Тайна хрустальной туфельки

Потолок становился всё светлее, и я могла разглядеть каждую морщинку на его уставшей побелке. Мне не спалось, а смотреть было больше некуда: стены унылого цвета, одинокий шкафчик, колченогий стул, окошко размером с чайное блюдце из магазина «Люминель» — вот и всё. Нет даже столика. В углу ещё стояли светильники, а под ворохом одежды я спрятала переговорное устройство. В этот момент оно начало издавать тихий, но пронзительный звук. Я выскользнула из-под стёганого одеяла и бросилась к своим вещам. У меня пока так и не было времени разобрать их. Я схватила переговорное устройство и, сидя на коленях, приняла телеграмму со станции. Ничего важного, просто напоминание о мерах предосторожности. Как будто я сама не знаю, проворчала я.

Только собралась положить коробочку обратно, как устройство снова запищало. Я помянула недобрым словом разработчиков, которые знали, где оно будет использоваться, но не сделали беззвучного режима. Я нажала «приём» и тут же улыбнулась: звонил милый мальчик аспирант, которому тоже не спалось. Он начал шептать мне всякие приятные вещи, и я, прислонившись к стене, слушала его, прикрыв глаза. Иногда вполголоса отвечала. Вскоре и спина, и ноги застыли окончательно — пол каменный и выстуженный, и я перебралась под одеяло, да ещё и под подушку для надёжности. Шёпотом мы сообщали друг другу всякие интересные подробности до тех пор, пока кто-то не дотронулся до моего плеча.

Я в панике отключила переговорное устройство, подскочила на постели и с облегчением увидела фройляйн Марту. Я поправила бретельку на плече. Марта сонная; она взъерошила мне волосы на голове и сказала:

— Мне почудилось, что ты с кем-то говоришь; вдруг у тебя жар, вот я и зашла проведать.

Марта ужасно добрая. И у неё самый мягкий выговор. Остальные говорили на немецком, как будто возмущённо каркали после неудачного обеда. Я человек ленивый, но деятельный; не знаю, как это во мне уживается; и хоть мне совсем не хотелось учить отделяемые приставки и сотни неправильных глаголов, но я пересилила себя. Теперь я могу говорить по-немецки и как милая молочница, когда расхваливает юному покупателю свой белоснежный товар, и как злобная старая экономка, которой из развлечений светит только угощать свою кошку килькой.

Под подушкой устройство снова начало издавать задушенные звуки, но, к счастью, в этот момент ветер захлопал ставнями и загудел в трубах. Я одной рукой на ощупь сбросила звонок, честными глазами глядя на Марту.

— Что-то пищит,— сказала она озабоченно.— Не дай боже, если летучие мыши снова завелись.

Все остальные в доме говорили как раз как старые вредные экономки. И матушка, которой я на данный момент приходилась приёмной дочерью,— и обе сводные сестры. Одна, Гретхен, пышная — как тут принято говорить, с аппетитными формами, хотя на месте мужчин я даже в период большого голода не посмотрела бы на неё: её лицо излучало бесконечное презрение к миру и любовь к себе, единственной и неповторимой. Вторая, Зольхен, наоборот, худая, длинная и нескладная, как подросток в период первых влюблённостей; боком она могла проходить в прикрытую дверь, но при этом задевала макушкой низкие притолоки.

Марта дала мне крошечный яблочный пирожок, покинула комнату и закрыла за собой дверь. С набитым ртом я позвонила:

— Юн Симао Тардис! — я специально назвала аспиранта полным именем, чтобы не расслаблялся, а принял во внимание.— Если я срочно бросаю трубку, не смей мне перезванивать.— Я представила его виноватые глаза в пол-лица и смягчила тон: — Ты не представляешь, какие тут жёсткие условия конспирации. Тут же все думают, что я обычная средневековая девушка, у которой нет счастья больше, чем выйти замуж и нарожать детей, поскорее сбежав из родительского дома. Тут даже немецких фильмов пока не показывают, потому что кино не изобрели.— В этот момент мой голос приобрёл предательскую мягкость, чем аспирант и воспользовался, тут же начав нашёптывать мне что-то, от чего я ещё глубже закопалась под подушку, стараясь поглощать пирожок не слишком громко для чувствительной аппаратуры.

Утро, как обычно, раскрасило нежным светом даже мою унылую каморку — самую маленькую комнату, зато отдельную. Матушка, пыхтя, втащила в комнату два мешка.

— Тут,— сказала она,— случайно смешали горох и фасоль. Разбери их, пожалуйста, до вечера. Фасоль в один мешок. А горох в другой. Я понятно объясняю?

Я гадала, кто бы это мог случайно сделать, поэтому не отреагировала на колкость.

— Да не разлёживайся, а то весь день проспишь! — матушка доброжелательна, как никогда. Потому что она никогда не доброжелательна.

Но вообще она права. Проспать целый день — это я могу. Учитывая, что вчера я заменяла кухарку с утра до ночи, а потом ещё мыла полы по всему дому: это я делаю каждый вечер.

Я вскочила и сделала лёгкую разминку — сёстры явно ещё спали, никто не стал совать любопытные носы, когда я отжималась от пола и бегала по стенам. Душа, к слову, тут не предусматривалось, поэтому я пряталась на заднем дворе, раздевалась и поливала себя из бочки ледяной водой, а потом, стоя голышом в лучах восходящего солнца, растиралась суровыми полотенцами. Поначалу трудно было заставить себя это делать; но бодрило на весь день. Сегодня я едва не попалась: раздались голоса, и я едва успела спрятаться; матушка, неодобрительно относившаяся к воде в целом, пришла бы в ужас, учитывая, что тут предпочитали заглушать запахи духами, а не принимать ванны. Для моего чувствительного обоняния это было большим испытанием.

Если честно, весь день перебирать фасоль с горохом мне совсем не улыбалось. Поэтому, одевшись, как подобает приличной девушке в четырнадцатом веке (безобразное мешковатое платье, плотная ткань, передник, серые чулки), я уселась перед мешками в позу лотоса, прикрыла глаза и погрузилась в медитацию. Решение должно было прийти само.

…Должно было. Но не приходило. Вместо этого перед глазами мелькали картинки с аспирантом. И вообще.

Я встряхнула головой, разгоняя неприличные мысли. Уже второй раз я на этой планете по своей же глупости. Я поступила в аспирантуру, но слишком расслабилась. Мне вежливо предложили пройти дополнительные курсы обучения с практикой на планетах с устаревшим образом жизни, а потом поступить в аспирантуру заново. Оленьи глаза Юна Тардиса, который вместе со мной слушал мой приговор, не поддаются описанию.

И вот я здесь; внимательно изучила генеалогию одного семейства, объяснила будущей матушке, почему она должна меня удочерить. Но психолог из меня липовый, так что с выбором семейства я промахнулась. Меня считали прислугой за всё, и я ждала подходящего момента, чтобы сбежать. Задание по практике было предельно ясным: выучить язык; устроиться в семью; сделать вид, что мне нравится находиться там; изучать повседневную жизнь; написать подробный отчёт. Поэтому просто так сбежать я не могла: нужно было официально остаться дочкой этой потрясающе невежественной дамочки.

Я хлопнула в ладоши три раза, чтобы сконцентрировать мысли. Помогло. Я осознала со всей ясностью, что вообще-то я девушка с другой планеты, где идёт тридцать восьмое столетие; что я умею двигать предметы на расстоянии, трансформировать надетую на мне одежду и обувь, материализовать еду из поваренной книги и делать много других полезных вещей. Я опрокинула оба мешка на пол, собралась с мыслями, и через несколько минут горох и фасоль тоненькими ручейками стали аккуратно забираться в мешки. Я задёрнула шторы, посадила рядом с мешками свёрнутое одеяло — в полумраке как будто человек сидит; согласна, уловка глупая, но умнее мне в голову ничего не пришло. После чего выскользнула через чёрный ход, с сомнением посмотрела на деревянные башмаки, но обула их. Чрезвычайно уродливое изобретение, натирающее ноги, но сейчас путь мог предстоять неблизкий, а выбора не было.

Пока у моей каморки любопытные могли слушать шорох сухих бобов, я собиралась произвести разведку. Я вывела полюбившуюся лошадку на задний двор; кучер сделал вид, что ничего не заметил. Пустив лошадь рысью, я оглядывала окрестности. Ещё позавчера я приметила вдалеке на холмах какой-то замок. Стоило наведаться туда. Но если предварительные карты не обманывали, на моём пути стоял густой лес, потом небольшое озеро, потом сложная пересечённая местность и ров перед самим замком.

Недалеко от первых деревьев я остановила лошадь, потому что увидела сказочное создание: девушку лет пятнадцати в аккуратном платьице, в ярко-алой шапочке и с белоснежным передником. В руке она держала башмачки, такие же, как у меня, но размером поменьше; на локте висела корзинка. Она вброд переходила небольшой ручей, изящно приподняв подол клетчатого платья. Я тихо достала свой шпионский фотоаппарат и сделала несколько снимков. Потом подождала, пока она остановится и обуется, но девушка, поднявшись на берег, босиком пошла дальше. Ещё несколько фотографий, и я пустила лошадку вслед за путницей; она испуганно обернулась, услышав стук копыт, но увидела меня и улыбнулась.

Мы разговорились, и девушка согласилась показать мне короткую дорогу по лесу. «Там волки, правда. Но я уже привыкла». Тропинки были странные. То камешки длинной россыпью, то хлебные крошки, то шишки под ногами, и мы по очереди вели лошадь под уздцы — сначала я научила девушку ездить верхом, и она пришла в восхищение. Под одним деревом мы увидели пару сапог и спешно ретирующегося кота, огромного, с озабоченной мордой; фантазировали, что бы это всё значило.

У меня зазвонило переговорное устройство. Моему настойчивому поклоннику было мало ночных разговоров, и я ему объяснила, что я на работе, мне некогда. Он посопел в трубку и отключился.

— А с кем ты говорила? — заинтересовалась девушка. К этому времени я выяснила, что ей шестнадцать с половиной лет, живёт она уже несколько лет как одна на краю деревеньки Ротшнапс, зовут её Лиза, а за глаза Роткепхен — я засмеялась:

— Не из-за шапочки ли? — она кивнула:

— Хочется хоть что-то красивое носить. Надоело быть серой мышкой.

Я объяснила ей принцип действия переговорного устройства.

Понимаете, в чём тут дело. Я хотела как лучше, по-сказочному. Объяснить, что внутри сидят гномики и добывают мне новости. Но она не поверила. Начала что-то лепетать про волны и недоверчиво спросила: это же по воздуху? А почему голос не слышен всем вокруг? Судя по голосу, ведь человек очень далеко, это мужчина моего возраста? Как его голос попадает именно туда, где я с этой коробочкой? Я озадаченно посмотрела на неё и принялась объяснять про корпускулярно-волновой дуализм, мгновенное распространение гравитации и символическое преобразование разных типов волн. Она, красиво приоткрыв губки, слушала меня настолько заворожённо, что я не удержалась и ещё раз сфотографировала её; после чего пришлось объяснять про распространение света, диафрагму и художественные оптические эффекты. Немецких слов не хватало, я тщательно конструировала сложные слова в восемь этажей, но, кажется, она всё понимала.

— Как бы я хотела побывать в твоём мире.

Я задумалась… Потом снова потянула лошадь за собой, и вскоре мы вышли из леса.

— Кстати,— спросила я.— А ты куда направлялась? А то меня проводила, а сама…

— Просто гуляла. Все дела по дому ещё утром переделала, взяла с собой провизии и пошла гулять. Лес уже как родной знаю.

Мы устроили привал, и Роткепхен угостила меня невероятно вкусными пирогами и мятным чаем. Я показала ей, как пользоваться фотоаппаратом, и девушка увлечённо, лёжа в высокой траве, фотографировала цветы. Я позвонила капитану на станцию.

— Капитан Ярш Тогар Лубс, разрешите обратиться. Я знаю, вы не рады меня слышать, как обычно, но всё равно здравствуйте.

— Товарищ стюардесса, хватит ерунду болтать,— дружелюбно отозвался он.— Что там у тебя?

— У меня тут девочка. Почти моя ровесница, немного младше. Её было бы любопытно свозить к нам, показать.

— Ого. Настолько перспективная?

— Вы не представляете. Я ей сейчас собираюсь рассказывать краткий курс физики времени и пространства. Ну то есть я явила неслыханную наглость взять на себя смелость…

— Крепко, крепко. Дашь с ней поболтать?

— Конечно. Только вам нужно выучить средневерхненемецкий язык четырнадцатого века по здешнему летосчислению,— невинно сказала я.

— Без проблем. Подожди минутку.— Он начал шелестеть чем-то.— Я тут словарь нашёл. Читаю. Вот, слушай.

Он без малейшего акцента произнёс несколько фраз на нужном диалекте. Я была потрясена. Иногда мне даже бывает немного стыдно, что я постоянно издеваюсь над своей командой. Над капитаном, правда, реже.

— Кэп, я восхищена.

— Как же, от тебя дождёшься восхищения. От тебя даже кофе не дождёшься.

— Кэп, вот сейчас обидно было. Как я могу принести вам кофе, если вы на орбите прохлаждаетесь, а я хожу в неудобных деревянных башмаках и круглосуточно вожусь по хозяйству, как Золушка какая-нибудь? — Я сбросила деревянные башмаки, стащила чулки и с наслаждением прошлась босиком по мягкой траве, приподнялась на цыпочках и потянулась. Роткепхен сидела рядом и листала пальцем снимки, улыбаясь. Я дала ей переговорное устройство и объяснила, что если она будет хорошо себя вести, то у неё получится побывать в моём мире.

Делая вид, что мне всё равно, я пыталась прислушаться, но всё равно ничего не услышала. Капитан, кот невозможный, что-то такое масляное вполголоса говорил моей подопечной, девушка залилась лёгким румянцем и улыбалась. Правда, положив трубку, тут же мне всё пересказала. И спросила:

— А что у вас за практика такая?

А вот это оказалось объяснить сложнее, чем корпускулярно-волновой дуализм. Под конец рассказа я вытерла взмокший лоб и предложила пойти искупаться, благо, озеро совсем рядом.

— Купаться? Целиком? — в ужасе спросила девушка.— От этого же можно простудиться и умереть!

— Средневековые предрассудки. Во-первых, там тёплые источники. Во-вторых, ты молодая девчонка с прекрасным иммунитетом.

Про иммунитет мне тоже пришлось ей объяснить. Нелегко быть просветителем.

В итоге я затащила её в воду. Сначала очень долго убеждала, потом показала на своём примере: видишь, я в воде, но по-прежнему жива. Вода, к счастью, была просто чудесной, прогретой солнцем, прозрачной до нереальности. Потом любовалась, как девушка, обнажённая, грациозно входит в воду, сначала с опаской, потом с удовольствием. У неё словно были свои отношения с водой, но до сих пор они ещё не признавались друг другу в любви. Потом я учила её плавать — удивительно, но на это у меня ушло ровно четырнадцать минут. И мы стали плавать наперегонки. Хоть в чём-то я могла её удивить. А к полудню, наплававшись вдоволь и позабыв про одежду, мы лежали под августовским солнышком на тёплой траве и разговаривали о серьёзных вещах. Я рассказала девушке про аспиранта, а она мне — про большое разочарование всей жизни, заезжего маркиза, который кормил обещаниями, но сбежал при первом намёке на серьёзные отношения.

— Мужчин надо воспитывать. И быть с ними особенно терпеливыми,— убеждённо произнесла я, и девушка горячо меня поддержала. Мы на пару составили целую теорию грамотного обращения с мужчинами. Расписали в деталях особенно сложные случаи. Привели десятки примеров. Девушка с энтузиазмом предложила написать об этом книгу.

— Ты умеешь читать и писать?

— Конечно! — Она надула губки.— Сама научилась, подглядывала за священником, когда он… ну… проводил просветительские работы среди наших молодых прихожанок.— Она покраснела, и я снова рассмеялась.

— Но вообще мысль хорошая.

— Только представь, сколько таких книг нужно? Две, три тысячи. Их замучаешься переписывать,— огорчилась она, и я принялась рассказывать ей сначала про книгопечатание, потом про электронное и биокристаллическое хранение книг. Роткепхен очень мило села на колени, слушая меня, как прилежная ученица, и обняла обнажённые плечи руками; я пожалела, что фотоаппарат остался в складках одежды на противоположном берегу.

После паузы девушка спросила меня:

— И всё же, откуда ты? Оттуда? — она показала на небо, и я подумала, что она может вкладывать в этот жест совсем не тот смысл, что вкладываю я.

— Скоро узнаешь. Потерпи некоторое время.

Мы вовремя успели одеться. Прискакал Ганс, конюх. Этот юноша изначально дарил мне скромные знаки своего внимания, и мне было стыдно, что я не имею права поощрять его.

Отдышавшись, он сообщил:

— Матушка зашла проверить, как там горох с фасолью поживают. Сегодня это оказалось для неё особенно важно. Горох с фасолью она пошла искать почему-то в вашу комнату, Юльхен.— Я нахмурилась. Взял и выдал моё имя, пусть и временное.— Она была жутко обеспокоена. Думала, мыши в особо крупных размерах. Но это всего-навсего живые мешки с бобовыми. И вместо вас свёрнутое одеяло. Это особенно расстроило её. Она не ожидала, что вы умеете превращаться в одеяло. Мы с Мартой убеждали её, что вы просто плохо себя чувствуете, и скоро примете своё обычное обличье. Она, кажется, поверила — после пятой рюмки настойки немудрено.

Я пожала Гансу руку и даже поцеловала его в щёку, хотя понимала, что он бы предпочёл благодарность в чуть большем масштабе. Но взглядом я ещё не разучилась обещать несбыточное.

— Знаешь,— сказала я спутнице, когда Ганс отбыл.— Первая моя практика тоже не сказать чтобы удачная была. Может, уже вызвать капитана, попытать счастья в другом месте? Мало ли тут земель…

— А на принца посмотреть? — резонно возразила Роткепхен.

— И не поспоришь,— вздохнула я.

— Кроме того, в замке, говорят, залежи очень хорошего старого вина.

— Это меняет дело,— улыбнулась я.— Тогда, если мы позаимствуем бутылочку-другую, то хотя бы Саол Тхой Бимук будет рад меня видеть. Это наш биолог…

— А Юльхен — это Юлия?

Я кивнула.

— Надо же,— сказала девушка.— Почти как римский император.

Я медленно повернулась к ней:

— Ради всего святого. Откуда ты про Цезаря знаешь?

Роткепхен улыбнулась чуть смущённо:

— Тут один путешественник заезжал. Историк. Он такие истории рассказывал… Заслушаешься.

Мы с ней решили представиться путешествующей принцессой и её камеристкой. Свиты ужасно не хватало, но я надеялась на импровизацию. Перед этим я устроила перед потрясённой девушкой маскарад; она не ожидала, что моё ужасающее платье может с изнанки оказаться прекрасным расшитым королевским нарядом, на волосах сама по себе возникнет скромная диадема, а деревянные башмаки превратятся в узкие изящные туфельки, отливающие хрусталём. Я мастер мимикрии, и я горжусь этим. А ещё я очень скромная.

Придумывать ничего не пришлось. Скучающие солдаты, завидев двух девушек на прекрасной лошади, сами спустили мост через ров и с почестями проводили нас во внутренний двор; самый храбрый побежал докладывать, остальные глазели, пока я движением руки не отпустила их. Солдаты с сожалением вернулись на пост.

Встречаться с принцем было бы большой авантюрой. Поэтому мы с Роткепхен избрали тактику сторонних наблюдателей. Во-первых, девушка познакомилась с биноклем, а во-вторых, мы от души посмеялись, наблюдая, как принц взволнованно бегает по замку в поисках двух свежих девушек, которые пропали где-то на пути от двери до лестницы. А спрятаться в замке, поверьте, было где.

Мы спустились на кухню, перекусить и разведать обстановку. Надо же было такому случиться, что вконец расстроенный принц забрёл на кухню именно в этот момент! Причём уже с бутылкой и неверным шагом. Я едва успела спрятаться в шкафу с крупами (и тут горох, у меня на него с утра аллергия) и подглядывала в щелочку. Роткепхен прикрыла меня идеально. Она взяла из рук принца бутылку (я разглядела ярлычок: вину было не менее тридцати лет) и мгновенно приготовила ему чудесный пунш. Сделав книксен, она подала ему бокал. Принц и моргнуть не успел, так она всё быстро провернула. Раскрывала шкафчики, словно служила на этой кухне уже лет пять.

Принц отведал пунш и, пританцовывая, вышел. Теперь ему развлечения хватит надолго.

— За мной,— шепнула девушка, и я бросилась за ней через неприметную дверцу вниз, к погребам. Мы набрали две полных корзины кувшинов с вином, вернулись на кухню, прихватили два круга сыра и несколько свежеиспечённых булочек.

— Пора. Мы взяли всё лучшее от этого места,— молвила Роткепхен. Я не ожидала от неё такой афористичности.

— А как же принц?

— Он герой не моего романа,— сообщила девушка.— Лучшая спутница жизни для него — это чарка горячего пунша; блюдо поизысканнее он просто не оценит.

Я оценила.

Мы побежали в поисках чёрного хода наружу; по пути обследовали залы с картинами и статуэтками, а пока бежали вниз по широкой лестнице, я зацепилась каблуком и в лучших традициях жанра потеряла одну хрустальную туфельку — она отлетела далеко к перилам. Роткепхен потянула меня дальше — не время думать о мелочах — я сняла вторую туфельку, зажала её в руке, и мы снова побежали. На одном из поворотов я увидела молоденькую босоногую девушку, очень милую и тоненькую — она по-моряцки мыла полы гигантской шваброй, поэтому и была без башмаков,— отдала ей туфельку со словами:

— Если будут спрашивать, скажи, что это твоё, про нас ни слова. Вторая туфелька где-то на лестнице, только сейчас туда идти не советую.— Не знаю, как дальше сложилась судьба этой девушки; надеюсь, удачно. Грохот сапог, и мы притаились за портьерой; чудесная девушка-полотёр успела спрятать приобретение и лишь пожала плечами, когда орава солдат азартно проносилась мимо, забрасывая всех вопросами.

Я позвонила на корабль.

— Кэп. Нет времени объяснять. Спускайтесь срочно, забирайте нас. Потом передислоцируемся, а пока принимайте форму дружественного замка. Мы выходим с северной стороны Тёмной башни.

Когда мы выбежали наружу, по соседству уже стоял небольшой дворец. С декорациями капитан перестарался, но думаю, он хотел произвести впечатление на нашу новую гостью.

С трудом сохраняя спокойствие, мы прошествовали к дворцу — я на лошадке, Роткепхен рядом, вела её под уздцы. На улице уже собралась толпа народу, оживлённо обсуждающая и дворец, и нас двоих. Вот так и рождаются нездоровые сенсации, подумала я. Что останется в памяти народной? Ещё поверят в сказочные дворцы, возникающие сами по себе. Я старалась, чтобы ног не было слишком видно из-под пышных юбок — незачем портить реноме.

Люк за нами задраили. Можно было вздохнуть с облегчением. Подбежал Равай Лук Тороз, наш кок, принёс нам по чашке горячего шоколадного кофе; это было очень кстати. Мы преподнесли команде корзины с гостинцами. В своих нарядах, выглядящих экзотично в обстановке космического корабля, мы с Роткепхен сели на диванчики, и я вытянула гудящие ноги. Прибежал Саол Тхой Бимук, очевидно, почувствовав тонкий запах вина из кувшинов; дурачась, поцеловал руку и мне, и моей спутнице; наконец, в кают-компанию важно ввалился капитан. Вся команда «Стрелы» была в сборе. Пришлось вставать и представлять всех друг другу. Я не сразу заметила, что на палубе не осталось ни одного человека, не знающего средневерхненемецкий. Вот это дисциплина в моё отсутствие, подумала я.

— Ты береги своего аспиранта,— неожиданно сказала Роткепхен вполголоса.— У тебя на борту три таких мужчины, а он тебя отпустил в полёт и не ревнует.

При этом она не отрываясь смотрела на капитана.