им пришлось искупаться в море прямо в форме; оба полицейских сейчас — её большие друзья. У Сентимы — выдающиеся скулы и очень усталые глаза. Даже когда светит солнце.

 

В пятнадцать лет Сентима сбежала из пансионата, долго ехала на автобусе, потом на грузовом поезде, ещё на двух автобусах, потом переплыла реку, высохла, ехала на телеге, потом долго шла пешком и добралась до этого островка. Его нельзя было назвать ни островом, ни полуостровом. От большой суши его отделяла зыбкая болотистая полоска, временами проваливающаяся в широкие ручьи, а потом неожиданно обрывающаяся огромным пространством воды. Каменистый берег, заброшенный дом с очагом. Берег не стал готовить ей пышного приёма, а мучался с похмелья штормом. Три дня Сентима пролежала с температурой. Потом пришлось быстро выздоравливать, потому что захотелось есть.

 

— Пойдёмте чай пить,— сказал я.

— Я скоро лопну от чая,— призналась Сентима.

— Так чай — это предлог,— удивился я.— Его же можно не пить. А наоборот, например, есть вареники или копчёную грудинку. Ещё есть хрустящие картофельные палочки. И шоколад с ярким вкусом какао — или орехами, на выбор. Или орехи просто так. Или всё вместе.

Сентима фыркнула в трубку, впрочем, одобрительно.

— Могу ещё тосты сделать с поджаренной колбаской,— уточнил я.— Или просто бутерброды с маслом и мёдом. Мёд местный, очень хороший, мягкий, крепкий. …Омлет с ветчиной не хотите ли? Все ингредиенты есть, я быстро.

В трубке явственно слышалось сопение.

— Ничего не нравится? Могу ещё в магазин сбегать, куплю для вас ирландский хлеб и на него красную рыбку, у нас тут хорошая форель продаётся. Но тут точно без венгерского или молдавского вина не обойтись. Представляете? Хлебушек свежий, тёмный, мягкий, с хрустящей корочкой. На него маслице, настоящее деревенское, белейшее, и сверху форель нежных оттенков, светло-ализариновых или светло-карминовых.

— Угомонитесь, а то ведь на самом деле приду,— я услышал, как она улыбается.

 

Сентима грелась в бочке с горячей водой во дворе дома. Она попросила меня принести одежду, и пока я был в комнате, обернула полотенце два раза вокруг себя; стояла у порога, спиной ко мне, и с закрытыми глазами любовалась солнцем. Я любовался на её блестящие плечи.

— Чешский язык на вкус — как имбирные пряники маленькими кусочками с вечерним чаем — в городе после дождя,— сказала Сентима.— А в венгерском специй в меру, он ароматный и сочный, но чуть остывший за сотни лет. Спасибо за учебники.

Я улыбнулся и достал из сумки ещё несколько книг. И, разумеется, попросил её немного посидеть смирно.

— Надо было тебе меня рисовать, пока я купалась,— расстроилась девушка.

— Я был бы не против.

— Зато я была бы против. И если ты сейчас скажешь, что я непоследовательна… Но ведь ты не скажешь из вредности, значит, и наказание придумывать незачем.

Я сделал ещё несколько набросков, сложил их в сумку, не стал показывать. Небо хмурилось, я тоже, из нас троих только Сентима была умиротворённой, как огоньки солнца на море в штиль.

— Что с тобой?

Я дёрнул плечом:

— Не получается ничего.

— И не получится. Ты хочешь с разбегу, а это работа, трудная. Мы в школе не выходили из класса по четыре часа, пока у нас наброски не начинали получаться, мы были голодные и плачущие, и все нехорошие слова я выучила именно тогда.

Я оторопел слегка, но не мог не согласиться.

Ушёл домой в плохом настроении, и даже рад был, что пошёл дождь.

И я знал, что я её больше не увижу.

 

Но приходил ещё и ещё. С термосом с чаем «масала», с бутербродами, с блокнотами с зарисовками, с книгами. Сначала почти каждый день, потом раз или два в неделю, потом наведывался по случаю, потом и случаи перестали представляться. Потом побережье огородили, объявив опасной зоной, и я раза два проникал туда. Я не верил, что она не могла оставить хотя бы какого-нибудь знака…

Серый дождь банально, в традициях жанра моросил на побережье; покорёженные части автомобиля, который оттащили с шоссе, мокли на острых камнях.

В солнечные дни я рисовал море, цветы, яблоки, кувшины, голых девушек, бокалы с вином и чашки без чая, сухие ветки деревьев и полотенце, брошенное горничной Лизой на столике с корреспонденцией.

 

Я ошибался, когда думал, что больше не увижу её.

 

Я не только рисовал. Я нашёл себе работу в соседней стране. Начал изучать чешский и венгерский языки, стал неплохо говорить по-французски и по-немецки; читал лекции в частном университете этнолингвистики; освоился с полиграфией и серьёзно занялся теорией вероятностей и доисторическими науками. Приучил себя к ежедневным упражнениям и чтению новостей, съездил в две экспедиции, опубликовал сорок статей и одну небольшую книгу. Научился готовить. Зимы сменяли друг друга.

Спустился весной в кафе и увидел Сентиму, не одну, с усатым неприятным типом напротив. Впрочем, какой тип рядом с ней мне мог показаться приятным?

Она скользнула по мне взглядом и продолжила разговор на языке, которого я даже не узнал. Я ушёл мокнуть под вечерним холодным дождём.

Вечером мне в номер принесли в конверте записку на словацком языке. Я разбирал его с трудом, но прочитал. «Не сердись, и я рада была тебя видеть. Помнишь бочку рядом с моим домом?» — и всё. Я всю ночь не спал и искал тайные смыслы в простых словах.

 

Ещё раз сменив работу, я освободил время для творчества, и спустя три года, заходя в книжный магазин, я ревниво наблюдал, не листает ли кто мою книгу, только что завезённую в город. Никто не листал, но книжка, по уверению издателя, продавалась неплохо.

В кафе, где я услышал, как Сентима разговаривает на греческом языке с усатым знакомцем — чиновник по делам культуры, я с ним случайно потом познакомился,— в том кафе я бывал часто; той весной почти каждый день, надеясь снова увидеть её, потом всё реже, а в последние дни снова заходил частенько, заказывал рулет с белоснежным крабом и чай со специями, делал наброски и потом шёл работать.

Чиновник совершенно не помнил девушку с опаловым перстнем — я, впрочем, тоже не запомнил, во что была Сентима одета.

Никто не помнил её; ни в одном телефонном справочнике она не значилась; я не мог найти её нигде. У меня было несколько подруг с выдающимися скулами и похожими волосами, но и они остались в прошлом.

 

…Сентима вставила листок в крошечную пишущую машинку «Brother De Luxe» и быстро напечатала несколько абзацев. Вот уже второй год она следовала своей привычке: вести дневник на бумаге, но обязательно печатать, а не писать от руки. Это помогало сосредоточиться и не допускать ошибок и неточных формулировок. Палевые мелкие розы в небольшой стеклянной вазе; солнечный свет из окна; ясно-синее небо. Работы сегодня не было, девушка сидела дома и вспоминала апрельские дни за прошедшие десять лет — тренировала память.

Вспомнила всё, а вот один апрель словно вырезали из памяти. На краешке воспоминаний мелькали какие-то обрывки, сделалось досадно, и Сентима, поставив локти на стол, упёрлась подбородком в жёстко сплетённые пальцы.

А это всё потому, что не нужно обманывать; совсем. «Зачем я тогда сказала ему, что в пятнадцать лет сбежала из пансионата?»

Домик на обрывистом побережье был приятным, солнечным воспоминанием. Но сердце жгли тогда совсем другие эмоции.

Из воспоминаний вырвал телефонный звонок. Девушка сняла трубку. Звонили из больницы, просили подменить Агнию, у которой заболел сын. Сентима коротко ответила и стала собираться. Она не могла припомнить, чтобы у неё были полноценные выходные в последние два года; впрочем, она уже давно привыкла к этому. То с одной работы, то с другой. Времени на сборы она много не тратила; села в трамвай и, любуясь отражениями солнца в каждой луже, через десять минут доехала до больницы.

 

«Мне надоела бесконечная череда имён. Своих имён. Мне снова хочется стать Юлей и разносить почту.

Теперь каждый день похож на предыдущий, хотя я и занимаюсь тем, что по-настоящему приносит пользу.

Это моя беда. Я не знаю, что правильнее: делать то, что ближе душе, но приносить весьма относительную пользу? Или всё же быть полезной, но смириться с тоскливой однообразностью дней? Что я скажу себе через тридцать лет: ты прожила жизнь достойно, но не видела её?

Да, я очень устаю, но это не главное: усталость даже добавляет полноту жизни.

Мне снова хочется пробираться босиком по колючему побережью, наслаждаясь свободой и непредсказуемыми днями; хочется ощущать каждый день своим телом; как начать все эти годы сначала?»

 

Я нашёл её дом третьего мая. Невероятно солнечный день, и я гадал, стоит ли купить цветов. Купил небольшой букет полевых, скромный, но красивый.

Звонил в дверь, потом до вечера ждал у подъезда.

Вечерело, и цветы лежали рядом на скамейке. Вокруг многозначительно фланировали бабушки из подъезда. Потом, проникнувшись, они мне рассказали, что Сентима ушла около месяца назад на работу и так не возвращалась.

 

У меня есть правило пяти дней. Если у меня появлялось какое-то предчувствие, я ждал пятый день, и если предчувствие не покидало меня, я бросал все дела и брался за предчувствие серьёзно. Ни одна из книг, работ или девушек не обошлась без этого правила.

На пятый день после обеда я пошёл на побережье.

Волны лениво бились о скалистый спуск. Я провёл на берегу весь день, исходил его вдоль и поперёк. От дома наверху уже ничего не осталось.

 

«Сидеть без движения на развилке дерева несколько часов подряд — можно занести в список маленьких достижений. Но разве я виновата, что он бродил там несколько часов? Что делать, если своей настойчивостью он вызывает у меня только раздражение?

Одной рукой печатать неудобно, а гипс снимут только через неделю.

У меня в дневнике слишком много вопросительных знаков.

Пора уезжать из Цветного Города?»