Одинокая дочь царей

Когда я впервые увидел Клеопатру, я испытал небольшое разочарование. Воображение, фрески и чувственные истории рисовали образ фантастически красивой женщины, величественной и не поддающейся описанию — такой, которая смотрит на тебя откуда-то с небес, даже если ты выше её на голову.

Я был выше, чем Клеопатра, на голову.

Конечно, я видел египетские статуи и знаменитый алжирский бюст, изображавший царицу. Ни одно изображение не похоже на другое, поэтому для меня было большим искушением доверять скорее своему воображению, чем попыткам древних мастеров передать свой трепет и своё желание. Мне не хотелось верить, что эта дама с крупным носом и волевым подбородком на портретах и есть знаменитая погубительница сердец.

У девушки оказался крупноватый для её лица нос с лёгкой горбинкой и слегка выдающийся подбородок.

Я удивляюсь, как я заметил эти детали лица — на моих глазах из открытого бассейна в лучах полуденного солнца вышла невысокая обнажённая девушка, и служанки тут же окутали её полупрозрачными покрывалами. Капли воды стекали по её лицу и груди, и около ног тут же натекли две сияющие лужи. Легковесная ткань колыхалась, обнажая колено и бедро; пальцы непроизвольно сдерживали волнение покрывала. Глаза девушки, изумрудные в лучах солнца, которое пробивалось сквозь зелень, смотрели на меня с любопытством.

— Ты Клеопатра, лучшая из царствовавших,— сказал я почти утвердительно, стоя на коленях.— Орат Нэбат Неферу Охатза!

На египетском языке её имя звучало чуть иначе. «Калевупадерат», если совсем приблизительно. Я долго изучал египетский язык, прежде чем отправиться сюда, на двадцать два с половиной века раньше, чем я родился, но все учебники бессовестно упрощали драматично звучащую речь; и я проработал торговцем на рынке около месяца, прежде чем научился бегло разговаривать на египетском. Обратившись сначала принятым образом, я затем назвал её старейшим, торжественным именем, и девушка оценила это: молодой восемнадцатилетней царице не было чуждо тщеславие, и она польщено улыбнулась. Я думаю, последний раз её так называли при коронации.

Подождав положенные мгновения, она протянула руку. Молодую девушку нисколько не смущало то, что совершенно незнакомый мужчина… ладно, молодой человек… в общем, то, что я увидел её совершенно нагой. Она даже не обратила внимание на мой восхищённый взгляд.

Поначалу я подумал, что алжирский бюст был не так далёк от истины. Лицо казалось неправильным, и хотелось тут же пожалеть девушку, которую природа наделила такими странными чертами лица. Как мерцающие угольки в темноте, перед моим взглядом проявлялись то большие задумчивые глаза, то невысокий чистый лоб, то уголки губ, поднятые кверху словно в постоянной лёгкой улыбке. Очень тонкая шея с пульсирующей жилкой сбоку. И полуулыбка, и печальные глаза, чуть удивлённые и совсем не улыбающиеся, и девичьи щёки с мягкими скулами. И забранные на макушке мокрые волосы, руки со слишком тонкими запястьями — я смотрел на неё и понимал, что у меня вылетели из головы все египетские слова, всех веков, и я не помню, зачем я здесь. Девушка понимающе смотрела на меня, чуть приоткрыв губы, как будто собиралась что-то сказать, но передумала. Я собрался с духом:

— Для тебя письмо.

И я снова поклонился, отдав свиток. И даже прикрыл глаза, потому что меня будоражил вид её обнажённой руки, и ткань, спадающая с плеча и немного обнажившая небольшую грудь. И сквозь прикрытые веки я всё равно представлял её узкие босые ступни, и трогательно тонкие щиколотки, и сомкнутые колени в момент, когда она увидела меня — в дуновении ветра забранные тканью, которая неровными складками прилипла к мокрой коже и только подчеркнула стройность её тела,— и непроизвольное движение ладони прикрыть грудь.

Когда я распрямился, передо мной никого не было. Клеопатра со служанками словно растворились в воздухе, и я только чувствовал аромат масел, горевших в небольших светильниках. Огромный зал без потолка — не то терраса, не то сад, выложенный инкрустированной плиткой; бассейн с четырьмя фонтанами, птицы и море цветов. Я тайком достал камеру и сделал несколько снимков. Надеюсь, те, кто за мной наблюдал — не может же быть такого, чтобы не наблюдали — не сочли мои действия подозрительными.

Пауза затягивалась, и я только было собрался встать и уйти, как тонкие ветви дерева, похожего на кипарис, раздвинулись, за ними раскрылась дверь в стене, и ко мне направились двое надменного вида чиновников и посреди — девушка в богатой одежде. Она села передо мной на колени, склонилась до пола, а потом, выпрямившись, произнесла:

— Царица даст ответ сама, своими посланниками. Ты можешь не ожидать, но тебе предлагается принять ванну и совершить трапезу.

Девушка говорила высокопарным языком, сохраняя непроницаемое выражение лица, а я, стараясь не показаться навязчивым, следил за трепетными складками тонкой ткани с большим вырезом на её груди. Я поклонился; она тоже; поднялась и быстро вышла; чиновники, не произнеся ни слова, вышли вслед за ней.

Я очень слабо разбирался в египетском дворцовом этикете. Что мне сейчас делать? Из приличия я подождал ещё несколько минут, встал и направился к выходу. Никто мной не занимался, я оказался не такой уж великой птицей. Мало ли, сколько им гонцов письма приносят? Но я медлил, прекрасно осознавая причины этого. Мне хотелось снова увидеть Калевупадерат. Мысленно я держал её тоненькую ладонь в своей, и от одной этой мысли мне уже стало жарко. Я нахмурился и решительно взялся за кольцо на двери.

И не успел открыть её. За вторую руку меня взяла прохладной ладошкой миниатюрная девушка; как она появилась рядом, я не заметил; теперь я стоял, а она, в нежнейшей плиссированной юбке и с хрустальными и золотыми ожерельями на груди, смотрела на меня снизу вверх, держа за руку, и уголки губ всё так же мерцали улыбкой, но и в глазах что-то сияло непонятное мне; и высокая, ничем не прикрытая грудь в драгоценном сиянии едва заметно поднималась при вдохе, а ступни так касались пола, словно она собиралась сбежать со мной — она потянула меня за руку, и мы исчезли в буйных зарослях, аккуратно и симметрично украшенных огромными красными цветками. Я попытался высвободить руку — почему-то мне вспомнилось, чем заканчивали мужчины, на которых обращала внимание эта странная девушка; но она потянула меня за собой настойчиво, улыбнувшись и прошептав что-то, словно удивляясь, отпустила руку и указала мне перед собой.

Я опустился на колени, и она села рядом со мной, поджав под себя ноги. Под нами был всё тот же удивительно гладкий пол, выложенный плиткой с орнаментом, и это не мешало цветам и зелени быть повсюду; журчал вдалеке тихий фонтан, и я чувствовал, как моё лицо заливается краской: Калевупадерат чуть склонилась вперёд, уперев руки в колени, и разглядывала меня с нескрываемым любопытством. Мне казалось, что я нахожусь где-то в воздухе в полуметре над землёй. Она снова проговорила ту же фразу, и я в отчаянии понял, что не разбираю ни слова.

Девушка звонко рассмеялась и погрозила мне пальцем:

— Ты ведь только притворяешься, что из Чёрной земли,— сказала она. Глаза её снова были серьёзны, и я заставил себя оторвать взгляд от её впалого живота, пульсирующего в такт пению птиц.— Ты не понимаешь простых слов, которые знает каждый мальчишка. Мой брат девяти лет и то понимает.— Её взгляд почему-то затуманился, и моё сердце сжалось.

Калевупадерат села по-другому, поставив ноги перед собой и прижав колени к груди.

— Рассказывай. Ты ведь не просто посланник? — она говорила чуть громче, чем нужно, думая, что мне так будет понятнее.

Я откашлялся. Мне наконец-то стало полегче, и я смог связно говорить.

— Моя история сложна, и стоит ли отвлекать царицу такими пустяками, как моё происхождение?

— Стоит.— Она улыбнулась уголками губ, и в глазах у девушки я увидел тоже улыбку. Почему-то ей было весело со мной.— Ты для меня загадка. Все вокруг надоели, а ты непонятный. Скажи слово «кошка»?

— «Кошка».

Калевупадерат так рассмеялась, что какая-то птица испуганно сорвалась с ветки и осыпала меня ворохом лепестков. Девушку это рассмешило ещё больше, и, отряхиваясь, я на какие-то мгновения увидел совершенно обычную девчонку, которой стало ужасно скучно, и в этот момент нашёлся забавный собеседник.

— Ты говоришь, как старушки на базаре,— произнесла она, вытирая уголки глаз; она смеялась так заразительно, что я тоже едва мог сдержать улыбку. Неожиданно она вскочила на ноги, и драгоценные браслеты на ногах и запястьях зазвенели.

— Встань!

Я повиновался.

Девушка повернулась ко мне спиной.

— Видишь три родинки в ряд?

Под левой лопаткой у неё действительно были три крошечных родинки.

— Когда я была маленькой, предсказатель пообещал мне: это говорит о необычной встрече, когда ты станешь взрослой. Мне кажется, сейчас очень необычная встреча. Мне кажется, что тебя сюда прислали… — Она задумалась, замерла, и я не мог отвести взгляда от её полуоткрытых губ; села мягко снова на землю, и я за ней; мгновение, за которое у меня в голове сменили друг друга три сотни разноцветных мыслей, закончилось, и она, тряхнув головой,— в волосах тоже зазвенели какие-то сокровища, и по ногам у меня пробежали мурашки,— продолжила: — Как по реке назад. Вот река течёт, и время уходит, корабли уплывают и не возвращаются. А ты поворачиваешь свой корабль вспять, твои гребцы не знают сна и усталости, и ты побеждаешь реку; и ты движешься быстрее, чем нужно, скалы расступаются перед тобой, а узкие берега раскрываются, словно бёдра желающей тебя женщины, и ты тонешь во времени, в туманах осени, в воздухе, но не в воде; и встречаешь тех, кто уже давно умер; я правильно говорю?

В этот момент Клеопатра перестала быть для меня желанной девушкой, а стала непостижимым божеством. Правда, не менее желанным.

— Откуда у тебя такие мысли? — спросил я.

По-русски.

Спохватился, но было уже поздно.

Поначалу с трудом подбирая слова, но потом всё быстрее, и почти не ошибаясь, девушка объяснила:

— Знаешь. Я просто всё знаю. И твой язык знаю. И выдумала слова, чтобы застать тебя врасплох. Не выдумала, они тоже из какого-то языка. И боюсь смоковницу, потому что она мне принесёт смерть, и быстрее, чем я бы хотела. Но я знаю, что меня ждёт любовь, так что смокву ем я без опаски — мне ещё отведены дни и луны. И знаю, что ты издалека, так издалека, что нет сейчас той земли, где ты живёшь. Просто знаю. Как будто мне в сердце вкладывают эти слова.

Из зарослей выскользнула чёрная кошка и свернулась у ног девушки.

— Ведь у тебя бывает такое, что ты знаешь то, что не дозволено? — пальцы Клеопатры мягко скользили по шёрстке кошки.

Девушка снова сменила позу, взяв кошку на колени; каждое движение её тела сбивало меня с мыслей. Но я решил быть сильным.

Я вздохнул и сказал:

— Я появлюсь на свет, когда двадцать семь тысяч лун сменят друг друга, а солнце восемьсот тысяч раз коснётся глади реки; я буду плыть по реке, где дни сменяют друг друга, как волны, а люди и цари — как рябь на воде. В моей земле умеют оборачивать течение дней вспять. Мы узнали, что нужно знать, как жили люди, а не как они умирали.— Я говорил долго и убедительно, и это немного помогло отвлечься от созерцания дыхания девушки — ожерелья поблёскивали в сдержанных лучах солнца при каждом движении её рук, и она дышала глубоко, внимательно, стараясь не пропустить ни слова, отчего её грудь волновала хрусталь и аметисты.

…Пальцы девушки дотронулись до моей ладони, и я ощутил это прикосновение всем своим телом. Она произнесла тепло:

— Не подбирай слова. Говори на своём языке, я постараюсь понять. Я знаю столько языков, что мне не сложно понимать новый. В моём дворце живёт девушка из твоей страны; она немного научила меня говорить на вашем языке.

— Как её зовут?

— Катаб. По-вашему — Катя.— Мягкие звуки давались Клеопатре сложнее.

— Катя…

— Ты её видел. Она выходила к тебе передать моё сообщение, её сопровождали два чиновника — так не положено, но она просила.

Я задумался.

— Продолжай,— она дотронулась пальцами до моего плеча, и я прикрыл глаза; тут же раздался мелодичный смех, и девушка добавила: — Если тебя смущает моя одежда, ты ещё недостаточно долго прожил в стране Кемет. Месяц или два? И ты ещё не привык к виду обнажённых женщин из бедных кварталов? Они носят пояса на бёдрах и ленты в волосах. Тут бывает так жарко…

Солнце давно склонилось к западу, а мы всё говорили. Тени стали густыми, и кто-то неслышно приносил нам сладкие прохладные напитки и тёплый хлеб. Рядом с царицей стояло большое блюдо со смоквами — она была большой охотницей до них; мы неторопливо угощались.

В темноте на кожу девушки ложились красивые разноцветные отблески от свечей и драгоценностей. Ей достаточно было просто говорить — на любом языке. Она легко переходила с египетского на греческий, с русского на персидский и берберский, с арамейского на латынь — мне достаточно было просто слушать и не всегда понимать; голос звучал как музыка, как нежные удары палочек из хвои по натянутой коже, как перезвон хрустальных колокольчиков и вздох морского прибоя. Она накормила меня очищенным инжиром с ладони, и, сев рядом, прикоснулась коленом к моему колену — едва заметно, достаточно, чтобы мне снова стало жарко в прохладном ночном воздухе.

— Про меня что только не будут рассказывать… Очень плохое, очень хорошее. Я знаю сама, и ваша Катаб мне говорила — ты знаешь, как девочки хранят тайны, им жизненно нужно делиться, иначе зачем эти тайны нужны… — От вина её сморил сон, и она склонилась мне на плечо, а я бережно обнял её узкие плечи; но она проснулась тут же, через минуту, улыбнулась мне озорно, отодвинулась и убежала к бассейну; вернулась влажная и продолжала рассказы до полуночи; а потом, приоткрыв губы, посмотрела мне прямо в глаза, замерла, и я наклонился к ней.

Через час — или два, или три, не знаю — она медленно поднялась и, нерешительно перебирая бусины в руках, прошлась по саду, подсвеченному невидимыми светильниками.

— Ты должен идти. Тебе нужно возвращаться.

Я не сразу совладал со своим голосом:

— Я могу увезти тебя. Туда, где ты будешь жить долго.

— Я не могу.

— Да, там ты не будешь царицей, там не будет такого дворца, но…

— Я не об этом.— Она сделала нетерпеливый жест рукой, приказывая мне молчать.— Я не хочу убегать.

— Почему? — Я искренне не понимал.

— Я хочу любви. Мне осталось всего двадцать четыре луны, и я дождусь.

И в этот момент я не ревновал её ни к Цезарю, ни к Антонию, которых она будет любить, если история не обманывает. Мы простились, словно давно были друзьями. Я знал, что если я не уйду сейчас, я совсем не захочу уходить.

Клеопатра не провожала меня. Она стояла в неярком свете, наполовину скрытая от меня листвой — хрупкая фигурка, а выражение её лица я уже не мог разобрать.

Я закрыл за собой дверь и пошёл по пустынной дороге.

Несколько раз меня останавливали, спрашивали что-то, кажется, даже хотели ограбить. Я смотрел пристально и говорил:

— Я иду в шкаф.

Меня пропускали после этого молча.

Через полчаса я дошёл до небольшой чахлой рощицы, отыскал нужный овраг и спустился; раздвинул ветви, отыскал шкаф времени и забрался в него. Долго сидел, как на пороге дома, спустив ноги на землю. Вздохнул, собрался с мыслями и начал приготовления к возвращению. Задал маршрут, устроился удобнее и запер дверцы изнутри. Нажал на кнопку отправки.

Потом всё было обычно. Головокружение, падение, стиснутые до боли зубы, тошнота от гулкого звука, проникающего в желудок; и тишина.

Я вышел из шкафа в лаборатории Академии после полуночи, сел на кожаный диванчик и там уснул. Проснулся от того, что в комнате на цыпочках ходили лаборанты — для них вид человека в экзотической одежде был давно привычен. Я очень хотел есть, как всегда бывает после путешествий во времени. Взглянул на часы на стене: почти десять утра, и я спустился в столовую, не переодеваясь. Первокурсники — четыре молодых парня и три девушки — бросали на меня выразительные и чуть смущённые взгляды. Я подумал, что неплохо было бы принять душ, но до сих пор ощущал на коже запах чуть терпких духов.

Ко мне никто не подсел, и я был рад этому. Мне нужно будет одиночество ещё хотя бы пару недель, пока я не приду в себя.