Почтальон

«Варенье из крыльев бабочки» — мелким ровным почерком на тетрадном листке, перевязанном ниткой на банке. Варенье золотистое, но разве из крыльев бабочки бывает? Жёлто-оранжевое мерцание на тёмном столике.

Хлопнула форточка, и я закрыла окна плотнее.

На мгновение в памяти лето — босиком на цветочном велосипеде через поле к ореховой рощице. Влажное марево под холмами, и щурится на солнце река.

Лампочка с зелёным ростком на подоконнике; тусклая лампочка под потолком; дождь уныло струится по стёклам — приоткрыла было дверь, но тут же забежала обратно, и с мокрыми ногами на диван под плед. Снаружи смешали все серые краски с остатками лиловой.

«Hope of Deliverance» — сделала чуть погромче, жить стало светлее. Весна, как же ты иногда на осень похожа, даже если поедаешь зиму мелкими кусочками, хрустя пригоревшим на солнце настом.

…Удивительно, сколько здешние получают открыток. Для них пришлось отвести отдельную сумку; все были красочные, разноцветные, квадратные и с очень красивыми рисунками. Я долго рассматривала их, потом с сожалением упаковала в сумку и всё-таки отправилась под одеяло, но сон не шёл, и я включила музыку.

Музыки сейчас слишком много. Её очень легко достать. Для этого даже в магазин не нужно идти, а ведь каких-то несколько лет назад я ещё выбирала в «Блумен» кассеты с любимыми группами. И пластинки в конвертах, пахнущих старыми журналами… И музыка становится фоном. Она сопровождает грустной тенью, когда рисуешь, читаешь и пьёшь вино.

Но иногда ритм мыслей останавливается, и музыка окутывает тебя, радуясь, что, наконец, овладела твоим вниманием полностью. Она не ревнивая, она просто дарит себя без остатка. Час или два я слушала любимые саксофонные композиции.

Потом очнулась. Я так и не уснула, просто ощущала мелодии, словно перебирая их в пальцах.

За окном всё так же лил дождь. Я вышла на балкон, постояла немного, продрогла и зашла обратно. Звуки дождя смешивались с приглушённым шумом музыки. В комнате было темно, и я сидела, придвинув кресло к балконной двери. Подумала, что неплохо было бы выпить чаю, но из пледа совсем не хотелось выбираться. Под утро я уснула прямо в кресле, и разбудили меня голоса птиц.

Рабочий день — сверкающие лужи; фиолетовый флаг над Ратушей и блинчики у тёти Марты; разноцветные открытки в разноцветные дома-общежития (такие же квадратные, маленькие, яркие, открытые и доверчивые); чай у Карла и Каролины; беседы о сокровенном с Тиной в булочной; сорок газет и двадцать журналов; белоснежные конверты, длинные и узкие, как ступни Афродиты; витрины книжного, запретные, потому что в кармане только пятнадцать крон — рабочий день промелькнул, как кошка вечером в свете фар, сумерки оранжевыми окнами утихомирили город, и я, не чувствуя ног, поднялась к себе, бросила сумку в кресло и напилась воды из кувшина. В душ, в душ, теряя одежду; блаженство, и через десять минут я разбирала сумку. Выкатился карандаш, коротенький, но в гладкой лазоревой рубашке, приятный в пальцах — им я и записала впечатления дня в дневник — вечно забываю это сделать; пожелала себе ароматных снов, и действительно, всю ночь снились сны душистые — летние луговые травы, свежие булочки у Тины и свидания с охапками декоративных маленьких роз. Карандаш не мой, подумала я уже утром, а у кого-то из подписчиков взяла записать себе пометки в блокнот и по рассеянности кинула в сумку; у кого бы? Если вспомню, верну.

Сегодня лекция.

Читает профессор в клетчатом пальто — я ещё не видела его ни в чём другом: пальто, а в аудитории тёмные брюки и уютный свитер. Как он смотрится в рубашке? И всегда элегантные туфли. Я устроилась на заднем ряду, сверху, чтобы видеть всех, и слушала. «Конформные преобразования поливалентных грамматических форм в эпоху становления феодализма в Японии» — и у него получилось рассказывать об этом интересно; мы даже перерыв пропустили; не уверена, но кажется, после лекции влюблённых в него студенток стало больше, чем было. И всё равно на большую перемену побежали с радостью: из буфета пахло аппетитно.

Я вышла из коллежа. В едва морозном воздухе сиреневый дым из труб напоминает медленный взрыв. Он застывает странным цветком и едва двигается. Каждый день погода меняется, за четыре дня — четыре времени года. Значит, завтра совсем весна.

Под вечер, с открытыми окнами и почти обнажённая под тёплым клетчатым пледом с бахромой, вспомнила снова про дневник, достала его из ящика стола — рядом — завернувшись в плед, стала перелистывать.

Дневник был ветхим и рассыпающимся. Я не поклонница идеального порядка, но обычно вещи мои аккуратные; а с дневником мне нравилось, что он выглядел, как книга столетней давности. Почти не сгибающаяся уже обложка, вклеенные и вставленные блоки страниц или отдельные листки; рисунки и зарисовки в прозе, записи о ежедневных делах, потом перерывы на несколько месяцев. Планы, эмоции, таблицы расходов. Рецепты и билеты. Несколько записок и писем от людей, которые остались в трёх прошлых жизнях. Профиль комара, случайно залетевшего между страниц. Золотистые крылья бабочки…

Я закрыла тетрадь задумчиво. Очень много мыслей сразу. Чтобы избавиться от них, снова раскрыла на чистых страницах и записала впечатления дня, взяв карандаш со стола. Слово в слово свои мысли, извилистым потоком. Ночь скоро, есть пора; я отправилась на кухню.

Наутро я быстро разнесла свежую почту и снова побежала в коллеж. Студентки Мила и Яна поделились восхищённо, что видели профессора в рубашке, в белоснежной! Я чуть удивилась и тоже случайно забежала на кафедру — и правда. Где-то в Африке снег. В Нубии, где не носят белоснежных рубашек и вовсе.

Занятия закончились — последней была лекция по истории искусств Востока, но читала Ангелина её настолько скучно, постоянно надолго замолкая, что Тан от Мин я так и не стала отличать. И пошла в Ноанский собор — там витражи красиво выкладывали цветные узоры на полу, и были мужские хоры. Он высокий и огромный — за колоннами можно было затеряться надолго, или, например, просто сидеть на скамье и бродить мыслями по небу. И я снова встретила профессора.

Он стоял перед образом, едва слышно говорил по-немецки, и меня не заметил — я еле слышно подошла и стояла неподалёку. Кровь прилила к щекам, и я тихо вышла на улицу. Дочь? Операция? Пусть всё будет хорошо у неё…

«Пусть всё будет хорошо у неё» — коротеньким карандашом в лазоревой рубашке. В одной рубашке я сидела с ногами на вечереющей постели, написала всё два раза — второй раз по-немецки, вспоминая и на вкус пробуя полумягкие слова, мерцающие и продолговатые, то проскальзывающие из памяти, то теснящиеся в горле. Вышла на балкон — поздняя весна. Звёзд тут почти не бывает видно, а сегодня целых две. Альфа кого-нибудь и Гамма кого-нибудь другого, вращаются там себе на чаше небосвода и ведать не ведают, что хоры мужские сегодня не поют, что в Ноане почти пусто было, что только чашка земляничного чая меня спасёт от тоски.

К вещам привязываешься. И к громоздкому комоду, который за годы обзавёлся характером, и к гладкому короткому карандашу, и к растёрзанной тетрадке; а в детстве сколько любимых мелочей было у меня! Сплющенная монетка, коричневый шарф, сумка с семью кармашками… Я слушала радио на совсем старом радиоприёмнике, крутила ручку и ловила сербские и итальянские волны, а потом в эфир вплетался Словачек, и безвестные голоса на безвестных языках, и вокзал этот для меня одной вернул на несколько лет назад, и я застыла с чашкой в руках, а спустя мгновения очнулась, допила одним глотком тёплый чай и ушла вспоминать дальше, под холодную молчаливую песню луны.

Была весна, под ногами — в снег чернил плеснули, только старых, выцветших, но снег обиженно таял и прятался у корней деревьев, равнодушно шелестевших отъезжающим и провожающим.

Я ушла из дома.

Я вспоминала… их — я запрещала себе делать это, но вспоминала раз за разом, чувствуя горечь в горле. С сумкой через плечо и ещё с одной в руке — запястье тянуло, потому что собрала с собой много, а поесть почти не взяла, и перед самим вокзалом купила у кого-то хмурого вкусное со смешным названием «чуду»; обрывками — как по пути встретила Стеллу, девчонку напротив (улыбаясь: «Надолго?» — «Ага!» — «Ну, счастливого пути!»); и окна школы блестят оранжевым в весне; и из магазина кто-то недовольный выходит, а я тороплюсь и злюсь на него. Ехать в полупустом купе, загораживая лицо от солнца книжкой и подставляя ему голые ноги.

И уже потом, спустя месяцы, нашла в себе силы позвонить. Мама взяла трубку…

Я уткнулась во влажную подушку и ещё много вспоминала, пока не уснула.

…Моя смена! Сердито смотрю на будильник. За семь минут приняла душ, привела в порядок волосы и, не успев позавтракать, побежала к почтамту; Большая Юлия вздохнула с облегчением — думала, я решила пропустить день; она поделилась сплетнями и дала конверт, который означал, что у меня уже не пятнадцать крон, а намного больше, и я гроза книжных лавок; при Юлии я всегда стеснялась пересчитывать деньги, поэтому, выбежав, сначала завернула в булочную к Тине, там привела получку в порядок, довольная, от Тины послушала ещё новостей. «Твой профессор заходил, сверкающий и сияющий, торт купил: у дочки день рождения». Я почувствовала, как улыбка моя всё шире; рассказала ей про вчерашнюю встречу и подумала, что теперь этим лазоревым карандашом и буду записывать желания, чтобы они сбывались. И купила рогалик с чаем, позавтракала за столиком рядом.

Город тонул в тумане: пробираться сквозь него было увлекательно. Иногда из белой мглы высовывалась удивлённая морда машины, ворчащая, и я сторонилась. Подъезды — молчаливые средневековые замки — принимали меня внутрь и терпеливо ждали, пока я раскладываю конверты, газеты, журналы, извещения и открытки. В этот раз даже открытки все молочно-туманные и водянисто-синие. У каждого подъезда свой запах — антикварной лавкой, гороховым супом, недорогой парфюмерией для школьниц, вишнёвыми сигарами, слабо прожаренными бифштексами и старой медной утварью; и я уже по привычке где-то украдкой вдыхала, а где-то старалась улизнуть побыстрее, пока из квартир не выходил кто-нибудь словоохотливый.

Усатый Памфелек всегда рассказывал о погоде и свои сны. Где-то на середине он сбивался и краснел. Матильда, вешая рубашки на балконе первого этажа, делилась новостями про внуков: один приносит из лицея плохие отметки по греческому, а второй позавчера подвернул лодыжку, и она бегает покупать ему сладости. Черноглазая Янка, завидев меня, тут же сообщала заговорщицки, например:

— Представляешь, Роберт вчера приходил! Принёс шкатулку с опалом, и мы два часа по крышам гуляли.

Роберт был ужасным романтиком, приходил только по средам и пятницам и, к тревоге Янки, замуж её никак не звал. Он был призрачным рыцарем: я пока ещё не удостоилась чести его увидеть.

Солнце разогнало туман, и от мостовой шёл пар — я представила, как, сбросив туфли, иду по щиколотку в тёплой воде. Прикрыла глаза и тут же едва не сбила с ног задумчивого полицейского.

— Превышаете,— сообщил он, достал из кармана пряник и протянул мне.

Я, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, поблагодарила и побежала дальше разносить почту. Оставалось совсем немного, на дне сумки. На углу Франца и Иосифа в розовом кирпичном двухэтажном домике Дина, грустная молодящаяся блондинка, пожаловалась, что ей никак не пришлют книги, что она заказала уже неделю назад. Я записала её адрес в блокнот лазоревым карандашом, выводя буквы ровно. Дина сидела дома и болела; к ней раз в неделю приходил доктор, после чего она два дня подряд открывала мне дверь с цветущим видом. У неё дома всегда витал запах дорогих лекарств с виноградников южных провинций Франции.

На Вишнёвой мне на голову чуть не упал цветочный горшок. Если бы я не остановилась завязать шнурок, то остальные жители так и не получили бы сегодняшней почты. Я знала, что это Вероника и Франк: молодая пара; мексиканские страсти казались лондонской чопорностью по сравнению с тем, как Вероника и Франк решали, кому идти в булочную. Обычно я предпочитала просунуть им почту в щель в двери и тихо скрыться, но сегодня было заказное письмо лично в руки. Я гадала, меня встретят с пистолетом или ятаганом. Вероника в короткой сорочке, распахнув дверь, быстро расписалась в получении, успевая награждать Франка подзатыльниками. Он терпеливо ждал. Дверь закрылась, и я выдохнула. Но тут же дверь распахнулась снова, и Вероника прокричала мне вниз:

— Простите! Вместо нас завтра почту заберут Ильсоны.

— Хорошо,— улыбнулась я. Меня часто звали «Простите». Вероника, стоявшая в сорочке на лестнице, вдруг вспомнила что-то и снова бросилась в квартиру.— У вас горшок упал,— добавила было я, но дверь уже захлопнулась. Я достала блокнот и записала: «22-бис, Вишнёвая, почту Ильсонам». Два тёмно-серых мягких адреса подряд. Блокнот уже скоро закончится…

Вечером я встретилась с Тимом, но с ним было так скучно, что я вскоре распрощалась и пошла домой одна. От ежедневного круговорота лиц, имён, адресов и мелочей, которые нужно было запоминать, у меня кружилась голова. Я сидела у полураскрытого балкона в футболке, рисовала, пока не стемнело, и уснула прямо в кресле.

Наутро меня разбудило солнце; небо было совсем летним. Я вспомнила про адреса, откопала блокнот и пошла варить себе кофе, стараясь вставать босыми ногами в солнечные тёплые квадраты на полу. За окном убедительно доказывали что-то птицы и коты.

На почтамте я разобралась с книгами Дины; оказалось, Большая Юлия отдала их Малой Юлии, когда уже собиралась домой, а та забыла внести их в Зелёную Тетрадку. Я взяла пакет с книгами, набила полную сумку корреспонденцией и газетами и отправилась гулять по солнечному городу. Все вчерашние лужи испарились, и цветные дома казались ещё красивее, словно согрелись и болтали между собой на тайном языке.

Дина, взбудораженная, открыла мне дверь: доктор! Едет в отпуск! Зовёт с собой! Я отдала ей книги и, улыбаясь, отправилась дальше.

Ильсоны, всегда степенная парочка, принимая почту за себя и за молодых соседей, тоже были возбуждены. Позвонили из Лотерейного бюро и сообщили им о выигрыше: тридцать тысяч крон.

«Так», подумала я, спускаясь во двор, в котором на тёплом ветру трепыхалось бельё.

Так-так.

Я достала карандаш и задумалась. Адресов, конечно, у меня в голове прописалось предостаточно. Вот. Например, Тина.

Раскрыв блокнот, я написала: «4, пр. Дюрера, Т. Юнг». Кого ещё написать? Ах, да. «332, Швейцарский проезд. Яна Грекова». Ну и, пожалуй, «14, Весенняя. Матильда Клудман». А завтра проверим.

После чего я за час стремительно разнесла всю почту и отправилась в коллеж. Правда, не запомнила даже, в какой рубашке был профессор; и что он рассказывал, тоже не запомнила, механически записывая — потом посмотрю.

Следующее утро я начала с адреса Янки. Девочка я или кто, в конце концов.

— Представляешь,— заговорщицки начала Янка,— Роберт вчера приходил!

Ну да, подумала я, вчера как раз среда была.

— И… в общем… он кольцо мне принёс,— она растерянно смотрела на меня.— Обручальное. А я не знаю!

Я чуть не поперхнулась от удивления:

— Почему?

— А как я тогда по крышам с ним тайком буду гулять? Он же теперь всё время рядом будет…

В задумчивости я дошла до Матильды, которая похвасталась мне: наконец-то Йоська выучил таблицы по греческому, даже из лицея позвонил и сказал, что его перед всем классом хвалили. И у Артура нога уже зажила, он хмурый, что ему сегодня конфет не купили.

— Тина! — сказала я, входя в булочную.— Чем ты меня сегодня огорчишь?

— Могу булочкой с маком. Свежей, душистой. Пахлава есть. Чай ассамский или с цветками сафлора, или как его там. Сегодня всё за счёт заведения.

— Привет! — я озадаченно присела на табуретку у неё за прилавком. — А что случилось, Тина? Ты внезапно разбогатела, Тина?

— Привет и тебе,— ответила она.— И по глазам твоим я вижу, что это всё твоих рук дело.

— Не томи,— потребовала я.

— Хорошо,— легко согласилась она.— Сейчас.

Она ушла в соседнюю комнату; занавеска едва колыхнулась, пропуская её тонкую фигурку. Вернулась Тина с сундуком. Ну, не сказать, чтобы большим, но явно тяжёлым. По тому, как Тина затаила дыхание, открывая его, я поняла: внутри ключи. Тина собирала самые замысловатые ключи; в её коллекции я видела и средневековые экземпляры, и какие-то совсем фантастические, из будущего.

Так и оказалось. Потемневшие, и сверкающие, и ажурные, и такие, словно только что с пояса стражника из подземелья ведьм…

— Откуда такое богатство?

— Ты и вправду тут ни при чём? — она испытующе смотрела на меня.

— Как тебе сказать… Про сундук и ключи я точно не знала.

Она вздохнула.

— Понимаешь, тут целое приключение: я открываю магазин; тут мимо проносится машина, большая и красная; я в них хуже разбираюсь, чем в ключиках; оттуда на мостовую выкатывается коробка, звенит и останавливается у моих ног; я боюсь дышать: вдруг взлечу на воздух? Понимаю, что если бы взлетела, то сразу же, потому что коробка катилась, как ужаленная; думаю, не вызвать ли полицию; но моё любопытство сильнее моей законопослушности; а внутри сундук и записка, но я её тебе не покажу, потому что она от поклонника, и даже я покраснела, когда её прочитала; если он надеется таким образом снискать моё расположение, то зря старается; или не зря…

Я смотрела на неё, улыбаясь; когда в её коллекцию приходили пополнения, мне казалось, что она отрывалась от земли и чуть-чуть парила над полом, несмотря на свои ботинки провинциальной рок-звезды.

Мы проговорили ещё с полчаса, потом я спохватилась и пошла с почтой дальше. Сегодня сумка была особенно тяжела, но я утешала себя тем, что впереди пять выходных. По пути я записывала лазоревым карандашом адреса в блокнот; с большинством жителей моих улиц я перебросилась парой слов, и прогулка затянулась, поэтому домой я вернулась совсем без сил. Села на пол, вытянула ноги и пролистала девятнадцать страниц адресов. Меня беспокоило, что карандаш такой коротенький: что будет, когда он закончится?

После чая и лавандового душа я немного взбодрилась — вечер утёк сквозь пальцы, пора было бы ложиться спать, но, к удивлению, не хотелось; тогда я надела любимый наряд — чёрная узкая футболка, короткая юбка, высокие клетчатые гольфы, плотные ботинки и бледно-розовая куртка с капюшоном; взяла с собой хлеба с сыром — и отправилась на крышу. Город мерцал, глухо гудел, по широкому и тёмному Солнечному проспекту неторопливо ползли огоньки.

Крыша — над шестым этажом. Я взглянула вниз. Всё крошечное, едва различимое; разноцветные фонари горели тускло. И тут справа раздалось осторожное покашливание… Я, похолодев, повернулась — недалеко от меня стоял человек, лица которого не было видно.

— Извините! — Он говорил с лёгким западным акцентом.— Я подумал, что вы можете испугаться, увидев меня внезапно, вот и решил привлечь ваше внимание.

— Правильно решили,— ответила я.— Но я чуть с крыши не свалилась.

— О, тут высокий парапет, к счастью.— Даже если он приезжий, его язык безупречен.— Мне нравится любоваться городом. Он не такой большой, как те города, где я жил раньше, и в этом его прелесть. Тут тихо и спокойно.

— Вы правы. Мне тоже нравится этот город.

Неожиданно мы разговорились. Луна светила тонким серпом, почти ничего не освещая, и ощущение было чуть будоражащим — с незнакомцем ночью на крыше. Он говорил таким правильным языком, соблюдая все примечания из учебников, что я убедилась: иностранец. Совсем недавно приезжий. Я жила тут уже третий год, успела научиться болтать так, что меня не отличали от местной.

Он, достав сигару, извинившись и спросив разрешения, закурил; запах был приятен; мы поговорили про сигары и сигареты, и он сказал, что сигары оставляют на языке привкус семечек подсолнухов вместо неприятного вкуса, что дают сигареты,— но пробовать я всё равно не стала.

Потом мы смотрели на автобус, светящийся и огромный, медленно проплывающий по соседней улице; за рулём кто-то, похожий на грача, а автобус весь в табличках, окошках и даже с цветочными горшками в иллюминаторах; на крыше был установлен телескоп и сидела пара птиц, озадаченных ночным маршрутом. И целая компания котов на специальной площадке рядом с телескопом. На крыше были расставлены блюдца для них. «Котобус»,— негромко сказал мой собеседник. Я улыбнулась и прошептала: «Как у Миядзаки, только не такой живой». Мы заворожено наблюдали за автобусом. «Мы»,— подумала я.

Светало, когда он, в очередной раз извинившись, спросил, не хочу ли я вина — я к этому времени принесла себе плед и сидела, завернувшись в него, на скате крыши недалеко от собеседника. Я не стала отказываться, достала хлеб и сыр, и мы позавтракали в лучших провансальских традициях. Мельком я подумала, что это всё немыслимо для меня. Вино, незнакомец, всю ночь рядом? Я не святая, но не настолько.

— Пришло время познакомиться,— сказала я. Мне казалось, что язык у меня уже заплетается: спать хотелось ужасно, но я бы в этом ни за что в жизни не призналась.

— Да, конечно. Я сам хотел предложить, но было немного неловко. Меня зовут Роберт, к вашим услугам.

— Я Юлия… Очень приятно,— сказала я, а сама подумала: «О боже».— Роберт. А вы — совершенно случайно — не знакомы с Яной Грековой?

— Яна ваша добрая знакомая? — он повернулся ко мне всем корпусом.

— Да, мы немножко общаемся,— осторожно ответила я.

— Яна — моя невеста. Бедняжка. Она не знает, что мне придётся скоро уехать…

Я посмотрела на него в изумлении:

— А вы не боитесь, что я ей скажу?

— Она вам, к несчастью, не поверит. Она слишком увлечена мною.

«Я её понимаю»,— подумала я, но вслух, понятно, говорить этого не стала, лишь вздохнула. Утро наступало неотвратимо, и необычная ночь на крыше, к сожалению, подходила к концу.

— Может, было бы и лучше, если бы она об этом узнала, например, от вас,— продолжил он после секундной паузы.— Я правильно понимаю, вы приносите почту в восточные кварталы? — Я кивнула.— Но она не поверит, я убеждён. Поэтому для неё это будет как срезанный цветок.

Я подумала и вопросительно посмотрела на него.

— Цветы лучше срезать, чтобы им было не так больно, а не отрывать по одному лепестку, мучая.

Наконец я поняла и кивнула.

Город стал оживать. Мы распрощались.

Я вернулась к себе и проспала почти до обеда. Вечером была какая-то лекция, но я решила на неё не ходить — пара однокурсников с радостью поделятся со мной записями. Неторопливо — большая чашка чая; листала блокнот с адресами и думала. Когда я доставала блокнот, лазоревый карандаш выпал из него и куда-то закатился.

Я не стала его искать.