Посторонним вход воспрещён. Часть 2

Семнадцатилетнюю красавицу звали Дуней.

— Дуня,— повторил Руслан.— Дуняша.

Дуня была очень смешливой девчонкой в лёгком ситцевом платье, стареньком, но всё ещё синем. Она развесила всё постиранное бельё, заняв весь двор влажными парусами неведомых корветов и каравелл. Рассказала попутно про все прочитанные книжки Каверина и Грина. Прячет их под подушкой и матрацем, чтобы никто не нашёл: спать неудобно, но не читать уже никак.

Распахивая глаза так, что в них отражался весь парусный двор, рассказала, как прошлой неделей у неё ночевала дома кладоукладчица, таинственная женщина двадцати семи лет, тоже в джинсах и в клетчатой рубашке; застенчиво, но внимательно щупала ткань Людмилиных джинсов, вздыхала мимолётно, так, чтобы во вздохах чувствовалась тоска по Америке, и угощала пирожками с вишнёвым вареньем.

— Про кладоукладчицу расскажешь? — попросила Мила.

До заката слушали про кладоукладчицу. Дуня, пока занималась домашним хозяйством, тайком подрабатывала Шерлоком Холмсом, поэтому даже цвет носков кладоукладчицы Софьи не остался для гостей секретом; старательно рассказала про её карты странствий, впечатления о дорогах и варениках, утренние привычки и поиски клада.

Напившись чаю до опасного предела, спать легли все втроём, у разных стенок — Руслан заснул мгновенно, а Мила тихо думала, стараясь не разбудить остальных. Дуня долго не выдержала, оглушительным шёпотом начала расспрашивать девушку обо всём подряд. «А трусы в земляничку, мне не показалось?» Милу душил смех: «В земляничку». «Турецкие или наши? Где достала?» — «В следующий раз привезу тебе такие же». «А можно ещё… Ой, прости!»

Мила достала телефон и включила тихонько песню Ланы Дель Рей. Дуня мгновенно и неслышно, как ниндзя, переместилась поближе и жадно рассматривала чёрный кирпичик, издававший музыку. «А у меня радио тут никогда не ловило, а у тебя даже антенны нет».

— Знаешь.

Чуткая к интонациям Мила встрепенулась.

— Я ведь давно ничего подобного не видала,— вполголоса сказала Дуня.— Раньше из будущего много кто здесь бывал. Наташа-прогнозист, Катя со Славкой, студенты, и ещё эта девочка-пришелец. Ну и Линда.

Мила покосилась на Руслана и спросила:

— Ты этот спектакль для него разыгрывала?

— Для всех. Я тут работаю, ну и вжилась в роль.

— Из какого ты века?

— Не поверишь.

Мила улыбнулась в темноте, но Дуня почувствовала:

— Не смейся. Из двадцать первого, как и ты.

— Так.

Дуня вскинула на неё огромные глаза.

— Идём прогуляемся.

Дуня кивнула, легко поднялась — она вообще всё делала легко и быстро: ужин для тоскливых от усталости и голода гостей соорудила за считанные минуты, приказала приметные кроссовки и туфли снять и спрятать, Руслана снабдила сапогами, в которых тот мучился и обрёл кавалерийскую походку. Постирала пыльное, спрятала Людмилин рюкзак под грудой одеял; показала, где искупаться и вообще; Мила успевала только удивляться, на большее не хватало сил.

Дуня была хозяйкой крошечного дома на краю села; с соседями не была сильно разговорчивой, но всё про всех знала. Помимо платья, носила сумку через плечо, две косички до лопаток и веснушки. Башмаков не носила: Мила подумала было, что хозяйка в серых носках, но это просто пыль покрывала её ноги. Дуня ходила босиком словно по тропическому пляжу, беззаботно и стремительно, Мила едва поспевала за ней по усохшей пыльной дороге, щедро и хаотично сдобренной щебнем, то и дело сбивая пальцы о камни, стекло и сухие стебли.

— Как ты это делаешь?

— Мне Линда подарила покрытие. На ноги разбрызгиваешь из флакона, вообще не чувствуешь кочек и холода.

— Линда.

— Ага. Из двадцать пятого века. Правда, она говорила, что покрытие не пачкается. Но у меня не работает. И рвётся быстро, как колготки на корпоративе в новогодние праздники.— Девушка достала крошечный флакон и протянула его спутнице.— Встряхни и от коленей вниз разбрызгай, на подошвы тоже.— Мила послушалась. Дальше стало идти гораздо проще.

— А кем работаешь?

— Историком. Собираю правильную историю. Я жила в такой же деревне, но в две тысячи двадцать седьмом. За полвека там ничего не изменилось. Всё так же — ванна в основном в реке, душ под дождём, а туалет везде, магазин работает два раза в неделю, когда хлеб завезут, а сбежать оттуда не на что и не на чем. Оставалось учиться, пасти коз и мечтать.

— Спартанцы.— Дорога закончилась, и девушки стали спускаться по сухой траве к реке.

— Не говори. В шестнадцать лет в моей жизни появилась Линда. Она ниндзя, только из будущего. И не из Японии. Обычная русская девушка две тысячи четыреста восьмидесятого года рождения. Она сильно поранилась, я её прятала и лечила. Потом мы ремонтировали её шкаф, в котором она сбежала из своего времени. Оттащили его к болотам… Представь, мне шестнадцать было, ей двадцать один. Она, конечно, инструктор по боевым искусствам, но всё равно. Вдвоём дотащили… Всё, пришли.

Река тихо плескалась и близоруко щурилась бликами от луны в облаках; несколько шашлычных кирпичей на песке — узкая отмель, растворяющаяся в темноте. Ветер налетал порывами, трепал волосы у Милы и играл смешными косичками у Дуни.

— А Дуня — настоящее имя?

— Ага. Авдотья. Так странно. Мне казалось, никого больше не встречу со своим именем. А тут в селе — ещё четыре Авдотьи и мифологическая баба Дуня, приходящая в полнолуние.— Девушка села на песок, скрестив ноги, расплела косички и, повозившись, улеглась на спину.

— Сейчас как раз полнолуние.— Мила устроилась рядом, сев по-турецки и одёрнув подол синей юбки в горошек — одолжила.

Дуня рассмеялась:

— Да, но она всё равно мифологическая.— Помолчала и подумала.— Так вот. Линда меня позвала с собой, работать историком. Сама, правда, сейчас где-то в Греции. Ещё до конца лета я тут побуду, с месяц, потом сбегу дальше.

— Кстати, мы тоже в Древнюю Грецию собирались. Но шкаф потеряли.

Дуня смеялась так, что чуть не свалилась в реку:

— Я понимаю,— она всхлипнула от смеха,— шкаф такой мелкий и неприметный.

— Вот ты смеёшься,— Миле было немного обидно, что над ней смеются, но это было заразительно, уголки губ сами разъезжались в стороны.— Да ну тебя! Пойдём купаться.

— Пойдём.— Дуня тут же вскочила, сбросила с себя всю одежду — кроме платья, правда, на ней ничего и не оказалось, и с разбегу подняла фонтан брызг; Мила, вдохнув и не выдохнув, лишь заметила, как луна тёплым лезвием скользнула по худенькому телу девушки, как мокрые волосы тут же прилипли к лопаткам, а узкие бёдра, как у подростка, тут же скрылись в чёрной металлической воде. Подумав — почему бы и нет, Мила стащила тонкую кофту и юбку в горошек, аккуратно сложила на песке рядом с зарослями рогоза, расправила платье Дуни. Поправила трусики — белые с красными земляничинами — улыбнулась, вспомнив недавний разговор; придавила одежду плоским камнем и вошла в воду. Ночная вода оказалась на удивление тёплой — неторопливо, наслаждаясь ощущением; пару раз поскользнулась — дно было в рытвинах и вязком иле, усеяно мелкими камнями, впивавшимися в ступни так, что от неожиданности поджимала пальцы на ногах и тихо ругалась; потом мягко скользнула вперёд и поплыла догонять Дуню, которая дурачилась где-то посреди узкой реки. От ветра ныряли на глубину; лёжа на поверхности воды и чуть шевеля руками и ступнями, говорили, пока хватало сил.

Тракторист, почётный землепашец, худой и нескладный, жилистый и с удивительно сильными руками, безнадёжный фантазёр Семён Тарасов, мужчина лет сорока, шёл вдоль реки. Дорога была относительно прямой, насколько позволяли места, привольные и буйные; но душа Семёна сегодня была гармонью, раздвинувшей меха на ширину необозримую, и казалось ему, что он знает будущее, видит все звёзды и слышит русалочий смех.

— Медведица,— сообщал он пустынной округе. Все спали или пытались. Семён временами исполнял песни, скорее громко, чем складно.— Большая, Малая, Средняя и ещё какая-то. Какая, спрашивается? — Он остановился и прислушался.— Да никакая.

Поднялся порыв ветра, и Семён обнаружил себя где-то у края дороги, где рос ковыль, горизонтальным и плачущим от растроганности — так хорошо ему стало. Через каких-то десять минут он сумел подняться, припоминая весёлый вечер. Сначала с мужиками пили, пока губы не онемели, но долгожданный хмель никак не приходил. А всё потому, что Николай набирался храбрости, хотел идти к смешливой и красивой Дуне свататься. К полуночи Николая отнесли спать, друзья разбрелись к жене и в поля, и Семён тоже отправился домой, но не на северо-запад, как обычно, а строго на юго-восток, поэтому и путь получился более долгим, чем обычно.

Только вот русалочий смех и чистые девичьи голоса никак не утихали, словно ветром доносило их с реки. Мечтательно улыбнулся Семён выглянувшей луне, с новым порывом ветра остановился — синей тряпкой в горошек накрыло голову и лицо. Старательно освободился, зашвырнул тряпку в заросли рогоза и побрёл дальше, напевая что-то про калифа-аиста.

Девушки, выбравшись из воды, деликатно старались не смотреть друг на друга, одеваясь; только юбку в горошек едва нашли — унесло ветром почти к воде. Потом Мила, щурясь в неверном свете луны, прочитала инструкцию по применению на флаконе с покрытием и научила новую подругу пользоваться им правильно. Дуня очень смутилась: «Ну кто же читает инструкции, прежде чем пользоваться?»

Утром Руслан проснулся разбитый и небритый; спать на дощатом полу с непривычки было странно, снились русалки и трактора, исполняющие переливчатые песни. Чай с пирогами, впрочем, был уже готов. Свежие и бодрые девушки шептались о своём; Руслан, наскоро позавтракав, отправился было искать шкаф с машиной времени, чтобы двигаться дальше в глубь веков, но Мила привычно пнула его ногой под столом:

— Не торопись. Вместе пойдём.

Правда, не сильно пнула, пожалела. Смотрела смеющимися глазами так, что Руслан вдруг смутился и незаметно провёл по лицу ладонями и ощупал одежду: всё ли на месте. Это, конечно, не укрылось от цепких глаз Дуни, она фыркнула и убежала снимать с верёвок высохшее бельё, стуча голыми пятками, подозрительно чистыми.

…День назад, отправившись в шкафу в Древнюю Грецию, Руслан и Людмила после короткого полёта неожиданно обнаружили себя посреди холмистой пустоши, недалеко от какой-то крошечной деревни. Основательно перепачкавшись в сырой траве, долго бродили и искали шкаф — не понимая, где и в каком году оказались. Руслан ворчал о том, что он же говорил, что шкаф неисправен, а Мила, покусывая нижнюю губу, ёжилась от свежего воздуха. Накрапывал летний дождь. Через два часа махнули рукой и постучались в дверь небольшого дома, того, что оказался ближе всего. Дверь открыла молодая босоногая девушка со смешными косичками и в простом ситцевом платье. «Какие чумазые!» — протянула она, но тут же развернула бурную деятельность и устроила путников у себя. Сказала, что утро вечера мудренее.

— Шкаф в другом месте,— объяснила Мила.— Дуняша рассказала, где его видела.

— Она что, что-то знает? — встрепенулся Руслан.

— Нет, что ты.— Девушка поджала губы, чтобы не засмеяться.

— Опять ощущаю себя так, как будто все вокруг всё знают, кроме меня.

— Это по утрам часто так бывает, когда не выспишься.

Переодевались в зарослях ивняка на болотах. В шкафу переодеваться не рискнули, чтобы случайно не задеть ничего. Руслан переоделся мгновенно и всё норовил завести с Милой какой-то разговор, чтобы удобнее было за ней подглядывать, а Дуня смеялась и пыталась оттащить его от шкафа, за которым пряталась Мила.

— Рубашку порвала вчера,— Мила вышла, одетая, и показала разодранный на локте рукав.

— Давай сбегаю, зашью,— предложила Дуня.

— На обратном пути,— улыбнулась Мила.

Руслан подозрительно смотрел на обеих:

— Вы хотите сказать…

Мила приложила палец ему к губам:

— Дуняша нас прикроет. Залезай. Всё готово?

Дуня обняла Руслана и — крепко — Милу:

— Через сто шестьдесят лет будет сильно трясти, советую сидеть на полу — это отголоски исторических событий. Держитесь крепче, можно друг за друга.— Она посопела носом и сжала губы, чтобы не смеяться, но всё равно губы предательски складывались в улыбку.— Она затолкала Руслана в шкаф и, поцеловав Милу в щёку, развернула её за плечи.— Может, увидимся, если…

Но тут шкаф загудел, и дверцы резко захлопнулись. Мила гадала, показалось ей или нет — на глазах у Дуни в последний момент заблестели слёзы.

— Первые двадцать лет, как обычно, будем ползти, как улитки,— сказала Мила и, насколько позволяло место, вытянула ноги, сев на полу.

Руслан осторожно уместился рядом.

— Расскажешь? — спросил он.

— Твоя фамилия ведь Смирнов-Залесский?

Он поражённо посмотрел на неё — глаза привыкли, темнота в шкафу уже не казалась абсолютной.

— У Дуни тоже такая фамилия,— спокойно продолжала Мила.— География, перемещения, общие родственники…

— Она…— Руслан сглотнул, закашлялся и продолжил: — Моя бабушка.

Мила кивнула.

— Прабабушка. Прабабушка твоей прабабушки.— Она неуверенно усмехнулась: — Индийские фильмы. Родимого пятна не хватает.

— Почему она не сказала?

— Что? «Внучек, я пирожков напекла, не отпущу, пока ты не наберёшь нормальный вес — центнер или полтора»? — Мила, шамкая и шепелявя, настолько искусно изобразила интонации Дуни, что оба рассмеялись.— Эта милая бабушка сейчас младше тебя. Родилась на десять лет позже меня. Кроме того, правнука своего она сегодня видела первый и последний раз в жизни.

— Но всё равно, откуда вы это узнали?

— Она историк, Руслан. У неё в сундуке под вязаными кофтами и валенками лежит два мощных компьютера, которые ей привезла некая Линда из двадцать пятого века.

— Я хотел бы сказать, что запутался, но пока нет.

— Смышлёныш.

— Не издевайся,— Руслан хотел легонько ткнуть девушку пальцем в бок, но она неожиданно крепко прижалась к нему, обняв руками за шею. Руслан, оторопев и забыв дышать, всё пытался придумать, что можно сказать в этой ситуации, и вообще — нужно ли что-то говорить, но девушка прошипела:

— Держись крепче, сто шестьдесят лет уже прошло.

Тряска и в самом деле оказалась неимоверной. Руслан, упершись ногами враспор, крепко держал девушку, прижав к себе, а она, насколько могла, спиной упиралась во что-то мягкое, что висело на вешалке в шкафу, а коленями — частично в дверцу, а частично в Руслана. Огни на пульте то гасли, то неясно загорались вновь, и казалось, что конца грохоту и скрежету не будет,— Руслан исхитрился и зажал девушке ладонями уши — правда, ненадолго,— и девушка успела благодарно блеснуть глазами, и в этот момент скрежет превратился в душераздирающий свист, тряска прекратилась, и шкаф, кувыркаясь, нёсся куда-то; Мила прикрыла глаза, а пришла в себя лет через шестьсот, когда полуденное солнце светило в приоткрытую дверцу. Воздух был густым и горячим, но он был, и царила тишина, разбавляемая пением птиц где-то неподалёку. Мила выбралась из шкафа и тут же села на траву: ноги от перенапряжения не слушались.

Руслан стоял на коленях и вытирал окровавленные ладони о траву. Мила, заметив это, вскрикнула, вскочила и подбежала к нему:

— Сильно поранился?

— Слишком сильно упирался под конец, когда ты отключилась.— Он попытался улыбнуться, но чувствовалось, что сил у него не слишком много.

Девушка на ощупь откопала в тёмном шкафу свой рюкзак, достала влажные салфетки, пластырь и йод, обработала Руслану руки, усадила так, чтобы он мог прислониться спиной к шкафу, и сказала:

— Доверься мне.

После чего стала кормить его с рук Дуняшиными пирожками.

— Бабушкины пирожки,— жуя, проговорил Руслан.— Впервые в жизни.

— Бабуфкины! — передразнила его Мила.— Не болтай с набитым ртом. Тебе надо восстановить силы.

Ей очень хотелось сказать, как она благодарна ему за то, что сама осталась без синяков и ссадин, не оглохла от грохота и даже почти не испугалась, но нужные слова не находились, она от этого сердилась на себя и почему-то на Руслана, сердито кормила его пирожками и поила чистой водой, сердито зашила рубашку себе и порванные на колене светло-оливковые штаны Руслана.

Надев штаны, Руслан подошёл и обнял её. Сразу стало как-то легче, и Мила даже позволила себе немного поплакать от облегчения, пока молодой человек гладил её по волосам.

— Как ты думаешь, где мы? — спросил он.

— Верхненемецкие земли, примерно тысяча двухсотый год.— Она осторожно отстранилась и решила поесть сама: после переживаний и падения во времени голод давал о себе знать.— Тут пробудем ещё часа два, потом уже почти без остановок до Афин седьмого века до нашей эры.

— Понял, спасибо. Прогуляемся? Никогда не был в Германии.

— Это не очень Германия, это ничейная территория между тремя княжествами. Рейнские земли, Трир, всё такое. Гулять мы не будем. Через несколько минут, максимум через полчаса, тут будет целая кавалерия. На заставе в одном из княжеств нас заметили. Ты хорошо знаешь верхненемецкие диалекты начала тринадцатого века? Ну, чтобы вести переговоры и объяснить, кто ты и откуда.

— Не очень,— признался Руслан.

— Я тоже. Поэтому маскируем шкаф ветками, прячемся в нём, сидим тихо, не дышим часа полтора, и если очень повезёт, то нас не заметят.

Шкаф заметили в последний момент. Мила, истекающая потом, изо всех сил старалась дышать неслышно; Руслан задеревенел и мечтал только пошевелиться, но вместо этого дышал через живот, пытался унять головную боль от духоты и запаха прелого дерева; и в этот момент в дверцу ударили чем-то тяжёлым. Раздался треск и скороговорка на отрывистом языке, ни слова из которого Руслан с Людмилой не поняли; треск раздался снова, по лицу Милы скользнул луч света, и в это мгновение треск превратился в ровный гул, наступила привычная и успокаивающая темнота, и Мила достала рюкзак с водой и провизией. Ещё несколько веков они нервно поедали остатки пирожков, потом Мила потребовала, чтобы Руслан отвернулся, разделась и вытерлась влажными салфетками, а Руслан, убеждая её, что в темноте всё равно ничего не видно, при слабом свете мигающих надписей на панелях тайком разглядывал гибкую фигурку девушки, вытирающую плечи, живот, бёдра и ступни салфетками. Впрочем, воображение с удовольствием восполняло недостаток освещения. Девушка оделась до конца и объявила:

— Следующая остановка — Древний Китай, второй век до нашей эры. Пристегните ремни, не бегайте по салону и крепко держите маленьких детей.

— Почему Китай? — Руслан чуть не поперхнулся.— Мне всегда казалось, что Китай чуть дальше от Греции, чем, например, верхненемецкие земли.

— Это просто остановка нужна в тот момент, когда Земля повёрнута не тем боком,— растолковала Мила.— У тебя фотоаппарат с собой?

Руслан помотал головой:

— Отклеился, когда мы в семидесятом году приземлились без шкафа.

— Вот расстройство. А я так хотела пофотографироваться на фоне китайских пейзажей. Ладно, всё равно остановка минут на десять, не дольше. Может, где-то на месте найдём камеру?

— В древнем Китае не было фотоаппаратов, насколько я помню.

— Не факт.

— Если кто-то не пронёс под полой.

— Пронес,— доверительно сообщила Мила.— Пронесла. В рюкзачке. Не такой крошечный, как у тебя. Но и потерять сложнее.

— Я уже убедился, что твой рюкзачок полон приятных тайн. Гастрономических, медицинских, фотографических. Каких ещё?

— Сама не знаю,— улыбнулась девушка.— Сложила всё, что под руку попалось.

Шкаф ласково тряхнуло, и Мила с Русланом вышли на свежий воздух.

Стояла ранняя осень, и снаружи, действительно, было очень красиво. Шкаф почти ровно стоял у подножия невысокой горы, которая стояла у подножия горы повыше, а внизу, насколько глаз хватало, тянулись долины, леса, невысокие горы, и головокружительный обрыв был метрах в пятидесяти от шкафа.

Мила снимала, пока в камере не села батарейка. Упросила Руслана сфотографировать её саму: сбросила кроссовки, вскарабкалась по почти отвесной скале к самому живописному местечку и села на уступе, свесив в пропасть босые ноги. Потом Руслан помог ей спуститься.

— И всё же, Мила.

— Что? — она улыбнулась ему, но Руслан был очень серьёзен.

— Я не могу понять, почему ты всё знаешь почти вплоть до минуты. Я чувствую себя немного одураченным. Или даже не немного. Ты мне не говоришь правды.

Он говорил очень спокойным, почти бесстрастным голосом, но Мила, стоя перед ним и глядя снизу вверх — он был на полголовы выше,— чувствовала волнение, которое он не сумел скрыть.

— Древний Китай — не самое лучшее место для таких расспросов.

— Почему?

— Через две минуты шкаф закроется, и мы превратимся в тыкву. А я ещё не обула хрустальные туфельки.

— Две минуты хватит.

— Нет.

Русланом овладело упрямство:

— Расскажи. А то останусь здесь.

— Как ребёнок,— вздохнула Мила.— Я же говорила: много читаю, хорошо запоминаю сны. Мне действительно снится много такого, необычного.

— Слабо верится.

Мила шагнула к шкафу и положила ладонь на распахнутую дверцу:

— Двери сейчас закроются. Осталась минута.

— Мне всё равно.

Мила набрала полные лёгкие воздуха и выдохнула. Нужно было на что-то решаться. Пятьдесят секунд.

Девушка подошла к Руслану, обвила его руками за шею и взглянула ему в глаза. Её губы были приоткрыты, и она почувствовала, как сердце молодого человека стучит сильнее, чем обычно. Он мягко положил руки ей на плечи. Двадцать пять секунд. Мила постаралась почувствовать момент, когда его тело будет податливым, выскользнула из объятий и изо всей силы толкнула его по направлению к шкафу; Руслан попытался было схватиться за дверцу, не преуспел, и Мила втиснулась в шкаф вслед за ним.

Дверцы с треском захлопнулись, и уши наполнил привычный гул.

— Кроссовки оставила. Остаток путешествия придётся босиком ходить.

— В Древней Греции всё равно не носили кроссовок, придётся тебе там что-нибудь украсть из местной обуви.

— Займёшься?

— А куда я денусь,— вздохнул Руслан.— Извини.

— Я переживала за тебя.

— Я знаю. Прости.

— Слушай. А спустя две тысячи лет археологи найдут мои окаменевшие кроссовки. Они войдут в историю, их будут возить по музеям, будут посвящать им диссертации.

— Ты хорошо о них думаешь. Особенно если кроссовки сами родом из Китая, только из твоего времени,— улыбнулся Руслан.

Девушка улыбнулась в ответ.

Через полчаса гул затих.

— Древняя Греция,— сказала Мила.— Седьмой век до нашей эры, станция Афины. При выходе не забывайте свои вещи в шкафу.

Вслед за ослепительным солнцем в раскрытую дверцу ворвались крики птиц, гулкие вздохи близкого моря, свежий запах волн и чей-то ликующий вопль.

— Я соскучилась,— сказала Дуня.— Я скучала ровно два месяца и учила древнегреческий язык. Насилу достала учебники и словари. Потом отправилась в тот же шкаф, заказала себе конечную точку на пару дней раньше вас, и вот я тут обживаюсь. Я вас не буду стеснять, но заглядывайте в гости. С меня пирожки с маслинами и что тут ещё едят. Я нашла неплохой домик у моря, совсем дёшево, познакомилась с интересными людьми. Не знаю, кем меня тут считают, но пара скульпторов уже подрались из-за того, кто первым будет делать моё изваяние.

— С косичками? — уточнила Мила, крепко обнимая её. Горячий песок обжигал босые ноги, но вместе с этим девушку заполняло ощущение какой-то неправдоподобной радости.

— Я сдерживаюсь, хожу без косичек,— объяснила Дуня.

— И как мне тебя называть? — поинтересовался Руслан. Он расстегнул верхние пуговицы на рубашке: было очень жарко.

— Только не бабулей, умоляю тебя!

— Да нет,— улыбнулся Руслан.— Я имею в виду, как тебя на греческий манер тут называют?

— Евдоксия. Через полторы тысячи лет будет очень популярное имя в этих краях. А я стала его носить ещё до того, как оно стало модным. Но для простоты, конечно, я представляюсь Артемидой.