Девушка из бюро прогнозов

Свежий порывистый ветер смёл все бумаги с моего стола, и я залезла под стол, доставая черновики, расчёты и глупые стихи. Ветер не унимался, и только после третьей попытки навести порядок я сообразила сначала закрыть окно, а потом уже складывать разбросанные вещи.

Собирался дождь, поэтому я вышла прогуляться. Иногда я неделями не покидала дома, потому что в нём было всё необходимое. На кухне — шкафчик со свежим хлебом и моментальный изготовитель вина с трёхсотлетней выдержкой. Стол-самобранка; на нём было четыре тысячи цветных кнопок с блюдами со всех концов света, и я пока не все перепробовала — девушка я или кто, пусть все думают, что я не ем. Рядом шкаф, в котором пылилась машина времени — я пользовалась ей нечасто, только по работе. В спальне — складной замедлитель времени, в который можно было завернуться и проспать пять суток, тогда как снаружи не проходило и пяти минут. И в прихожей в ряд выстроились ботильоны-скороходы, несколько пар хрустальных туфелек и запасные валенки на атомном ходу. В общем, мне нравилось моё место работы, и не хватало только любви и общения. Поэтому я писала глупые стихи и иногда совершала вылазки в город, любоваться на прекрасных незнакомцев, чтобы потом было о ком мечтать.

Я гуляла допоздна по тихим ночным улицам. Улыбалась луне, скользящей сквозь ветви усталых деревьев. Сняв туфли, шла босиком по тёплым лужам, и подмигивала котам, с деловитым видом спешившим на ночные свидания. Купила мороженое у сонной ночной торговки, не доела и оставила в руках у бронзового памятника на центральном проспекте. Забравшись с ногами на скамейку в сквере, провожала взглядом облака, торопливо обволакивающие луну.

Наконец я вернулась домой и, конечно, немного опешила: на кухне горел неяркий свет и явно кто-то был. Я вошла тихо, по своей давней привычке, как будто могла кого-то разбудить; поэтому ночной гость и не заметил, что я вернулась. Я тихо, поставив в угол туфли, прошла и, не включая света, стала разглядывать гостя. Я сразу поняла, что он по ошибке воспользовался машиной времени: во-первых, он жадно поедал лапшу с сосисками (путешествия во времени всегда пробуждают нечеловеческий аппетит), а во-вторых, он был в панталонах, камзоле и с косичкой на парике. Век восемнадцатый, не позже. Давясь от смеха, я наблюдала, как он с сомнением разглядывает сосиски и с каким усердием пытается втянуть в себя длинную японскую лапшу.

— Может быть, немного соевого соуса? — спросила я.— И наверняка вы захотите чаю?

Гость поперхнулся, вскочил и тут же смешался, ошеломлённо глядя на мою коротенькую юбку и голые ноги. Его взгляд предпочитал не подниматься выше, потому что для восемнадцатого века моя легкомысленная маечка была верхом безрассудства и распущенности. Потом он пришёл в себя, поклонился (он очень старался быть галантным) и, путая русские слова с французскими, многословно извинился за вторжение.

Я уже привыкла к гостям, но иногда забывала запирать шкаф с машиной времени на ключ. Ко мне забредали милые девушки из двенадцатого века, хором и с венками; самонадеянные бароны из шестнадцатого-семнадцатого веков; подозрительные монголы со сбруей и оружием — им пришлось давать дистанционное снотворное. Особенно приятным было знакомство с Леонардо да Винчи — он заглянул из любопытства, и мне пришлось вспомнить всё, что я знала на староитальянском языке. Очень обходительный молодой человек, явный поклонник женского пола, не слишком удачливый в любви; в общем, он засиделся у меня далеко за полночь, и мне пришлось призвать на помощь всё своё красноречие, чтобы выдворить его в своё время, хотя расставаться было жалко. Как-то, вежливо постучав, вошёл Пушкин; сначала не поверил, что оказался в будущем, но потом я раздобыла ему газет и современный костюм, рано утром прогулялась с ним по пустынному городу; на него нахлынула откровенность, и он жаловался, что идеи совсем не идут в голову. Что-то, конечно, придумывается, он делится с приятелем, а тот, негодяй, использует идеи в своих романах. Я поделилась мыслями, что пришли в голову: про барышню-крестьянку и про молодого человека, разочарованного в жизни и покидающего высший свет ради глухой деревни. У поэта загорелись глаза, и он заторопился обратно. Такой некрасивый, но такой обаятельный. Не буду рассказывать, сколько времени у нас ушло на прощальные поцелуи. Мари Кюри заходила и жаловалась на упрямого мужа, мы вместе пили тёмное пиво и горланили в ночи песни на польском языке. Я всё обещала себе написать подробные заметки о каждом госте, но не хватало времени.

Сегодняшний гость вскоре освоился и жадно расспрашивал меня обо всём, что приходило в голову. Что едят и пьют, как одеваются, что слушают, кто модный композитор, сколько стоит соколиная охота, выпустил ли старик Жердявин новую книжку стихов. Я обстоятельно рассказывала всё, что знала. Не забыла поведать про путешествия к Марсу и карманный музыкальный проигрыватель. Всё равно в его времени ему никто не поверит. Под конец я устала и сообщила, что пошла в душ.

— Я с вами! — воскликнул юноша, уже наполовину влюблённый в меня (ему никак не удавалось отвести взгляда от моих коленок; вместо майки я благоразумно надела клетчатую рубашку).— А как это — «душ»?

Я объяснила, и ночной гость тут же залился краской и снова принялся извиняться.

Через каких-нибудь полтора часа мне удалось отправить его домой, после чего я долго колдовала над пультом управления, чтобы переместить в его прошлом машину времени на новое место. Не хватало мне повторных визитов.

Ночью меня мучили кошмары. Через шкаф ко мне вваливались пираты, клялись в уважительном отношении к женщинам и просили отдаться им всем по очереди. Потом я диктовала Гомеру «Одиссею» на древнегреческом, после чего мы пили бургундское и буянили на улицах Парижа с недостроенной Эйфелевой башней; колотили фонари и задирали куртизанок. Во сне я была в форме десантницы в голубом берете и с пулемётом на плече, но всё равно с голыми ногами, поэтому привлекала внимание Моне с Мане, а также Дега с Ренуаром и почему-то Веласкеса с хитрыми глазами: он обещал писать с меня Венеру перед зеркалом. Я вспомнила, что на его картине Венера совсем голая, и не стала оставлять Веласкесу номер своего телефона. Гомера забрали в полицию, а я срочно дописывала на подоконнике в комиссариате за него эпос, потому что утром у студентов-филологов планировался экзамен по античной литературе.

Среди ночи я проснулась, вся в холодном поту, набросила рубашку и побежала проверять замки на шкафу времени. Всё было заперто. Но в душевой кто-то явно был, причём ботфорты и шпага аккуратно стояли у входа, а подвеска королевы висела рядом с моей осенней курткой.

С облегчением проснувшись во второй раз, я вышла на балкон и долго мёрзла в сером предрассветном воздухе, одетая в одну лишь клетчатую рубашку. Продрогнув, пошла и приготовила себе завтрак. Завернулась в плед, снова вышла на балкон и медленно пила там кофе, думая о смене работы, пока солнце не начало золотить верхушки осиновой рощицы напротив, а дома не стали раскрашиваться в пастельные оттенки.

Рассвело окончательно, и только я собралась снова поспать, как на кухне снова началась возня. Я вздохнула и отправилась разбираться. Коридор из моей спальни до кухни напоминал коммуналку: с потолка свисали одеяния разных времён и разной степени ветхости, у стен дремали потрёпанные велосипеды и сомнительные сундуки с рухлядью, шаткие пирамиды были составлены из кастрюль, чугунков и керосинок. Доски пола скрипели под ногами, как бы тихо я ни старалась идти.

На кухне меня ожидал полуночный знакомец, молоденький аристократ с косичкой. Он бросился на колени и пылко произнёс:

— Я столько искал вас, почти четыре года, я едва нашёл эту дверь!

И в самом деле, он немного повзрослел. Плохо я перепрятала кабину машины времени. Вздохнув, я пригласила его за стол, налила ему вина и приготовила омлет, нажимая на разноцветные кнопки на столе. Юноша, как зачарованный, смотрел на мои манипуляции; он потянулся было тоже понажимать кнопки — четыре года назад он случайно задел их локтём, вот и получилась лапша с сосисками. Но я так мрачно взглянула на него, что он тут же положил руки на колени и смирно ждал угощения. Напустив на себя вид домохозяйки, занятой завтраком, я бережно нажала триста четырнадцатую, сиреневую кнопку. Стул под моим гостем превратился в кресло, кресло приняло подобие кокона, заблокировав все движения; наконец, вся эта конструкция направилась к шкафу времени, и гость только немужественно повизгивал:

— Как это? Как это?

— Я у мамы инженер,— сообщила я ему кисло. Я была противна сама себе. Юноша мне нравился, он был любопытный, искренний и красивый, но повторные визиты очень строго запрещались правилами, и мне конец, если об этом узнает директор.

Какая я бессердечная, вздохнула я, закрыв шкаф, и снова принялась менять положение кабинки в прошлом.

Спать расхотелось, я села за расчёты, прогнозируя, какие катаклизмы ожидаются в ближайшие два месяца. На своём курсе я считалась отличницей, поэтому после окончания университета меня порекомендовали в Бюро погоды: предсказывать землетрясения, тайфуны и метеоритные дожди. В Бюро было обрадовались мне, но когда я стала дотошно сообщать о каждом селевом потоке в Северной Америке и каждом подземном волнении в Токио, начальство поморщилось и услало меня на двести лет назад, в начало двадцать первого века. Официально мне объявили, что всем надоели влюблённые в меня практиканты, которые постоянно отвлекались от работы. Мне оборудовали удобный офис с персональной спальней, попросили не задерживать отчёты и закрыли за собой дверцу шкафа. Поначалу я паниковала и плакала, в какую глушь меня прислали, но быстро привыкла, и мне стало даже нравиться. Тут никто не фотографировал глазами и не разговаривал внутривенно: чтобы позвонить, нужно было достать из кармана телефон и набрать номер. Это так мило и винтажно. Более того, можно не отвечать на звонок, если не хочется. Я быстро приучилась расплачиваться карманными деньгами, вызывать такси и даже записалась на секцию у-шу: не хотелось терять форму. Купила огромный фотоаппарат, больше моей ладони, и снимала всё подряд.

Раздался осторожный звонок почтовой доставки, и ко мне подкатилась посылка от родителей. Мама не хотела верить, что у меня тут кухня на любой вкус, поэтому напекла пирожков с картошкой, а папа прислал несколько модных книг из следующего года, чтобы я могла поинтриговать знакомых. Знакомых, впрочем, у меня пока тут было мало: молоденькая продавщица Аля из круглосуточного магазина с пирожными, таксист Витя и угрюмый студент Артём, каждый день писавший мне чувственные письма про вьетнамский язык и историю древнего Китая. Таксист Витя оказывался везде, где я случайно шла во время своих редких вылазок из дома. Он бесплатно катал меня по вечернему городу, рассказывал о кознях свирепой тёщи и показывал фотографии двух дочек. Аля угощала меня сладостями, а я приносила ей заморские угощения, каждый раз из разной страны, и мы вечерами жаловались друг другу на одинокую жизнь, которую вынуждены вести красивые умные девушки.

В посылке также оказался пушистый свитер от бабушки. Моя дорогая бабушка заботилась не только о моём здоровье, но и о моральном облике. Зная мою страсть к ультракоротким юбкам, свитер она связала до самых коленей, поэтому дома я могла жить в свитере и больше ничего не надевать. Кроме того, среди гостинцев оказались складные цветы от бывшего однокурсника: он очень хотел приехать ко мне сюда в гости, но никак не мог устроиться в Бюро погоды. Я поставила цветы в большую банку из-под варенья.

Отпуск через неделю, наработать я успела на месяц вперёд, поэтому решила снова прогуляться. Мне хотелось исследовать набережную: что-то мне подсказывало, что через двадцать-тридцать лет она целиком уйдёт под воду. Только я собралась, как рядом с кухней решительно распахнулись дверцы шкафа, и опять возник надоевший мне аристократ, на этот раз без косички и ещё лет на пять старше.

— Я омлет не доел,— объяснил он, на стул садиться отказался, и мне пришлось кормить его снова. Он пространно рассказал, что сделал выводы, перестал носить парики и начал мыться, нашёл себе службу. А вот кресло в прошлый раз забросило его в Италию на несколько столетий назад, он там познакомился с добрым художником, всё рисовавшим какую-то улыбчивую женщину, и этот самый художник помог ему вернуться сюда.

— Леонардо,— понимающе кивнула я.

— Да-да, он самый! А вы его откуда…

— Вы лучше скажите, как вас зовут. А то третий раз уже, а ещё не представились.

— Извините! Евграф. К вашим услугам, мадемуазель, всегда буду…

— Очень приятно,— невежливо перебила я.— Я Наташа. Вы не считаете, что без приглашения являться не очень вежливо?

Евграф сник и тихонько ковырялся вилкой в остывшем омлете.

— Сударыня… Наташа,— наконец молвил он.— Я места себе не нахожу. Все дела забросил. С товарищами разругался. Ночами не сплю. Вас всё искал…

— Зачем?

Евграф очаровательно покраснел и не смог выдавить из себя ни слова.

— Ладно,— сказала я нерешительно.— Пару дней можете тут побыть. Не больше! Покажу вам места, поговорим, потом отправитесь к себе. Иначе меня уволят.

— Вы работаете? — поразился он.

— Представьте себе. Да, и в мою спальню ни шагу! Ночевать будете на сундуках в коридоре.— Это требование мне далось нелегко.

Не помня себя от счастья, он согласился на все требования, совершил круг почёта по квартире, нашёл цветы и, стоя на коленях, вручил их мне, мои же, уже подаренные однокурсником. Я не стала придираться к мелочам. Мне предстояло устроить тайную экскурсию, а потом, может быть, я и загляну на денёк в его восемнадцатый век. Не забыть бы только дезодоранты, мыло, старинные деньги и одежду соответствующей длины. И сумку с провизией, конечно.