Путь простого солдата

Как-то меня послал министр с двумя сундучками драгоценностей и письмом к царю на Уруштину. Тамошний царь был довольно непокорного нрава, и не было никакого резона ещё и с ним войну затевать. Подарки — дело хорошее, я своей Илейне частенько старался подарки делать. Во избежание и для поощрения.

Я собрался и пошёл. Не помню, сколько мне вёрст сказали, то ли сто, то ли сто тысяч, но шёл я немало, иногда ехал — добрые крестьяне подвозили, особенно если им не сообщать, что министерский гонец. Ел в придорожных корчмах, пил где придётся, ночевал, где ночь застанет. Но дошёл, что радует.

К царю меня пускать не хотели. Сказали:

— Давай сюда сундуки и письмо, и тихонько задним двором себе ступай обратно.

Ну а что, я их понять могу, сменного белья и французской воды у меня с собой немного запасов было. И от разбойников раза три отбиваться приходилось, тоже чистоте и опрятности не способствует. Но настойчивости у меня гораздо больше, чем батистовых платков, так что сам здешний царь выглянул посмотреть, что за драка на крыльце. С сапогом в руке, лицом похож на головку чеснока, и усы как у кота. Я отрапортовал, откуда, куда, зачем. Царь смеялся, повелел сводить в баню и потом — на приём к нему.

Баня здешняя, я вам скажу… Данте, не иначе, сюда нарочно ездил, сцены из ада и чистилища пореалистичнее написать. Я уже закипел, протушился и насквозь себя виден стал, а они орут:

—Поддай! Поддай жару!

Ну, поддали. Душа моя на некоторое время переместилась за пределы парилки и, погоняемая взмахами веника, побывала в Эмпиреях, видела висячие сады Семирамиды и арапских гурий (на картинках видел, так что сразу узнал по незначительному присутствию одежды), потом вернулась и, затаившись, смотрела, как бородатые мужики вокруг сидят, пьют чай из блюдец и довольно кряхтят загадочное:

— Эх, паря!

Как-то после бани я быстро наловчился на здешнем наречии говорить.

Повели к царю. Царь одобрил:

— Теперь не воняешь. Идём в залу.

Там чинов, генералов и придворных дам… В общем, хорошо, что я баньку принял. Ощущал себя человеком, только похудел на три фунта разом.

Я доложился сначала на своём языке, с переводчиком; потом, как умел, на здешнем. Благодарили, сказали, что приготовят ответную эпистолу, а пока могу есть и веселиться. Едят тут ещё неистовее, чем парятся. А пьют вообще запредельно. Пьянеют, конечно, тоже, но размашисто — то трезв и находчив на протяжении пятнадцатого ковша, то вдруг громко складывается под стол и дальше ночует там. Столы с едой такой длины, как мы по утрам в полной амуниции из казармы до лесов бегивали. Всё попробовать — взорваться можно.

На третий день меня растолкали и сказали, что эпистола готова.

Царь спросил, ждёт ли меня кто. Кроме министра. Я ответил:

— Ждёт, а как же, любимая моя, Илейна. Скучает, наверное.

— Держи гостинец для неё,— вдруг говорит царь, протягивает мне золотистый медальон на тонкой изящной цепочке. Я спрятал его так, чтобы самому при случае не найти. Поблагодарил за гостеприимство, сказал, что таких бани и блинов больше нигде не отведывал, а водочка под икру баклажанную весь мой ревматизм излечила.

И пошёл.

Обратный путь был худ. Зарядили дожди. Я проходил мимо телег, увязших в грязи по самые оглобли. Кабаки закрывались по причине нерентабельности. Пару раз удалось заночевать в домах, где топили баню, и это было блаженство — куда там гуриям.

Но снова дошёл, дни уже бросил считать, была глубокая осень, а я невзрачен, разве что при сабле и ценной эпистоле. Был вечер, и я сначала заглянул к себе в село, всё равно министр уже не в присутствии. Слышу родной звонкий смех, а вместе с ним — густой мужской голос. И как-то горько мне стало до такой степени, что подумал: обоих зарублю, сил моих больше нет. И пошёл на негнущихся ногах на голос.

Илейна моя тонула в объятиях какого-то переростка с буйной растительностью. Я вытащил саблю и предупредительно выругался. Илейна отскочила, а великан насмешливо на меня смотрит, вроде как что делать дальше будешь. Роста я и правда не самого выгодного.

Но утренние марш-броски и бои пара на пару не прошли даром. Вскорости переросток лежал на земле брюхом книзу, а я, свирепея, спрашивал, что ему отрубить: руку, чтобы не вёл себя как вор, или что ещё, чтобы не зарился на чужих девушек. Выбор был невелик, и былинный богатырь позорно заплакал и выбрал руку. Терпеть не могу слёз, ничьих. Сразу размягчаюсь сердцем от них.

И тут Илейна голос подаёт, выдумщица:

— Это ведь брат мой, давно не виделись, только приехал.

Я тоже с выдумкой:

— Как батюшку с матушкой у неё зовут?

Переросток мычит, назвал имена «Йоган» и «Марья».

— Ага, только все знают, что Илейна сирота, сама своих родителей не помнит,— сообщаю я.

— Дурак, я же тебе сразу сказала,— отчётливо молвила девушка.

В знак добродушия я обкромсал ему богатую растительность, а на лбу лезвием выгравировал три буквы. «Вор». Ничего, заживёт.

И ушёл. Не стал даже смотреть на них. Что-то там вслед она мне говорила, но мне уже всё равно было. Горько только до невозможности, в горле горечь чувствовалась.

Заночевал у реки, в орешнике. Там густые заросли, тепло, и даже моросящий дождь не чувствовался. В бок что-то упёрлось. Я достал медальон, царский подарок для невесты. И тут ещё горше стало, хоть вой. Размахнулся и утопил его в реке. Тут же пожалел, но как-то легче стало. Уснул сразу же, и снилась мне чертовщина, словно рыбачил, поймал золотую щуку, а она мне медальон отдала, а потом спать уложила. Ещё во сне я понял, что захворал всё-таки. Ну да не в первый раз. Баньку бы только найти…

Я проснулся, и увидел сказочное. На пролеске, озарённая солнцем, сидела милая босоногая девушка, подвернув подол богатого платья, и варила уху. Я, млея, любовался, делая вид, что сплю. Туфельки её, каких я ни на ком не видел, стояли рядом. И ещё чёрный саквояж поодаль. В руке я сжимал медальон, который, точно помню, швырнул в реку.

Красавица улыбнулась мне, подошла лёгкими шагами и потрогала лоб шёлковой ладонью.

— Уже легче, а то ночью бредил, что медальон утопил, пришлось плавать и искать.

Слов у меня не находилось, поэтому я улыбался и всё порывался встать, но девушка строго уложила меня и принялась кормить ухой. Было горячо и, кажется, вкусно, но передо мной были такие красивые руки и колени, что остальные ощущения и воспоминания притупились.

И тут у меня пелена с глаз падает. И я спрашиваю:

— Ты тоже практикантка?

Она улыбается, кивает на саквояж и отвечает:

— Как видишь. Надо же, как ты в образ вжился.

Я потряс головой:

— И что, практика уже заканчивается?

— Да, сегодня. Примерно через пару часов пришлют машину времени, так что через полчаса выдвигаемся, чтобы успеть.

— А как же…

Девушка рассмеялась:

— Эпистола? Я её отправила с электроголубем, да там и ничего важного, обычные слова благодарности и уверения в содружестве. Да, меня Катя зовут.

— Меня Славка. Очень приятно. И спасибо, что накормила, очень вкусно.

— Ага, только ты всё время мои ноги разглядывал. А я провалилась под воду, когда брод искала, туфлей запасных у меня уже нет.

— Не простудись сама.

— Спасибо! Я уже тоже профилактику провела, ударную. Ничего, дома долечишься. Да и тепло ещё пока, это ты после дороги измождённый.

Через полчаса я и в самом деле почувствовал себя лучше; мы собрались, я отыскал свой саквояж в зарослях, и мы пошли к месту приземления.