Стражницы тихих омутов

В одно болото дважды не входят, подумала я. В данном случае это не было метафорой. Я действительно стояла на шатком берегу болота, через которое с таким трудом перебралась утром, после чего, как мне казалось, прошла ещё километров двенадцать.

Строго говоря, болотом его нельзя было назвать. Чистая и даже иногда прозрачная вода, где-то подёрнутая ряской, где-то покрытая огромными листьями с нежными цветками. Над водой участливо склонились гигантские ивы, и цвет воды у берегов явственно говорил: не лезь.

Я, разумеется, полезла. И в первый раз, утром, и сейчас, часа в три пополудни. Утром было прохладно, и шагалось бодрее; сейчас сгустилась духота, и мошкара вилась у самой воды, избегая, впрочем, листьев с нежными цветками. Эти цветки не понравились мне ещё в первый раз. Когда я, осторожно ступая босыми ногами по шершавым листьям, перебиралась с одного берега на другой, цветки сонно поворачивались вслед за мной, словно наблюдая, и разевали лепестки, как рыбы, выброшенные на берег. Я смотрела под ноги, и поэтому наблюдала это жутковатое внимание природы к моей скромной персоне.

Вздохнув, моя скромная персона снова приподняла подол платья и соскользнула с берега в замшелую воду сразу по колено. Облако ужаса от ледяной воды поднялось сразу до сердца, дыхание ненадолго остановилось, а потом я продолжила путь. На листьях поменьше сидели одинокие лягушки, все без корон, и с сочувствием смотрели на меня, пронзительно молчащие. Я старалась не поддаваться общему настроению. Ближайший лист-гигант — в четырёх метрах, но добраться до него оказалось сложнее всего: ноги по щиколотки затягивало в вязкий ил, и я прилагала усилия, вытаскивая их наружу. Всего двадцать минут мучений, и вот я уже взбираюсь на первый лист. И тут же вскрикиваю от неожиданности: вокруг — ледяная вода, а лист с сонным цветком раскалён, словно жестяная крыша. Он обжигает мне ладони, колени и ступни, но я терплю. Это самый короткий и безопасный путь на противоположный берег. Мне сложно ответить себе на вопрос, зачем мне нужно на противоположный берег. Там вроде бы продолжение пути, подальше от странного селения, где я второй раз фиктивно побывала замужем, но не поддалась никаким искушениям, даже гастрономическим.

Я перепрыгиваю с одного гигантского листка на другой, с другого на третий, и захватывает дух, когда листья прогибаются под ногами, зачерпывая воду, а цветки укоризненно покачивают головками и глядят вслед; подошвы обжигает шершавая поверхность вогнутых листьев, радиоактивно сияющих на солнце, и в лесу посмеиваются совы.

На шестой лист я приземляюсь неудачно, на самый край; я соскальзываю в воду, и потом, вся мокрая, взбираюсь снова и сушу одежду, расстелив её на листке полтора метра в диаметре. А сама сижу, обняв коленки, и размышляю, что практика выдалась опять странной.

Первый раз меня выдали замуж в средние века на первом курсе за толстого короля, но я сбежала. Второй раз я должна была отправиться во времена сказок «Тысячи и одной ночи», но сбой в механизме машины времени закинул меня то ли в десятый, то ли в одиннадцатый век, где я сейчас и нахожусь. Точнее не знаю: спросить не у кого, а газет ещё не изобрели. Так что я пока точно не знаю, появлюсь я на свет через двенадцать или тринадцать веков.

Чтобы внести ясность, немного расскажу о себе. Меня зовут Наташа, и я студентка-практикантка. Учусь на четвёртом курсе Саратовской академии времени и пространства. Я почти отличница. Была бы совсем отличница, если бы не моя увлекающаяся натура. Я родилась двадцать лет назад, в 2222 году, но в данный момент я прохожу практику в сказочные времена Древней Руси — как обычно, по нелепой случайности.

В университете было спокойно и уютно. Я занимала последнюю парту, забиралась с ногами на лавку, садилась по-турецки и в этой неудобной позе писала лекции или стихи, в зависимости от настроения. Однокурсницы мирились с моим существованием, а однокурсники дарили шоколадки в таком количестве, что у меня никогда не было проблем с угощением, когда приходили гости на чай. Один однокурсник, Юра, был особенно настойчив, и у него были самые длинные шоколадки. И это несмотря на то, что в него была безответно влюблена Катя, чудеснейшая девушка.

Преподаватели ко мне относились настолько хорошо, что когда встал вопрос о том, куда мне отправиться на летнюю практику, декан замахал руками и сказал сдавленным шёпотом:

— Подальше её, подальше!

Я как раз занесла ведомости за последние десять лет — наши преподаватели не слишком расторопные в ведении дел,— поэтому декан смутился и спросил, устроит ли меня арабский мир. Я не подумала о хиджабах, никабах и прочей атрибутике, сомнительной для моей вольной натуры, поэтому с радостью согласилась, представив горы из халвы, смуглых принцев на белых конях, бассейны с лепестками душистых роз и сундуки с сокровищами.

Вместо этой экзотики я повстречала царевну-лягушку, побывала её заместительницей ровно сорок минут, потом сбежала и, переждав ночь у добросердечной парочки, отправилась в путь.

Теперь я сижу голышом на листе, которого не отыщешь в ботаническом атласе, и думаю, был ли сбой в машине времени случайным. Одежда почти высохла, солнце сияло вовсю, и только над болотцем стоял полосатый полумрак, потому что деревья слишком интимно склонялись к воде. В этот момент гладь воды перестаёт быть гладью, и сначала я вижу чёрные струящиеся волосы, потом — голые плечи, а потом слышу свой вопль, переходящий в ультразвук.

За десять минут до этого мгновения я уже точно собиралась идти дальше. Мысленно одевшись, в своих фантазиях я бодро шагала дальше по шаткому зелёному мостику. Но марево и влажный воздух под ивами растопили мои мысли и позволили телу принять форму засыпающего человека.

После чего вода передо мной расступается, и я вижу девушку зелёного цвета, выныривающую из воды.

Когда первый шок прошёл и я поняла, что зелёный цвет — это просто рефлекс от листвы и надводных зарослей, девушка уже устроилась на краю листа, изящно спустив ноги в воду — из-за длины её волос и путаницы из водорослей, покрывающих её тело, я даже не поняла, одета ли она. Она улыбнулась мне, попросила не пугаться и объяснила, что живёт тут. Не прямо в воде, а неподалёку, в заброшенной хижине. Изображает русалку, пугает путешественников, вымогает подношения, которые, впрочем, ей приносят с охотой — полюбоваться на едва одетую девушку и просто так, на всякий случай и во избежание.

У меня мгновенно созрела идея, но сначала Радосвета — так зовут липовую русалку — ведёт меня пить чай из шалфея и мяты. Я спешно одеваюсь и опасливо спускаюсь в воду. Дно у этого болотца замысловатое: если знать, куда наступать, то можно идти по колено в воде. Радосвета знает; а я иду за ней, аристократично придерживая подол. Девушка расспрашивает меня, откуда я, как попала в Хмурый Лес, я отвечаю, пытаясь сделать честное лицо, она кивает, и мы приходим в её избушку.

Я начинаю подозревать неладное, когда вижу на стене постер с Майклом Джексоном, а из-под лавки Радосвета выдвигает компактный холодильник и достаёт оттуда заварные пирожные.

— Ты только не сердись,— говорит она,— но судя по выговору, ты студентка из двадцать третьего века, например, из Саратова.

В горле у меня пересыхает, и я срочно пью чай. С пирожными, чтобы чай зря не переводить.

— А я сбежала,— говорит девушка.— Мне надоело, там скучно. В моём времени. Ты в каком году родилась?

— В двести двадцать втором. Ну, в две тысячи двести двадцать втором.

Радосвета кивнула:

— Я ровно на сто лет младше тебя.

Я беру ещё одно пирожное. Во-первых, заварные пирожные в Древней Руси — вообще редкость, а во вторых, даже для меня, бывалой четверокурсницы, это слишком.

— Очень может случиться,— продолжила девушка, стараясь не замечать резкого сокращения припасов сладкого,— что я какая-нибудь твоя правнучка в пятом колене где-нибудь сбоку по хитрой линии племянника.

Мы проговорили до позднего вечера. Торопиться мне было некуда, а курсовая про возникновение мифов о русалках у меня в голове уже оформилась. Потом мы проговорили до полуночи, дважды прервавшись на поздний обед и ужин — слишком волнительной оказалась встреча. А потом болтали до утра, лёжа в постелях, просто потому что не могли наговориться.

Я посвятила Радосвету в свои планы. Мне бы хотелось тоже провести месяц практики не только с пользой, но и с удовольствием. Я спросила совета: есть ли тут где-то недалеко подобное болотце? Мне понравился образ русалки.

Девушка вскочила, нашла бумагу и карандаши, нарисовала мне подробный план местности и спросила, сумею ли я добраться.

— Ты на метле же умеешь летать?

— Конечно,— фыркнула я,— это ещё на первом курсе проходят, по введению в антиграв.

— Замечательно. Не забывай, что я родилась позже и не всегда знаю, что на каком курсе у вас проходят.

Мне стало стыдно, и я сделала вид, что покраснела.

Назавтра, распрощавшись с неожиданной подругой, я выбрала приток речки, рядом с которой были основаны сразу три суеверные деревеньки, и начала деятельно готовиться. Выбрала место, где моё появление будет особенно эффектным; продумала пути отступления; спрятала метлу — моё основное средство передвижения; без сожаления сняла наряд странствующей монашки-сказительницы и нырнула за новым одеянием, весьма условным. Под водой едва не столкнулась с Радосветой. Мы выплыли на поверхность одновременно, и девушка настояла, что наряд она мне подберёт сама, и причёску сделает нужную, и бледный несмываемый макияж тоже нанесёт. Очевидно, ей было очень скучно. Радосвета пояснила, что я в русалочьих делах ничего не понимаю, да и вообще, она тут дольше, так что я должна её слушаться.

— Слушаться? — возмутилась я.— Кто из нас старше?

Но она всё равно уговорила меня. Сказала, что не обращает внимания на разницу в возрасте, чем очередной раз растопила моё сердце. Я сидела на твёрдом солнечном берегу и блаженствовала, пока Радосвета опутывала меня синтетическими водорослями, приятными на ощупь, и заплетала мне пятьсот косичек, выглядящих, как угрожающе спутанные волосы. Я едва не уснула, пока она нежно наносила мне макияж, бледный, как всегда бывает у утопленниц.

Тем временем вечерело, и в небе зажглась луна. Радосвета ушла на свой пост, а я затаилась в зарослях осоки. Женщины из юго-западной деревни пришли стирать бельё и уселись на камнях, затянув унылую песню с ятями и нередуцированными твёрдыми знаками. Я узнала песню: мы проходили её на подготовительных курсах по фольклору. Я проплыла почти у берега, поблёскивая чешуёй в лунном свете, подплыла к одной из хозяюшек и деликатно дотронулась ледяной рукой до её усталой спины. Пронзительный, хорошо слаженный многоголосый визг расколол вечернюю тишину и поколебал покой сонных птиц на ветвях. Я поняла, что Радосвета постаралась на славу.

После небольшого собрания, когда я мягким и отрешённым голосом продиктовала свои условия — приносить одежду, еду, что-нибудь попить, а жертвоприношения на свой выбор,— хозяйки похватали корзинки с бельём и скрылись. Но уже наутро меня ждали кувшины с вином, короба с провизией и одинокая курица, очевидно, подразумевавшаяся в жертву. Курицу я отпустила восвояси, а провизию перепрятала. Жизнь налаживалась, и глубоко ночью я навестила Радосвету.

Селяне поняли про курицу и вместо неё приволокли барашка и козу, а хлеба напекли мне в два раза больше. Я проигнорировала и эту живность, осознавая силу фольклора и народных суеверий.

На третье утро на берегу меня ждала скатерть, уставленная тарелками с в меру изысканными яствами, а рядом сидела очень красивая девушка, причёсанная, заплаканная, одетая в длинный белый сарафан и босоногая. По всем приметам — снова жертвоприношение для меня. Прогонять обречённую девушку мне было жалко, поэтому мы до вечера играли с ней в переводного дурака на щелбаны, и она мне рассказывала, что не знает, кого выбрать, Ивана или Ивана. Оба хороши, да и похожи друг на друга, и вообще они братья, только пока не знают об этом. Я давала умные советы, поглощая булочки и баклажаны с ореховым соусом. Через неделю я уже серьёзно раздумывала, как мне размещать всех девиц, приведённых мне в жертву, но пока было тепло, мы ночевали под открытым небом, считали звёзды, играли в шахматы на раздевание, и я учила девушек кататься на метле. Не слишком высоко, потому что это требует навыков. Но это было настолько эффектно — девушки в ночном небе на мётлах, все с развевающимися светлыми волосами, посеребрёнными луной; в лёгких одеждах, с голыми плечами и коленями — что я не выдержала, снова навестила Радосвету и выпросила у неё фотоаппарат; по счастью, у неё случайно оказалась фотокамера с мгновенными снимками, и я баловала своих подопечных чудесными фотографиями. Замирая от восхищения и с зарумянившимися щеками, девушки рассматривали фотокарточки, где они выглядели не слишком скромно, и прятали их, чтобы потом тайком показывать суженым и подругам — пусть завидуют.

Работы у меня был непочатый край. Я должна была обучить девушек русалочьим песнопениям, чтобы уметь наверняка завлечь расслабленного путника; изобретала для них снадобья, чтобы кожа красиво сияла зеленоватым светом в темноте; инструктировала, что делать дальше, когда я отправлюсь покорять новые заводи. Мы разучивали танцы народов мира (пусть потом этнографы удивляются, встретив на рисунках танцевальные элементы народов Анд и Тибета). Готовились к холодам: когда река покроется льдом, срочно нужно будет переквалифицироваться в ведьм, и мы затребовали тёплую одежду.

Усталая, но довольная плодами своего труда, я дождалась окончания практики и покинула расстроенных девушек. Они искренне привязались ко мне, поэтому я пообещала навещать их. Как — пока сама не знала.

Кабинка машины времени вернула меня к реальности. В зале ожидания сидели декан, несколько преподавателей и моя руководительница по практике. Ну и, конечно, несколько однокурсников, не сводящих с меня жадных глаз.

— Наташа,— глядя в пол, сказал декан.— Мы внимательно изучили ваши инновационные подходы к формированию прототипов религиозного мировоззрения селян и нашли их достаточно интересными. Более того, создание мифологической субкультуры тоже представляется нам любопытным. Мы рассмотрим ваши тезисы на заседании кафедры. Но, Наташа, разве с кабинкой машины времени мы не посылали вам обычную форму студентки Академии?

Я внимательно посмотрела на свои босые ноги, на экстравагантный наряд русалки, спрятала за спину метлу и смущённо улыбнулась. Мне так хотелось поделиться новостями, что я действительно забыла переодеться.