Волшебница

Со стороны кухни раздался пронзительный писк. Через минуту — ещё раз.

— Я тебя слышала с первого раза. Нечего считать меня полоумной старушкой, которая забывает в микроволновой печи еду! — и потом звук шаркающих шагов.

— Кому это она? — спросила я шёпотом.

— Микроволновке,— ответила Седна едва слышно, сдерживая смех.— Сейчас она поест и убежит инспектировать рынки и магазины модной одежды, тогда и позавтракаем.

— Бодрая. Сколько ей лет?

— Девяносто семь, не поверишь.

— Крепко, крепко,— сказала я.— Есть на кого равняться в будущем.

— Это всё диета,— ответила девушка серьёзно.— На завтрак понюхать дольку яблока, на обед откусить немного воздуха, на ужин запить всё это глотком воды. Иногда два крекера, на праздники.

 

Худенькая Седна выскользнула за дверь, и я не уловила момент, когда она открывала эту самую дверь.

— Когда я занималась музыкой,— рассказывала мне Седна,— у меня была очень строгая учительница. Она мне однажды сказала: «Седна, у тебя перелом души, воспаление совести и паралич доброты». Это когда я стащила у Мириам шоколадку и тайком накормила одного мальчишку. А что, Мириам была пухленькой и всё время хотела похудеть, я хотела всем добра, но мои методы всегда оставляли желать лучшего. Так вот, эта учительница мне запрещала есть. Сказала, что если я поправлюсь хоть на грамм, то мой вокал уже не будет таким чистым. Вот поэтому я такая деликатная в плане фигуры и рельефов. А мне хотелось заниматься астрономией, а не вокалом. Но если бы я призналась ей в этом, мне бы заявили, что я ночной монстр обманутых надежд.

Я обожала её рассказы.

Девушка снова появилась в комнате. Она была одета в красно-чёрный шарф; он был таким огромным, что Седну под ним было едва видно.

 

— А почему вы друг от друга прячетесь?

— Вчера я доела её любимые печенья, «Труфи»,— объяснила Седна.— И ей не оставила. И не сходила в магазин за новыми. Она обиделась. Слушай, как в этом замке холодно! — Она нырнула к себе под одеяло и натянула его до носа.

— Ага, не хочу вылезать из постели.

 

Большая чашка белого чая с лепестками. Белый чай жёлтый, зелёный тоже жёлтый, сдержанный, тёмный, а чёрный коричневый, и только красный красный, да и то не совсем красный, а скорее от киновари до карминового и иногда малиновый. Вспомнила, что жёлтый чай тоже жёлтый, и то не чистый, а где-то между кремовым и оливковым цветами.

 

— Седна. А чем ты вообще занимаешься, кроме учёбы? Я про тебя вообще не слышала, хотя почту разношу уже давно.

— Как тебе сказать… Только недавно нашли, где учиться… Работать мне пока не разрешают.

— Кто? Она? — спросила я, имея в виду таинственную бабушку, которую я так пока и не увидела вблизи.

— И она в том числе. Видишь ли, я… принцесса. Моя семья была вынуждена бежать из графства. В итоге родители сейчас в Швеции, сестра уехала в Польшу, а я тут, поедаю печенье и болтаю с тобой за чашкой чая. Графство не признано официально как отдельная страна, Южный Лиггеттон.

Я не могу сказать, что удивилась. Я не знаю, как назвать чувства, которые я тогда испытала. Как в кино? Принцесса, которую можно потрогать. Я провела ладонью по её ступне с длинными пальцами — мы сидели друг напротив друга на полу на огромном тёплом пледе. Она улыбнулась и сказала, что боится щекотки. После паузы проговорила:

— Ты наверняка не веришь.

Она вскочила и принесла мне несколько бумаг, где на каком-то языке, похожим не то на фарерский, не то на датский, было написано о Седне — если немного поломать голову, можно разобрать почти всё. Красивый шрифт, круглый, как на ирландских монетах. Дорогая бумага с нитями и водяными знаками. Я не то чтобы сомневалась — но это было всё странно.

— А вообще… Чем я только не занималась. Ну, танцую и пою, само собой. Изучаю дипломатию, этикет в странах Востока. Гоняю на мотоцикле. Очень хотела заниматься благотворительностью, но… после бегства у меня почти ничего не осталось.

— А у тебя есть фотографии семьи?

Девушка вздохнула:

— Всё-таки не веришь.

Но фотографии принесла.

 

…На вокзале, если не считать скучающего полицейского, сидела только молоденькая девушка и читала. Я села недалеко от неё и вздохнула с облегчением — так устала, прошла километров девять без остановки. Девушка мельком подняла на меня глаза и снова вернулась к книге. Я заметила, что она читает вслух, вполголоса — едва слышно, и сколько я ни пыталась разобрать хоть пару слов, не смогла. Книжка была очень старой, какими бывают тома полувековой давности, с картонной обложкой, у неё края уже стёрлись и потеряли цвет, с ветхими страницами, пострадавшими от влаги. Я присмотрелась и не поверила своим глазам: «Том Сойер», точно такой же, какой был у меня в доме родителей… Неужели она тоже из России? Лицо у девушки было тонкое, за густыми вьющимися волосами его сложно было рассмотреть, но мне показалось, что она или с юга, или из одной из республик Средней Азии. Было соблазнительно подойти и заговорить с ней, но почему-то я стеснялась. Может быть, мы поедем на одном автобусе?

 

Деревья хмуро пролетали мимо окон, иногда задевая ветками, и я поначалу вздрагивала от неожиданности.

— Как мне перестать ревновать его? — спросила девушка.

— Никак,— честно ответила я.— Пока ты не с ним, так и будешь ревновать. А когда будешь с ним, продолжишь. Если ревность в тебе есть, она никуда не денется. Но пробуй почаще мысленно вставать на его место. Было ли бы тебе приятно? Имеешь ли ты право вообще хоть как-то ограничивать того, кого ты любишь?

У попутчицы были длинные ноги, они едва помещались в узком проходе; и читала она действительно «Тома Сойера» на русском, но язык ещё знала не очень хорошо, поэтому проговаривала строчки вполголоса.

Мы проговорили ещё полчаса, пока автобус, покачиваясь на волнистой дороге, не пристал к вокзалу, продрогшему на бесконечных ветрах. Занесённая листьями стеклянная будка; повсеместный киоск с пирожками; серое небо; не очень приветливо меня встретил городок на этот раз. Девушка помахала мне рукой и устремилась к строгой седой даме в песочных туфлях и шафрановом пальто. Я подумала, что даже не знаю, как зовут попутчицу; ну и ладно.

 

…Пока Седна ходила за покупками, я решила исследовать замок. Познакомилась с чёрным платьем, которое очень удачно повесили на сквозняке на входе в кладовку, поэтому первые несколько мгновений я верила в привидения. Обнаружила несметные сокровища: залежи шоколада, сыра и вина. Долго не могла уйти с кухни, вдыхая ароматы неведомых специй; пахло, как на пиратском корабле. С любопытством рассматривала в замочную скважину келью бабушки — разумеется, она была заперта, и там витал дух строгости и непокорности. В библиотеке пробыла недолго, потому что моя воля, я бы осталась там жить. В гостиной обнаружила такой гладкий паркет, что разулась и босиком каталась по нему, как фигуристка, изобретая сложные фигуры; чуть не разбила зеркало и спаслась бегством с тапочками в руках.

 

На днях мы с Седной были в «Лавке чудес». Продавцом там был юркий мужчина в клетчатом пиджаке и пенсне. Предлагал нам бесконечно безвкусные магические амулеты, волшебные шали, стеклянные шары, кувшины из-под джиннов, упаковки снов и автоматические янтарные приманиватели женихов. Насмеялись на неделю вперёд, но я купила себе очаровательный шарф, в который куталась, когда становилось грустно. Кажется, это была единственная стоящая вещь в лавке.

Настоящая лавка чудес оказалась на соседней улице: портативный книжный магазин, невероятным образом вмещающий два этажа и несколько километров стеллажей. Стоит ли говорить, что мы провели там ещё два часа: выпили по чашке кофе с берлинскими пончиками; в момент, когда стопку книг увенчал увесистый португальский словарь, решили, что просто не унесём больше, расплатились и короткими перебежками добрались домой.

 

…Я держу в руках словарь санскрита. Листаю жёлтые страницы с кофейными краями. Вчитываюсь в строчки последней, захватывающей главы книги о грамматике древнего языка. Взгляд мой падает на полку, освещённую солнцем. Там стоит учебник эстонского языка, в коричневом шершавом переплёте, приятном на ощупь. Я тянусь за книгой, но она высоко. Я встаю на цыпочки, неловко вытягиваю её, и книга падает на пол. Я наклоняюсь, и тут книгу поднимают и протягивают мне. Я говорю «спасибо» и поворачиваюсь, чтобы посмотреть. Книгу мне протягивает девушка, что читала «Тома Сойера» в зале ожидания. Она узнаёт меня и улыбается.

 

— Как-то восемь месяцев я сидела взаперти. Меня закрыли в замке, заточили в башне, как царевну из сказок, на высоте четвёртого этажа. Правда, не знали, что в кладовке, куда мне приносили припасы, есть неприметная дверца, ведущая в сад на заднем дворе. А мне, понимаешь ли, и с мальчиками хотелось встречаться, и вообще на воле немножко побыть. К слову скажу тебе, что в башне, что просто в доме нашем — разницы никакой, всегда под надзором. Так что я была только рада, что в башне за мной никто не приглядывал. Когда выяснила, когда обычно приносят еду, выкраивала время, чтобы сбегать. И на весь день могла убежать. Иногда включала в ванной комнате воду, как будто я купаюсь. А в остальное время… Вышивала, учила японский и итальянский, разбиралась в моделировании, рисовала, исписала гору дневников. Астрономией занималась, да. Изучала виноделие, но в теории. Узнала, что нельзя пить вино с яблоками. Вот рядом яблоки можно положить, для аромата. И вообще, столько всяких «нельзя» узнала, гораздо больше, чем можно. Мне дома даже босиком не разрешали ходить, говорили, что это неприлично.

 

…Седна шла по почти высохшей траве. Ботинки она привязала к рюкзаку. Трава немного колола ноги, но это даже придавало бодрости. Горячий ветер дул в спину, тропинка вилась едва заметно, спускаясь с холмов — не дорога, одно удовольствие. Ветер принёс запах далёкого дождя. Обоняние у девушки было отменное: она отличала по запаху сорта яблок, лежащих в соседней комнате, закрытой на ключ. Седна дошла до ближайшего прилеска, сбросила рюкзак, достала термос и бутерброды, неторопливо пообедала. До начала дождя ещё не меньше получаса; она сняла рубашку и растянулась на траве, наслаждаясь солнцем, воздухом и свободой.

На время дождя спряталась под густыми ветвями дуба — дождь пролился больше для порядка, несерьёзный; через два часа, когда снова сияло солнце, пошла домой по влажной густой траве, наслаждаясь свежестью и улыбаясь своим мыслям. Недалеко от автобусной остановки обулась, привела себя в порядок, дошла до приземистого павильона и испуганно отпрянула: прямо у лавки на земле сидела в неудобной позе девушка, мокрая с головы до ног и, похоже, без сознания. Чумазая, но на бродяжку никак не похожа.

Пульс неторопливый и неровный; явно — высокая температура; Седна, измучавшись, уложила девушку на лавку, та издала слабый стон, и у Седны отлегло от сердца. Видимых ран или переломов нет; автобуса тоже нет, как назло; только когда три десятка машин проехало мимо, сердобольный пожилой мужчина согласился довезти до больницы; в больнице молодая медсестричка сначала перепугалась, но довольно скоро привела девушку в сознание — относительное — больная говорила бессвязное и была лишена сил начисто. Переодели, нашли документы; Седна дождалась, пока медсестра вернётся — «Поставила ей систему, посмотрим»; пообещала назавтра прийти; назавтра родители сообщили о том, что нужно срочно уезжать, и навестить девушку так и не получилось. Хорошо запомнилось её худощавое лицо, впрочем, довольно привлекательное; запомнилось имя, непривычное, резкое, но богатое; запомнились пальцы на руках, тонкие, пытались что-то нащупать, едва к девушке возвращались силы; всё, больше ничего не запомнилось.

Седна скучала на новом месте, иногда ездила в соседние города, фотографировала на «Мамия» и учила языки по художественным книгам. Потом поступила в университет.

День тот остался в памяти странным, как плод хурмы: яркий, вязкий на вкус, в прожилках странных событий, морозный и хитрый.

Дарья. Но если это ты, Дарья, то почему ты Юля?

 

…Я растерянно уставилась на неё. Это было очень неожиданно.

— Откуда… Ну да, Дарья. Вы все такие проницательные, принцессы, и умеете заставать врасплох?

Седна улыбнулась:

— Я знаю, как тебя зовут, где и когда ты родилась, но не более того. Помнишь, ты лежала в больнице около года назад?

Она назвала городок. И рассказала, как нашла меня. Мои мысли свело судорогой. Я бы, наверное, предпочла не помнить те дни, что были до больницы. Как так? Как всё это происходит? А в больнице добрый ангел, медсестра Татьяна, всё беспокоилась, почему не приходит «та черноволосая девушка». Не хочу вспоминать. Я так и сказала это Седне, правда, слова прозвучали чуть резко. Она села рядом и обняла меня:

— Я не настаиваю. Просто мне потом хотелось найти тебя.

— Почему? — Я улыбнулась, пытаясь не разреветься.

— Чтобы узнать, что у тебя всё в порядке. Вот теперь узнала.

Пауза.

— А теперь, когда узнала?..

Седна рассмеялась:

— А какие у тебя варианты? «С тобой всё хорошо, значит, я могу спокойно ехать дальше и забыть про тебя»? Нет, Даша, я не добрый ангел на час, я обычная занудная девушка, которая сильно привязывается к людям.

— На занудную ты уж точно не похожа.

— О, это ты меня мало знаешь,— Седна состроила смешную гримаску, постаравшись изобразить занудность, потом внезапно снова стала серьёзной: — И вообще, ты тогда и ты сейчас для меня вот только сегодня объединились в одного человека. До сегодняшнего дня я пыталась понять, почему ты мне кажешься знакомой. Но веришь, год назад я тебя видела чумазой и без сознания, а сейчас ты цветочек в самом соку.

— Хорошая метафора. Так не говорят, но мне нравится. А вообще да, я тогда ещё та красавица была. Сильное истощение, как мне сказал врач.

— Не вспоминай сейчас об этом, Даша.

— Ненавижу это своё имя,— призналась я.

— Почему? — Седна искренне удивилась.

Я подумала.

— Я уже и не помню, почему. Да если честно, это раньше ненавидела. Сейчас уже спокойно как-то. Из детства что-то, наверное, вот и постаралась избавиться при первой же возможности.

Девушка с улыбкой смотрела на меня.

— И вообще, у тебя здорово получается его произносить. Так что для тебя я Дарья, если ты хочешь. Для остальных пусть я останусь Юлией, ладно?

Седна кивнула.

— Ты ведь тоже беглянка?

Я улыбнулась немного грустно:

— Да, уже давно. От самой себя и от всех из старой жизни.

— Расскажешь потом?

— Седна, ты чувствуешь, что можно, а что нельзя спрашивать. Это ценно.

Девушка снова улыбнулась.

— А кто ты ещё?

— Даша, Юля. Марина, Даниэла, Анечка. Почтальон, студентка, официантка, книжный маньяк и ещё немного волшебница. …Я разоткровенничалась что-то с тобой.

— Волшебница. Как это… славно,— проговорила она, глядя на меня чуть расширившимися глазами.

— Ты не веришь,— передразнила я её.

Но она даже не улыбнулась. Она вскочила на ноги, взяла чашки с блюдцами и, почему-то покраснев, сказала:

— Я, в отличие от тебя, верю. Верю до единого слова. Я знаю, что ты просто так болтать не будешь!

Седна словно разозлилась, и я удивлённо любовалась ею снизу вверх. Она подхватила пакет с конфетами и убежала из комнаты — я смотрела, как ловко скользят её босые ноги между подносов и тарелок на полу, не задевая ни за что. Я встала, нашла её на кухне и осторожно обняла. Девушка стояла ко мне спиной, и по плечам было видно, как она сердита.

— Седна…

— Ну чего?..

Но голос её был уже миролюбивым, я обняла её крепче, а потом стала мыть посуду.

Седна села рядом и сказала:

— Не сердись. Я могу себя представить на твоём месте.

— Я знаю,— кивнула я.— Я не настоящая волшебница. Мне всегда достаётся что-то… Не знаю. Необычное, что-то, что нельзя объяснить простыми совпадениями.

— Твоя магия в том, что ты не умеешь пользоваться своими возможностями,— сказала Седна.— По крайней мере, в своих интересах.

Я на мгновение застыла с мокрой тарелкой в руках. Слова были удивительно точные.

— Понимаешь?

— Думаю, да.

— Когда у тебя ближайшие выходные, Даша?

— Послезавтра. Ни занятий, ни работы.

— Отлично. Мы с тобой кое-куда поедем.

— Куда?

— Узнаешь,— она обезоруживающе улыбнулась.

— Ну не дразнись.

— И не думаю! — Она сидела на стуле, поджав под себя одну ногу, и чертила на коленке пальцем сложные невидимые узоры; вся она излучала спокойствие.— Я ещё сама не знаю точно, куда. А узнаю, наверное, завтра. Или послезавтра. Или не узнаю.

 

Я шла по улице, кутаясь в тонкое пальто. Пронизывающий ветер гнал под ногами совсем пожухшую листву, я старалась держаться подветренной стороны улицы, но пьяный ветер гулял, где ему заблагорассудится, забирался за шиворот и вообще вёл себя неподобающим образом. Я хмуро нырнула в полутёмное кафе, заказала себе кофе по-варшавски и села у окна. Официантка принесла кофе через три или четыре минуты, я медленно пила глоток за глотком и думала, что делать.

Прошлое снова начало меня окружать. Впрочем, меня это уже перестало раздражать. Сейчас скорее обрадовало. Я вспоминала всякие глупые поступки, которые совершала чуть более года назад, мои щёки снова покрывались румянцем, и даже хорошо, что в кафе было такое плохое освещение.

 

…Лето вздыхало тёплыми ветрами, баловало последними настоящими солнечными днями, плакало скупыми и редкими дождями, и я гуляла со своим молодым человеком. Он был милым, предупредительным, хорошим рассказчиком, он был стильно одет и носил красивые туфли и массивные часы, но в нём не было ничего, что меня бы могло захватить всерьёз и надолго; я гуляла с ним подолгу, когда было время, а при первой возможности, когда становилось скучно, сбегала по своим придуманным делам, и попробуй разбери, зачем мне всё это нужно было. Не люблю и не умею скучать, вот и занимала свои дни: учёбой, делами, работой, людьми, долгими пешими прогулками.

Алекс придержал передо мной калитку в парке, я улыбнулась, опустив глаза — давно так никто не вёл себя со мной. Он рассказывал про деепричастия в японском языке (это и правда было захватывающе), а я поддевала носками туфелек первые опавшие листья и вставляла вопросы к месту и не к месту. Моя душа парила, только где-то в другом месте, и я не знаю, в каком: свежий воздух, пропущенный сквозь фильтр листвы, был почти осязаемым, но ничего не весил. Птица опустилась было мне на плечо, но в последнее мгновение передумала и с ворчанием улетела. Алекса не смущало, что он одет в модную рубашку и тёмно-бордовые брюки от «Зенья», а я в узких потрёпанных джинсах и в просторной футболке с вызывающей надписью. Его вообще ничего во мне не смущало: когда я купалась в фонтане, когда ела мороженое в холле банка, когда я гуляла по городским улицам босиком, даже когда я рисовала на его ладонях восточные узоры гелевым стержнем. Почему я не смогла проникнуться к этому чудесному человеку ничем, кроме искренней дружеской привязанности?

Я в очередной раз сбежала, конечно, поцеловала его на прощание в нос и в качестве подарка вручила сингальско-тамильский словарик, найденный на какой-то подозрительной распродаже: ему такие экзотические штуки нравятся. Купила пятый за сегодня стаканчик мороженого и отправилась гулять одна.

Заприметила один шикарный дом в конце пустынной улицы. Пожалела, что оставила дома свою миниатюрную фотокамеру: меня восхищает хорошая архитектура. Обошла, разглядывая дом со всех сторон. Побродить бы по такому, там столько балконов и террас…

С заднего крыльца сбежала тоненькая девушка с огненно-чёрными волосами, переливающимися на солнце до боли в глазах. Она подошла к пышной немолодой садовнице, обняла её, что-то вручила в тёмно-синем свёртке и ускользнула в неприметную калитку, едва заметно оглянувшись на окна дома. Мне стало любопытно: рассмотреть я ничего не могла, потому что забор от здания был слишком далеко, сад был разбит огромный. Я пошла вдоль ограды, увидела, как черноволосая девушка устремилась в какой-то проулок, и насколько могла незаметно последовала за ней. Иногда останавливалась, чтобы расстояние оставалось подольше. Думала, на какие ещё безрассудные поступки я способна: шпионить за девушкой только потому, что мне любопытно, кто она, куда идёт, почему тайком, что было в свёртке, как её зовут… И конечно, мне ужасно понравились её богатые волосы — как у принцессы из сказки.

Мы шли сложно и долго, дошли до пригорода, где начинались бесконечные поля и редкие рощицы, виднелись вдалеке холмы, а потом стало сложнее: я видела, что девушка отправилась в сторону орешников, но мне пришлось сильно отстать, чтобы она меня не заметила раньше времени.

Пробираясь по каким-то кочкам рядом с кустарником, я решила снять туфли, взяла их в руки, а когда сделала следующий шаг, поняла, что куда-то лечу, и потом моё сердце на несколько мгновений остановилось, потому что я оказалась в ледяной воде, барахталась, стараясь выплыть, уцепилась за ветку, подтянулась и выбралась на ствол поваленного дерева прямо над водой. Выудила из широкого ручья потерянные туфли, отыскала тропинку и выбралась обратно. Неудачница. Я разделась и принялась сушить одежду. Как хорошо, что тут никого нет. Зубы стучали, я растирала плечи и ноги и понемногу согрелась. И тут начал моросить дождик — ни с того ни с сего, я не видела до этого на небе ни облачка! Дважды неудачница. С содроганием натягивая на себя мокрую одежду, я думала, в какую сторону лучше побежать. Решила, что в сторону города…

Дождь завершил начатое: я промокла насквозь, расчихалась, и было ощущение, что внутри меня только вода, и вокруг тоже вода, и ноги по колено в воде; я тратила последние силы и от души ругала себя за то, что сбежала от доброго Алекса, который бы сейчас вполне даже затащил меня в уютную кондитерскую, сухую и тёплую.

То, что было дальше, растянулось пастилой и потеряло прозрачность: вспышки какие-то, автобусная остановка, сердце очень сжимает, я просто сажусь на землю и отдаюсь во власть дождя, а потом темнота, и клетчатая рубашка, как у той… черноволосой… И тишина, только серый воздух вокруг.

 

— Седна, а что было в синем свёртке, который ты вручила садовнице?

Она смотрела на меня с полминуты, кажется, не понимая, а потом вдруг от души расхохоталась и от смеха свалилась на пол. Я тоже не могла удержаться от смеха. Наконец она смогла произнести:

— Пирог с капустой и грибами. Его изумительно пекла наша Эсмеральда, у неё золотые руки, а Полетте — садовнице — вечно ничего не перепадало.