Урок древнегреческого

— Ты повзрослеешь только тогда, когда ты по-настоящему полюбишь древнегреческий язык и начнёшь считать его красивым,— сварливо заметил пан Томек, глядя на меня.— И польский, конечно, тоже.

Я смотрел в своё отражение на парте, отполированной локтями поколений студентов, и горестно молчал. Я не понимал, как мне в жизни может пригодиться древнегреческий язык. До перерыва было ещё полчаса, красноречие пана Томека было неиссякаемым, а неведомые существа в моём животе отчётливо начинали ворчать и жаловаться на судьбу: я с утра ничего не ел.

— Давай сбежим? — сказала Катя одними губами.

Я кивнул одними бровями. Катя достала из сумочки пульт управления, набрала комбинацию, меня тряхнуло, и я проснулся.

Мерно журчал голос профессора. Профессор свободно переходил с греческого на латинский, с польского на немецкий и русский, но эта многоязыкая речь совсем не напоминала базар в летний день; скорее жужжание осы в стратегической близости от вазочки с вареньем. Катя сидела через одну парту по диагонали от меня и старательно записывала за профессором вокабулы. Если и заметила, что я уснул прямо посреди урока, то виду не подала.

Катя повернулась ко мне и спросила снова одними губами:

— Ну что? — и я понял, что первый вопрос она тоже задала наяву.

Пан Томек писал на доске таблицы спряжений глаголов в желательном наклонении. Это увлекло его настолько, что иногда он продолжал писать на стене, когда доски не хватало. Я улыбнулся однокурснице и сделал знак: пойдём. Катя тут же скинула туфли, чтобы не стучали набойки, спряталась за партой и стала осторожно продвигаться на четвереньках к выходу. Я последовал её примеру. Передо мной, словно путеводное знамя, колыхалась короткая клетчатая юбка девушки; её ноги были в гольфах, удивительно белых, словно она не встречала пыли.

На наше счастье, дверь оказалась приоткрыта, и мы, выбравшись в коридор, бегом бросились подальше, изо всех сил стараясь не засмеяться.

— Представляю его удивление,— сказала Катя,— когда он закончит писать спряжения.

Сегодня мы были его единственными студентами.

Я обулся, а Катя, держа туфли в руке, прислушалась. У неё был такой же великолепный слух, как у меня обоняние. Слух имел большее практическое применение. Например, сейчас девушка услышала что-то такое, что схватила меня за рукав, втащила вслед за собой в первый попавшийся шкаф и зажала мне рот ладошкой. Она была почти на голову ниже меня, и сейчас, в тёмном шкафу, я чувствовал себя рядом с ней значительным мужчиной, первокурсник несчастный. В темноте первокурсники всегда смелее, и я попытался было прижать девушку к себе, поцеловать и вообще дать понять, что она со мной не пропадёт. В ответ получил локтём в бок и ещё затрещину.

— Там пан Томек проходил, ты что, не понял, балбес? — прошептала она дружелюбно.— Разве я бы залезла с тобой в один шкаф…

Она не закончила фразу, потому что я ударился локтем обо что-то угловатое и твёрдое, зашипел и стал тереть руку, и в это же мгновение у меня отчаянно закружилась голова, и я схватился за девушку; а она за меня:

— Голова закружилась…

Что-то ужасно зажужжало, я хотел было распахнуть дверцу, но её заклинило, я дёрнул посильнее, и мы вывалились наружу.

На песок.

Шкаф был аккуратно запрятан в заросли какого-то тростника рядом с песчаным берегом. Повеяло свежим и речным.

Я протёр глаза, потряс головой и совершил ещё кучу действий сомнительной полезности. Катя оглядывалась вокруг настолько же растерянно. Потом она вдруг хлопнула себя по коленкам и рассмеялась:

— Знаешь что?

— Нет, конечно.

— Мы с тобой залезли в шкаф времени. Мне Наташа говорила, что в корпусе такие стоят кое-где. Я думала, это обычный шкаф, а там машина времени. А ты на что-то нажал.

— Ох!

На большее меня не хватило. Я заглянул обратно в шкаф и подал Кате её туфли: она выронила их, когда вцепилась в меня обеими руками.

— Мы же прогуляемся тут? — беззаботно спросила она, отряхивая гольфы от песка и обуваясь.

— Конечно. Только узнать бы, где мы. И есть ужасно хочется. Я с утра не ел.

— Ты обжора, ты отрастишь себе пузо, и я буду за тобой прятаться на экзамене и списывать,— сказала добрая Катя.— Но я тоже есть хочу, и это всё ты виноват.

Я изучал пульт управления в шкафу. И как я его сразу не заметил, в потёмках-то. Ничего не было понятно: безумное количество разноцветных кнопок. Потом я заметил, что одна из них нажата. На ней мелкими буквами было написано: «Древняя Греция, Афины (пригород на юго-западной стороне), 434 год до нашей эры». Я схватился за голову.

— Катя. Ты же всё за паном Томеком записывала?

— Ну… почти.

— Как будет по-древнегречески «я хочу есть»?

— Тебе бы всё про еду,— проворчала она и, подумав, ответила: — «Эго эдойми», а если очень хочется есть, то «эго фагойми». Кажется, так.

— Я тобой восхищаюсь.

— Погоди, Славка. Мы что, в Греции?

— В Древней. Четыреста тридцать четвёртый до нашей эры.

— Ты издеваешься.

— Ты меня всерьёз никогда не воспринимаешь,— вздохнул я.

— А как тебя можно,— ворчала она, забираясь в шкаф,— воспринимать всерьёз, если… Чёрт! Вот чёрт!

— Не ругайся,— миролюбиво предложил я.— Убедилась?

— Да. Вот это мы… — она замолчала в нерешительности и принялась стряхивать оставшиеся песчинки с гольфов.

— Ты хочешь сказать, не отчислят ли нас из университета за нецелевое использование дорогостоящего оборудования?

— Вы, мужчины, вообще более сильны в формулировках. Зато мы, женщины, в практических делах,— сообщила Катя и села рядом со мной на песок. Я любовался её голыми коленками.

— Давай проверим. Сможешь ли ты, практичная женщина, сейчас взять и накормить голодного мужчину?

Катя пожала плечиками, достала из своей бездонной сумочки кусок пирога и протянула мне.

— Убедительно,— кивнул я.— Но у тебя хватило совести столько времени держать его при себе.

— Ты мог бы просто сказать «спасибо»,— мягко ответила девушка.

— Спасибо, Катя. Большое. Только пирог маленький.

— Скажи,— заинтересованно спросила девушка,— а мужчины бывают до конца чем-нибудь довольны?

— Мне так нравится, как ты меня называешь мужчиной. Это прибавляет мне весу.

— Весу тебе прибавил пирог с грибами. А мужчины всегда уходят от ответа?

— Если охота подразниться, то часто.— И мне достался ещё один подзатыльник.

Я встал и подал девушке руку. Она легко поднялась, и мы зашагали, не сговариваясь, по тропинке. Я шёл позади и любовался клетчатой юбкой своей спутницы; юбка была в песке, и я предложил отряхнуть её. Катя выразительно посмотрела на меня и справилась сама.

— Знаешь,— сказала Катя.— Нам нужно раздобыть местную одежду. Если мы собираемся остаться тут подольше.

Мы как раз сели на пригорке; нас загораживали какие-то ветки с приятно пахнущими листьями. Катя сорвала листок, размяла его в пальцах и блаженно прикрыла глаза.

— Не знаешь, что это?

Я покачал головой и сказал:

— Вот там как раз сейчас одежда окажется относительно бесхозной.

В тени деревьев небольшой рощицы недалеко от берега сидели двое: скульптор и модель. Скульптор делал грубые наброски из глины, девушка долго терпела, потом начала советовать. Обрывки фраз доносил до нас ветер. Катя нахмурилась, пытаясь разобрать, но потом тихо рассмеялась:

— Она ему говорит, что фигурка из глины выглядит как сытая корова. Только хвост не на том месте.

— А он ей что? — спросил я.

— Погоди… Он говорит, не нравится — пусть идёт к воронам. Потому что он только начал. А она ему говорит, что он уже весь гекатомбеон «только начал».

— Гекатомбеон — это июль? — спросил я, терзаясь тем, что вообще ничего не понимаю из обрывков фраз.

— Примерно. И кусочек июня, кажется. Погоди, ты предлагаешь украсть у них одежду?!

Я уточнил:

— Позаимствовать. Мы же ненадолго.

— Ты толкаешь меня на преступление,— прошептала Катя, азартно приподнявшись, когда скульптор и модель сбросили одежду и пошли купаться.

— Да, в оригинале она поинтереснее,— заметил я, и удар локтём в бок был на этот раз заметно более ощутимым.— Ты что, ревнуешь?

— Вот ещё. Мы одежду красть будем или как?

— Это же преступление,— поддразнил я её.

— Как хочешь.— Катя снова сбросила туфли и сбегала за одеждой. Купающиеся ничего не заметили.— Я себе взяла. А ты вроде сомневаешься.

— Вот ты! Не знаю, как назвать,— возмутился я и тоже побежал за одеждой. Модель что-то заподозрила и стала показывать на берег руками; я едва успел обратно; увидев, что Катя уже успела переодеться, я испытал некоторое разочарование.

— Вообще я нарочно, а то бы ты подглядывал.

— Я так и думал,— проворчал я, хотя совсем так не думал.— Отвернись. Они там уже заметили пропажу.

— Они пока ещё далеко. Я слежу. Какой ты худой.

— Катя!

— Молчу, молчу,— она едва сдерживалась, чтобы не засмеяться, так что я едва управился с хитоном и пряжками.

Потом я приподнял тяжёлый камень, хорошо спрятанный в зарослях, и укрыл под ним одежду.

— Ты сильнее, чем я думала,— скромно сказала девушка.

— Хоть что-то от тебя хорошее. Идём, и быстрее, пока они не вышли позагорать.

Впрочем, купальщики заплыли совсем далеко, и мы спокойно пошли по каменистой тропинке.

— Брать чужую одежду вообще-то нехорошо.

Я вздрогнул. Оттого, что слова были произнесены мужским голосом, и произнесены по-гречески, а главным образом оттого, что я понял всю фразу. Катя прикрыла ладошкой рот: она всегда так делала в моменты испуга или смущения; я остановился и спросил, сам поражаясь своим знаниям:

— А вы кто?

Молодой человек лет тридцати или около того; в совершенно поношенной одежде; он сидел на камне в тени дерева, поэтому мы не заметили его сразу.

— Суократыс.— Он сказал это таким тоном, словно мы обязаны были его знать. И тут же отвернулся: мы его нисколько не интересовали.

Я пожал плечами, взял Катю за руку, и мы пошли дальше.

— Ты понял, да? — громким шёпотом спросила она у меня. К счастью, по-русски.

— Нет, а что?

— Ну, кто это был. Он даже в молодости похож на себя. Нос, и лоб такой же широкий. И губы такие… — про губы она сказала с таким замиранием в голосе, что даже я почувствовал внутри какой-то не свойственный мне укол ревности.

— Я не понимаю. Стой… Это Сократ?

Я хотел было глупо спросить, а почему он такой молодой тут сидит, но вовремя прикусил язык.

— Ну да,— смеясь, ответила Катя.— Ты проворонил важнейшую встречу в своей жизни.

Признаваться мне в этом не хотелось, поэтому я ответил, что вот снова поедем в прошлое на практику, тогда будет таких важнейших встреч хоть пруд пруди. И море разливанное. И ешь не хочу.

— Ага,— ответила Катя,— и на каждом углу тебя пачками будут поджидать великие философы. Взявшись за руки. Здравствуй, мол, Слава, давно тебя ждали все вместе, боялись пропустить.

— Твой сарказм сегодня зашкаливает. Особенно про «взявшись за руки». Смахивает на…

— А мне его жалко просто,— перебила девушка, чтобы я не развивал тему.

Я подумал:

— Ты не переживай, Катя. Ему ещё почти сорок лет жить.

— Ого, ты даже помнишь. А дату нашего знакомства не помнишь.

— А как я её запомню,— резонно заметил я,— если она состоялась в глубоком прошлом, по другому календарю, а я тебя тогда едва узнал?

Девушка только вздохнула.

— Куда мы пойдём? — спросила она.

— Затеряемся в толпе.

— Мудро.

Я приосанился.

Деревья стали редеть, шум реки совсем смолк, и неожиданно начались постройки. На пороге сидели мужчины, переговаривались на диалектах, которых не понимала даже Катя. Женщины из глубины дома говорили им что-то обидное. Дети играли на дорогах, все в белой пыли. Катя удручённо смотрела на ходу на свои ноги в открытых сандалиях: они тоже покрылись белой пылью. Девушка была такой ревнительницей чистоты, что я физически ощущал её страдания. Когда мы проходили мимо уличных торговцев, я стянул с одного лотка небольшую булку и отдал её Кате.

— Ячменный хлеб с мёдом,— сообщила она, аппетитно хрустя корочкой.— Вина бы ещё. И рыбки. Ты знаешь, что эти древние греки питаются только хлебом, водой, вином и овощами? Ну и кто рыболов, тот рыбой. А кто побогаче, те едят мясо. Вкусное, копчёное. И даже колбасу. Вот бы не подумала, что в Древней Греции есть колбаса и сосиски. А кто победнее, в пищу готовят дубовые жёлуди. Геракл, как говорят, вообще питался толчёными бобами. И ещё… кикеон. Что такое кикеон? Только древние греки знают.

— Ты откуда всё это помнишь?

— Пока кто-то спит на занятиях…— загадочно произнесла Катя.

— У него голос очень усыпляющий.

— Я шучу,— серьёзно сказала девушка.— Я просто слушаю, что говорят вокруг. А поскольку я тоже голодна, мне кажется, что вокруг говорят только о еде.

Я улыбнулся. Потом подумал и спросил:

— Ты все эти диалекты понимаешь?

— Тут их немного. Аттический, который и ты поймёшь. Минойский, лакедемонский, ещё парочка. Некоторые говорят на старом персидском. Ещё звучат два языка, один наверняка критский, но это только мне кажется. А второй… Не знаю.

— От тебя редко услышишь, что ты чего-то не знаешь,— с уважением сказал я.

Мы сели в тени колонн какого-то здания, похожего на оперный театр, и стали просто смотреть на низкорослый город и его обитателей.

— Вон, смотри,— сказала Катя,— там три Грации.— Невдалеке стояли три приземистые старушки.— Они позировали известным скульпторам, но те были слишком неторопливы. А вот Геракл.— На площадь вкатил тележку худощавый юноша.— В детстве. Над ними смеялись одноклассники, и он решил купить себе гантели.

— Выдумщица.

— История нас рассудит.

К нам подсел какой-то солдат и залопотал совсем непонятное. Я сделал вид, что к нам это не относится, но прикинул, справлюсь ли я с ним, если начнутся притязания на обладание моей спутницей. Катя ответила ему что-то очень серьёзное, и он тут же молча встал и ушёл.

— Что ты ему такое сказала?

— Что ты сын знатного горожанина из пригорода, и тут недалеко телохранители, очень нервные, поэтому ему лучше не рисковать. Я сказала это очень вежливо.

— Приедем, я тебе памятник из пирожных построю и заставлю съесть.

— Лучше из шашлыка,— застенчиво попросила девушка,— с кахетинским.

Пришлось пообещать.

Потом по другую сторону, совсем рядом с Катей, обосновался старичок в длинном заплатанном хитоне и сказал:

— Пора возвращаться.— Почему-то по-русски и без акцента.

— Пан Томек? — воскликнула Катя.

Обратно шли молча. Пан Томек всё порывался свернуть не в тот переулок или на неправильную тропинку, а когда мы почтительно поправляли его, сердился и убеждал нас, что так короче. Один раз дорогу нам преградили два подвыпивших древних грека и стали требовать кошелёк или девушку — Катю они почему-то приняли за рабыню, а всё потому, что она несла портфель пана Томека. Я не успел вмешаться, как наш преподаватель прикрикнул на пьянчужек, и они припустили, удивлённые.

— Позволю себе заметить, пан Томек,— сказала дотошная Катя,— что судя по выговору, они говорят на разговорном языке, похожем на койне, и классический язык для них — как для нас старославянский.

— Зато они испугались и сбежали,— проворчал преподаватель.— Наверное, подумали, что я официальное лицо.

В шкаф все вместе едва поместились. О том, что мы не переоделись, я вспомнил уже где-то в начале эпохи Возрождения; новое время мы пролетели совсем быстро, и над дверью зажглась надпись: «XXIII век».

— Мне выше,— буркнул профессор и нажал на какую-то кнопку. Мы с Катей едва успели выскочить, пока дверцы не захлопнулись вновь. Хорошо, что в университетском холле никого не было: вид у нас был слегка необычный. В хитонах и сандалиях нам предстояло добираться домой.

— У меня все ноги в пыли,— расстроилась Катя.— Как я на люди покажусь. И гольфы я в Древней Греции забыла, таких сейчас не купишь. Зато ты меня обещал шашлыком угостить!