Местами облачно

За окном веранды неаккуратно шёл дождь; я смотрела, как по стеклу сползают крупные капли, оставляя за собой зеркальные дорожки. У меня на коленях стояла корзинка с земляникой, а на столике рядом дымился чай, и я ждала, пока он хоть немного остынет. Остывать он не торопился, и я успела всухомятку съесть два пирожка с картошкой и грибами; и каждый раз обжигалась, пытаясь отхлебнуть чай.

— Вообще-то он в термокружке,— сказала Лиза. Девушка заглянула на веранду, с удивлением наблюдая, как я дую на чай. Она взяла из моих рук кружку, что-то подкрутила внизу, и пар сразу прекратил идти. Я осторожно попробовала и поняла, что чай как раз той температуры, что мне нравится. Из любопытства я покрутила донышко крышки, нагревая чай до кипения и остужая.

Лиза улыбнулась, снова взяла кружку и нажала на рисунок вишни сбоку.

— Попробуй.

Я отхлебнула и тут же почувствовала отчётливый вкус вишни.

— Не просто же так тут ягоды и листочки нарисованы.

Лиза говорила на средневековом верхненемецком языке. Я была немного знакома с ним, поэтому мы неплохо понимали друг друга. Я нашла рисунок мятного листка и стала пить чай с мятой.

— Интересно придумано.

— Да, мне тоже понравилось,— Лиза снова улыбнулась. Она была одета так, как привыкла: аккуратное платьице с небольшим белым передником; когда она выглядывала на улицу, надевала ярко-алую шапочку, без которой не могла обходиться; по дощатой веранде она ходила босиком — я видела их деревянную средневековую обувь и прекрасно понимала девушку.

Лиза оказалась ужасно любопытной; спрашивала меня, как я стала королевой, как вёл себя король за столом и в постели, как мне жилось во дворце и сколько у меня было поклонников и пажей. Правда ли, что короли храпят во сне так, что останавливаются дворцовые часы, и сколько можно выпить вина столетней выдержки, не пьянея. Мы могли часами болтать, а я расспрашивала её обо всём, что она успела узнать от нашей общей знакомой.

Едва заметно доски под ногами задрожали, и я схватилась за подлокотники, а Лиза тут же устроилась на полу, поджав под себя ноги — она уже привыкла к тому, что дом не стоит на месте.

За окном исчезла дубовая роща, показались невысокие холмы, а вскоре и они уступили место серо-синему простору, изрезанному струями дождя. Мы поднялись ещё выше, и я в очередной раз поразилась, какими огромными могут быть облака. Они простирались вдаль на многие километры, и конца-края этому странному покрову не было видно. Дождь остался внизу.

Часть космического корабля пришельцы переделали под деревенский домик с верандой, чтобы мне и Лизе было привычнее. Я решила, что до конца практики побуду в гостях у новых знакомых, и мы путешествовали по всей планете, набираясь впечатлений. Наша общая знакомая, которую я знала как Рапунцель, а Лиза называла Юлией, часто забегала к нам, приносила гостинцы и иногда брала с собой на задания. Лиза отчего-то дулась на капитана корабля, и он из деликатности почти не показывался на нашей стороне дома.

Корабль замер, и невнятный голос по громкой связи сообщил о том, что в ближайшие часы мы никуда больше не полетим. Я открыла дверь на улицу, и мы с Лизой уселись на ступеньках крыльца, болтая босыми ногами над облаками. Будоражащее ощущение: я знала, что если я даже захочу упасть вниз, то корабль не даст; и холодно не было, потому что веранда тут же принялась за обогрев; но всё равно ноги покалывало иголочками, как от ледяной воды.

Я родилась в начале двадцать третьего века; Лиза была немецкой барышней четырнадцатого века, правда, начитанной и сообразительной сверх всякой меры; Рапунцель, она же Юлия, она же Василиса,— та вообще прилетела на этом корабле из созвездия Ориона. Она, как и я, была практиканткой: как она объяснила, пришлось отправиться с этими невежами (капитан и пара его дружков), чтобы не вылететь из аспирантуры. На родной планете близ Бетельгейзе её дожидался милый мальчик аспирант, о котором она изредка вспоминала и легкомысленно флиртовала сразу с тремя членами экипажа. Рапунцель объяснила, что не может точно сказать, из какого она века, потому что всё равно они путешествуют не только в пространстве, но и во времени. Когда-то давно туристы с её планеты уже высаживались на Земле, и с тех пор у нас на планете появилась разумная жизнь; сейчас они проверяют, всё ли хорошо пошло или стоит внести коррективы. Всё это было так масштабно, что мы очень мало говорили на эту тему, тем более что девушка занималась только изучением возникновения прототипов сказочных героев. Можно сказать, моя коллега.

В данный момент мы пролетали где-то над заснеженной долиной в Сибири конца пятого века. По словам капитана, мы искали прародину племени нивхов. В последние дни я устала от перемещений. Я чувствовала себя как в поезде, который никак не придёт в точку назначения. Но всё равно я осталась впечатлена синевой замёрзшего Байкала, лёд которого был исчерчен белыми надломами.

На днях мы спустились в древнюю Грецию. Было сложно удержаться от искушения искупаться в тёплом море. Пока мы втроем переодевались на берегу, набежала целая толпа художников и скульпторов и наперебой предлагала писать и лепить с нас трёх Граций. Пришлось позировать им, и было забавно спустя две с половиной тысячи лет увидеть в музее свой портрет в обнажённом виде — на обломках древней амфоры. Музей мы посетили в Берлине в начале двадцать второго века. Там я познакомила Лизу с наземными автомобилями и рассказывала о войне одного часа в двух японских городах.

…Ночь, но небо освещено снизу. Звёзды, как стёкла моноклей, поблёскивают сквозь сияние снегов. Мы пролетаем над Гималаями. Я в своей комнате — вышла на балкон, и поэтому огромные горы прямо под моими ногами. Они так близко, что кажется, сейчас мы заденем их — но я знаю, что это не так. И верхушки гор довольно далеко; просто они и в самом деле очень большие. Я рассматриваю монументальные орнаменты на изваяниях, которыми кажутся Гималаи. Снег неправдоподобно белый с серебристым отливом. От этой близости к прекрасному и огромному я ощущаю непривычную дрожь в ногах. Но дело не только в этом. Справа от меня раздаётся тихое дыхание, и на перилах покоятся большие сильные руки. Это биолог из экипажа. Он высокий и очень сильный. При взгляде на его волосатые руки — он всегда закатывает рукава рубашки — у меня уже в который раз начинается эта непривычная дрожь в ногах чуть повыше колен. Да ещё эти горы. И мне не хочется думать, что практика заканчивается через несколько дней.

Мы не говорим ничего. Это незачем. Мы умеем общаться на десятках языков, и язык несмелого сияния звёзд сквозь серебристую дымку нам тоже доступен. Но можно просто молчать и ощущать дыхание и тепло друг друга.

Свет везде выключен. Он был бы совершенно лишним в тот момент, когда я слушала, как часто бьётся сердце моего друга — сквозь клетчатую рубашку, очень тонкую; как он не мёрзнет?

Биолог ушёл, когда на востоке небо начало стремительно розоветь; на ходу он поправлял воротничок, чтобы достойного выглядеть в глазах экипажа, если вдруг экипаж решил проснуться пораньше. Рапунцель, впрочем, не спала, и они едва не столкнулись в дверях моей комнаты. Я сначала увидела небольшие ножки в белых носочках, край нежно-лиловой одежды, подняла глаза и обомлела: ко мне подошла очаровательная девушка-азиатка. Судя по всему, жительница Японского архипелага. В бледно-жёлтом шёлковом широком поясе с орнаментом; с веером и длинными широкими рукавами.

— Похоже? — с беспокойством спросила она.

— Ты прирождённый визажист,— успокоила её я.— И мастер маскировки, мимикрии и других полезных штук.— Если бы я точно не знала, что это моя загримированная подруга, я бы в жизни не догадалась.

Она улыбнулась и осторожно села рядом со мной на постель, а я плотнее запахнула рубашку, надетую на голое тело — рядом с изысканно облачённой Рапунцель я казалась себе совсем раздетой. Тысяча шестьсот первый год; я потерялась во времени; девушка рассказывает мне о Токугаве Иэясу и его английском помощнике, о девушке, которую англичанин любил, о её трагической короткой жизни — мне интересно, тем более что Рапунцель попутно учит меня средневековому японскому языку, забавно отличающемуся от знакомого мне,— но я так растоплена теплом рук биолога, что голос Рапунцель доносится то явственно, то сквозь дремоту, и обрывки фраз пропадают в лоскутках нежных и ненавязчивых снов. Последнее, что я чувствую,— как Рапунцель поправляет подушку и укрывает мне ноги покрывалом.

Через час девушка разбудила меня:

— Всю красоту пропустишь.

И мы любовались, как облака расступаются и обнажают склоны Фудзи-сан. Мы приближались к Японии. У Рапунцель, которая теперь просила звать её Рико, была сотня дел, которые она успевала делать одновременно; не снимая кимоно, она приготовила всем кофе и завтрак, попутно повторяя фразы на среднеяпонском языке, заучивала наизусть список всех наложниц Иэясу, проверяла десантное оборудование и ругалась на биолога, который проспал; он виновато, но благодушно оправдывался, изредка кидая на меня тревожные взгляды, а мне было смешно и сонно. Капитан основательно восседал посреди кают-компании, а корабельный кок изучал японскую кухню — ему только что пришла в голову эта мысль. Он экспериментировал, морщился, снова экспериментировал, а потом принёс нам поднос с ужасающими яствами. Никто не стал есть крошечных живых осьминогов в соке из стеблей бамбука; и хорошо, что Рико успела с утра напечь пирогов. Чай, правда, мы выпили, чтобы не обижать кока, но даже чай был похож на ячменную похлёбку. Зато спать сразу расхотелось.

Рико собиралась остаться в Японии на несколько дней. А мы, чтобы не терять времени, отправились в Каракорум — капитана искренне интересовало происхождение небольшого народа, говорящего на языке со смешным названием «бурушаски».

…Ранним утром я проснулась, завернулась в рубашку и отправилась в камбуз выпить воды — сонный кок, Равай Лук Тороз, внимательно рассмотрел мои голые ноги и подал мне кувшин с водой.

Напившись, я побродила по кораблю, выглянула с террасы, полюбовалась долиной, залитой сизым туманом. Потом поняла, что Лизы нигде нет. Мне с кем-то хотелось поделиться красотой; кок для этого не годился — он уже увлечённо изучал индийские специи; а биолог Саол… Пусть ещё поспит. Кок сказал про Лизу, что она ещё затемно куда-то ушла.

Я тоже собралась и вышла прогуляться.

Девушку я нашла не сразу, но увидела издалека. Она стояла на вершине холма, у самого обрыва, и смотрела на долину. Всё было залито синим утренним светом. И неожиданно я подумала, что слишком легко привыкла к тому, что вчера я была в древних Афинах, сегодня хожу пешком по взгорьям, на месте которых через несколько столетий будет Пакистан, а несколько часов назад я провожала глазами закатные огни Эдо начала семнадцатого века.

Я увидела Лизу со спины — в неизменной шапочке, в обычном платьице, с босыми ногами. Ветер трепал подол платья, но она словно не чувствовала этого. На мгновение мне показалось, что она превратилась в статую. Это было и немного жутко, и приковывало к ней внимание. Ветер дул ей в лицо, и волосы парили в полутора метрах над землёй почти горизонтально; потом Лиза медленно повернула голову вправо, и в этот момент ветер стих и снова порывами бросился ей в лицо; я непроизвольно подняла руки к волосам, поправить заколку. Лиза села прямо на землю, отвернувшись от ветра, и ветер тут же сменил направление почти на противоположное, снова нервным дыханием обжигая её лицо — я это чувствовала; не выдержала и подбежала к ней.

— Я его как будто вижу,— пожаловалась она.— Ты почему босиком? Тут холодная земля.

— Ты про ветер? Как ты его можешь видеть?

— Да. Так почему?

— Я не боюсь простудиться,— улыбнулась я.— Да ты и сама босиком.

— Я так лучше чувствую,— серьёзно ответила девушка.— Как я его могу видеть?... Да просто как будто ищешь звёзды на небе вечером, и пока не увидишь одну, не успокоишься, даже шея затекает смотреть. И с ветром так же: верчу головой, пока не увижу, откуда он сейчас будет дуть. А на ощупь я лучше вижу, всем телом. Это странно так.

— Не то слово,— кивнула я.— А на что он похож, когда его видишь?

— На поезд, который на тебя несётся, а тебя привязали к рельсам,— вдруг рассмеялась она.— Но это не страшно, а любопытно, и хочется экспериментировать. Я почему-то стала чувствовать, как растёт трава. И вообще много что. Смотри на ту вершину.

Я замерла, и через несколько мгновений вершина горы, на которую показала Лиза, начала освещаться нежным утренним светом. Первый тёплый оттенок за утро, не считая красной шапочки.

— Идём завтракать?

Я кивнула.

— Ты знаешь,— сказала я девушке на обратном пути,— я сначала подумала, что ты управляешь ветром.

Она снова засмеялась:

— Не знаю, зачем, но было бы здорово.

Рико вернулась этим же утром и сказала, что сёгун подарил ей маленький керамический чайничек из своей коллекции. Придворные дамы обзавидовались, а пара самураев от осознания недостойности своих ничтожных жизней по сравнению с великим даром хотели совершить сэппуку, но сёгун не разрешил: ему хотелось спокойно позавтракать. Мы пили втроём рассветный чай, а кок ворчал, что мы наследили в камбузе, но достал электровеник и начал покорно подметать сам.

— Не ворчи,— сказала ему Рико. Она же Юлия, Василиса и Рапунцель.— Я для тебя кое-что принесла.

Девушка, так и не снявшая кимоно, вынула из-за пазухи крошечную сумочку и стала извлекать из неё вещи: фотоаппарат, немецко-японский словарь, термос с чаем, какие-то монгольские украшения…

— Куда же я её подевала? — озадаченно проговорила она.

— Кого? — не выдержал Равай Лук Тороз.

Бережно-бережно девушка достала со дна сумочки плошку с землёй, из которой неловко, словно пытаясь спрятаться, торчала веточка — ещё мокрая и пахнущая прудом.

— Смотри,— негромко сказала Рико.— Её зовут Наоко.

На веточке, рядом с крошечным зелёным листком, притаилась улитка — такая маленькая, что её можно было принять за цветное пятнышко. Кок осторожно взял плошку и поставил её на одну из своих могучих ладоней; и стал рассматривать улитку, затаив дыхание.

— И не смей готовить её на ужин!