Дом на рассвете

Смотреть, как сгибаются от ветра деревья за окном.

Слушать, как в щели свистит ветер, почти осенний, скользкий.

Дождаться, пока ноги замёрзнут совсем, и только тогда решить надеть тёплые носочки. Но их ещё отыскать надо. Рюкзак так и не распаковала.

Я сидела за кухонным столом, при жёлтом свете лампы читала книгу писательницы с цветочным именем и ждала, пока закипит чайник. Ворчание старенького чайника делало мир более уютным, и стоны ветра казались не такими унылыми.

Снаружи раздался звук, словно кто-то поливает из кружки жестяную кастрюлю, перевёрнутую вверх дном. Или — я удивилась, что это выплыло из пучин памяти — как тонкая струйка воды в огромном переносном рукомойнике: я видела такой давным-давно, в детстве, в слободке глубоко на юге. Звук не утихал, и мне стало любопытно: неужели тут кто-то ещё есть?

Я вышла босиком на веранду, деревянную и уже влажную — просто шёл дождь. Шёл основательно, но по-мужски сдержанно, не в полную силу, словно примеривался к обстановке и собирался остаться тут надолго.

Это меня тоже устраивало.

Во дворе стояли качели. Думаю, на них никто не катался уже лет десять, если не больше. Они слегка раскачивались под порывами ветра — только слегка, потому что уже основательно проржавели. Забор был низенький, мне по пояс, а калитки не было вовсе. Поодаль — приземистый сарай, совершенно пустой, если не считать велосипеда, прислонённого к стенке; я уже обследовала.

До ближайшего жилого дома, насколько я запомнила, километра четыре. Не так уж много. До ближайшего магазина — в полтора раза больше, то есть час пешком. И это меня вполне устраивало.

Мне в безраздельное пользование — пусть и на время — досталось место, где никого не было и ничего не происходило. Это было похоже на гармонию и полное умиротворение.

Звук кастрюли, которую усердно поливают из кружки, всё не давал мне покоя. Я взяла на веранде зонт, с трудом раскрыла его и обошла вокруг дома. На заднем дворе нашла целый склад из старых тазов и кастрюль, перетащила всё это в сарай, и жить сразу стало приятнее. Ноги в мокрой траве окончательно продрогли, и я вернулась в дом, выключила чайник и всё-таки отыскала носки; распотрошила рюкзак, и вся кровать и два стула в придачу оказались покрытыми ровным слоем моих вещей. Одежда, документы, карты и деньги, запасы чая и печений, лапши и копчёных колбасок, спички, походная посуда, всякие девичьи мелочи. Я переодевалась и удивлялась, как я сумела всё это уложить в один рюкзак средних размеров.

Перед отъездом я положила денег на все счета, а потом отключила телефон. Написала себе список покупок, которые буду делать время от времени. На работе взяла отпуск; в коллеже был перерыв в занятиях. Я не придумала ничего лучше, как побыть совсем одной. Подругам я написала по сообщению, а остальные не должны были за меня волноваться.

Я прожила в цветном городке уже несколько лет, и понимала, что обросла знакомыми, случайными и не очень, обязательствами, привязанностями и друзьями, коллегами и однокурсниками.

Утро моё часто начиналось с усатого булочника. Я ходила разносить почту часто одним и тем же маршрутом. На пересечении Крестовой и Кольцевой я встречала его, катящего рядом с собой велосипед с большими корзинами с выпечкой. День казался странным, если я не видела булочника; но я даже не знала, как его зовут.

Я обязательно заходила с утра к Тине в магазин свежей выпечки, поэтому у усатого булочника я покупала хлеб только тогда, когда у Тины были выходные.

В кафе «Усталая мартышка» подавали фантастически вкусную горячую рисовую лапшу с курицей или рыбой. По этой причине я почти не готовила дома. Беда в том, что в этом же кафе в одно время со мной обычно обедал ещё молодой человек с бакенбардами, галстуком в горошек и коричневым чемоданчиком. Его длинные кисти рук постоянно овладевали моим вниманием. И я совершенно не представляла, как с ним познакомиться.

Я сижу с ногами на деревянном стуле, обхватив ладонями кружку с горячим чаем, и понимаю, что всех этих людей — и десятки других — я не увижу сегодня, завтра и ещё несколько недель. И меня охватывает странная радость. Временами я погружаюсь в книгу; потом выныриваю из текста, потом думаю, с чем связана эта радость: с предвкушением новых встреч? Или с осознанием того, что встречи эти не сильно и нужны?

На улице снова кто-то поливает жестяную кастрюлю. Я удивилась: вроде я убрала всё, что можно. Я стащила носки, закатала джинсы до колен и снова босая вышла под дождь, впрочем, почти притихший. Нашла ещё одну кастрюлю, перевёрнутую вверх дном, и тоже отнесла её в сарай. Тщательно вытерла мокрые ноги о половик и вернулась к чаю и книге.

Только что настроение было приподнятым, и куда оно делось? Я погасила везде свет и в одежде забралась под плед. Уснула почти мгновенно, а проснулась глубоко ночью от того же жестяного и мокрого звука. Вскочила, в темноте нашла фонарик и минут семь бродила по двору в поисках источника звука, ничего не нашла — небо затянуто, дождик так и моросит, раздражённая вернулась в дом. И поняла, что это из плохо прикрученного крана струйка воды льётся в кружку. И поделом, надо мыть посуду вовремя. Я вымыла кружку, прикрутила кран посильнее и, всё ещё сердитая на себя, снова легла спать. Уснуть, правда, не смогла почти до рассвета: ловила себя на том, что прислушиваюсь, не раздастся ли снова этот мерзкий кастрюльный звук.

И только когда окно из чёрного превратилось в серое, ко мне пришло спокойствие, а за ним и сон. И проснулась я только к следующему вечеру. Беспокойно села на кровати, протёрла глаза, и поняла, что меня грызёт стыд: проспала почти сутки! Ничего полезного не сделала. Бесполезного, впрочем, тоже.

После этого я просыпаюсь окончательно, вспоминаю, что я единственная обитательница в этих краях, что мне не нужно на работу и учёбу. И не нужно делать никаких дел. Немного хотелось есть, но сначала — душ, чтобы проснуться целиком.

Душевая располагалась на заднем дворе. Когда меня окатило потоками холодной воды, моё дыхание застыло где-то в горле, кожа превратилась в сверхчувствительный проводник для низких температур, а грудь стала каменной, и когда снова заработал мозг, он приказал немедленно эвакуироваться. Что я с удовольствием и сделала. На улице, как мне показалось, было теплее, чем под душем. Большой плюс — голую меня тут никто не увидит, гуляй сколько хочешь без одежды, разве что погода не располагает; я схватила полотенце и одежду и нырнула в спасительное тепло дома; растёрлась до малинового свечения, завернулась в плед и пошла завтракать. Приготовила себе бутерброды, налила обжигающего чаю и постепенно пришла в себя.

Завтра обязательно повторю ледяной душ, мне понравилось.

Я прочитала ещё десятка три страниц, потом окончательно стемнело, и я без особых угрызений совести снова забралась под одеяло. Записала в дневник впечатления дня — почему-то получилось очень коротко — и заснула с карандашом в руке.

На следующий день холодный душ дался мне гораздо легче: тело помнило, как ему пришлось несладко, и что-то там внутри себя включило такое, что колкие струи воды мне даже понравились, и я была в состоянии растираться шершавым полотенцем прямо на улице, на перекрёстке ветров — потрясающее ощущение, особенно когда дождь не идёт. Погода начала смягчаться; я думаю, по приезду она просто устроила мне проверку. В любом случае, на третий день уже хмуро светило солнце, а на четвёртый небо просто поняло, что от меня не избавиться, и включило обычный режим: солнце, кучевые облака, тёплый ветер, порой довольно сильный, так что даже спать хотелось меньше. И всё равно описание моего режима уместилось бы в короткое сообщение: сон, душ, еда, книга, прогулки. Поначалу я было взяла с собой зонт, потому что с недоверием отнеслась к перемене погоды, но поняла, что это не зонт, а изощрённая проверка молодых девушек на прочность: он оттягивал руки, натирал плечо, как трость был слишком высок, при малейшей попытке открыть его улетал в небеса, так что я его бережно спрятала под кустом, а на обратном пути забрала. Во второй раз ушла гулять без него, и закономерно пролился небольшой дождик.

Мне нравился мой отпуск. Я успела мысленно решить все мировые проблемы человечества за последние двадцать веков, прочитала две трети книг, что были с собой, одну начала читать заново, чтобы сэкономить; почти не ела — не хотелось, словно чай и свежий воздух и так обладали достаточной калорийностью. Правда, ездила на велосипеде в магазин за свежим хлебом, притворяясь, что плохо знаю местный язык, чтобы ни с кем не разговаривать.

Кажется, был день шестой, когда небеса снова разверзлись, и дождь яростно выплёскивал своё негодование, в небе что-то опасно грохотало, и за краем мира, на пределе видимости, полыхали молнии.

Поначалу я стояла на пороге и с восхищением вдыхала насквозь мокрый воздух, пахший чем-то морским и фантастически прекрасным, любовалась на далёкие золотистые всполохи. Клетчатая рубашка на голое тело, завязанная узлом на животе, и джинсы, закатанные до колен — ходить босиком вошло у меня в привычку, и ветер доносил до моих ног капли дождя, и почему-то это было особенно приятно. Однако после раската грома, раздавшегося где-то у меня над ухом, я обнаружила себя уже в постели под одеялом, и остальную часть мокрой ночной драмы наблюдала уже из укрытия через дверной проём.

Под шум дождя хорошо думается и грустится. Свет включать не хотелось, и я думала и грустила; вряд ли я точно знала, о чём. Когда почувствовала, что глаза уже закрываются, закрыла дверь на засов и легла спать окончательно.

Поспать не дадут после насыщенного дня!

В дверь кто-то постучал, и я спросонья крикнула:

— Сейчас, минутку.

Протёрла глаза, поняла, что посетители в этой местности — явление из ряда вон, успела испугаться, удивиться и рассердиться, пожалеть промокшего гостя, кем бы он ни оказался, но открыла дверь. Очевидно, не до конца проснулись мои инстинкты самосохранения.

За дверью стоял прекрасный юноша. Он был в дождевом плаще с головы до ног, так что о его прекрасной внешности я могла только догадываться.

— Извини меня. Можно побыть у тебя на веранде, пока дождь не закончился?

Я удивилась обращению на «ты», но, разумеется, разрешила. Природная вежливость, неискоренимая доброта, глубокая наивность и, вероятно, обычная человеческая глупость даже подтолкнули меня к тому, чтобы пригласить его в дом согреться и выпить горячего чаю. Он постоял в нерешительности, но согласился, добавив:

— Хорошо, но потом я снова выйду на веранду, чтобы тебя не стеснять.

Я вторично удивилась, потому что на его месте я бы согласилась, не думая. Конечно, если бы я была мужчиной, а он девушкой. А на своём месте я внутренне вздохнула с облегчением, потому что в доме была всего одна комната, она же кухня, спальня, библиотека и рабочий кабинет.

Гость разложил дождевик на веранде, а я тем временем поставила чайник и включила побольше света. Сама села на кровать, а гостю оставила стул. Он пил чай, от печенья отказался, и когда он сосредоточенно подносил кружку ко рту, словно поглощённый процессом целиком, я исподволь рассматривала его. Черты лица его оказались и в самом деле довольно привлекательными, и волосы были приятно длинными. А вот взгляд его было поймать сложно, и не потому, что глаза бегали или были опущены вниз,— гость словно смотрел внутрь себя, сосредоточенно и грустно.

Мы едва обмолвились парой фраз. Он сказал, что идёт уже довольно долго, уже отчаялся встретить хоть одно строение, это большая удача.

— Да,— согласилась я вежливо,— я тоже рада этому. Будет большой нескромностью узнать, как тебя зовут?

— Да как только не зовут,— он впервые улыбнулся, и я с неудовольствием подумала, как на таком красивом лице может появляться настолько некрасивая улыбка.— Например, Юлий.

Я поперхнулась, но взяла себя в руки.

— Очень приятно. Я Юлия. А как ещё? У тебя много имён?

— Тьма. Каждый раз, попадая в новую местность, я придумываю себе имя. Словно бегу от чего-то.

— От себя,— неожиданно для самой себя сказала я.

— И это тоже,— легко согласился он.

— И всё же?

— Неделю назад меня звали Мартин. До этого долгое время — Даниил. Самое первое имя, можно сказать, царское, но я предпочитаю его не сообщать. Эти имена ничего не скажут тебе, если честно.

Я нахмурилась. Имена ещё как говорили, но как-то слишком странно.

Неожиданно мы разговорились: он скупо рассказал про свои последние поездки, и у меня в голове возникли фантастические картины, словно он путешествует во времени так же легко, как и в пространстве.

— Вообще-то в этом ничего сложного нет,— возразил он.— Если хорошо подумать, то путешествия во времени нисколько не кажутся сказочными. Это математика.

Пауза.

— В каком смысле математика? — поинтересовалась я.

— В прямом. Ты здесь и сейчас. У тебя есть точные координаты в пространстве и относительные во времени. В пространстве, конечно, тоже относительные, но не будем углубляться.

— Не будем,— я кивнула.

— Берём эти координаты и меняем на другие. Не так, как если бы мы меняли температуру воды — постепенным нагреванием. А скорее как меняем вывеску на магазине. Только что была булочная, меняем вывеску, и вместо неё уже салон красоты. Пример тебе покажется не совсем удачным, но если подумаешь, поймёшь.

Я честно постаралась подумать. Думалось о том, что время три часа ночи и что голос у гостя уж слишком убаюкивающий. И тут я всё же понимаю:

— Да, теоретически это просто, согласна. А на практике?

— А на практике, конечно, тоже нужно подумать,— улыбнулся он, и его улыбка сейчас показалась мне чарующей. Чарующей, подумала я, что за пафос. Но никакой другой я её назвать не могла. Вот о чём я думала, а не о парадоксах времени и пространства.

— Парадоксов тут никаких нет,— продолжил он.— Нужно лишь заставить. Никто ничего не делает без хорошего пинка.

Меня перестало клонить в сон: мысль показалась мне забавной и не лишённой смысла.

— Дальше,— попросила я.

— Сорок тысяч лет назад люди говорили без склонений и спряжений. У них в языках не было падежей, времён, наклонений и артиклей. Просто слова. Каждое — букет смыслов. Языки были очень поэтичными, но никто этого не подозревал. Ими просто пользовались, не зная о ценности. И тут что-то случается. Появляется самозванец, называется прорицателем, говорит странно, добавляет ругательства через слово, иногда для того, чтобы заморочить голову, просто подбирает похожие по смыслу слова. Эпатирует, интригует. Люди испытывают пиетет и повторяют. Мода и подражание были всегда и везде. Скоро нелепыми формулировками пользуются все. Они становятся привычным языком. То, что раньше выражалось просто словами, сейчас выражается словами и частицами, смысла которых не все и помнят. И язык становится сложным. И только спустя века в нём находят свою поэтичность. Понимаешь? Достаточно было нелепицы.

Я слушала увлечённо — никогда не думала о языках в таком ключе. Хоть и болтала уже на десятке языков, на каких-то с пятого на десятое, а на каких-то весьма неплохо. Гость сидел на полу, прислонившись спинок к стене, и я глядела на него во все глаза.

— А кто это докажет?

— Путешествия во времени,— буднично ответил он.

Я фыркнула:

— Но ведь ты так и не рассказал мне, как это сделать на практике.

— Ладно. Слушай.

У меня похолодели руки. Сейчас я узнаю это?

— Я не просто так сказал про необходимость заставить. Ты заставляешь точку менять свои координаты, если попросту. Как соринку смахиваешь. Для этого тебе нужно поступить вне законов логики. Всё, что угодно, но нужно придумать, как направить это в нужное русло. Понимаешь?

Мне на мгновение показалось, что Юлий исчез и снова появился — но в полумраке комнаты мои слипающиеся веки могли выкинуть и не такую шутку.

— Не понимаешь. Ладно, считай, что я всё придумал.

Неожиданно я расплакалась — мне так хотелось поймать за хвост эту мысль, что мне принесли чуть ли не на блюдце. Я уткнулась лицом в подушку и долго ревела, и мне так хотелось, чтобы он подошёл и обнял меня…

Разумеется, проснулась я только на рассвете. Я не заметила, как уснула — силы в один момент просто закончились, и я отключилась.

От неудобной позы и иссушающих потоков слёз у меня очень болела голова. Не хотелось двигаться. Я заставила себя встать с кровати, вышла на веранду. Ни гостя, ни его дождевого плаща, конечно, уже не было. Трава была чуть примята, но бежать за сомнительным знакомцем не было ни сил, ни желания. Надо же так внимательно слушать откровенную чушь. Или не чушь… Рассвет кораллового цвета, не приносящий радости.

Я достала секретный пакетик кофе и неприкосновенный пакетик сахара, приготовила себе крепкий напиток и забралась в постель. По дому гулял ветер, но у меня не было сил даже встать и закрыть дверь. Что со мной?

Через полчаса я заставила себя снова отбросить одеяло и выбраться на воздух. Сбросила одежду на веранде, прошествовала к душевой кабинке — ветер вонзался в моё обнажённое тело и всеми силами пытался унять боль в голове. Постояла под холодными струями воды равнодушно, потом пыталась отыскать полотенце — пока искала, высохла. Оделась, долго бродила по бледно-зелёным окрестностям. И только спустя два часа ощущения начали возвращаться ко мне. Я почувствовала, как я обожгла нёбо горячим кофе. Как меня знобит от ледяной воды. Как исколола ступни, пока шла к дому напрямик по зарослям. Как болят плечи, как тянет поясницу от неудобного положения во сне. Головная боль, правда, прошла, и я испытывала огромное облегчение — словно меня развязали и отпустили на все четыре стороны.

Хотела свободы и покоя? Наверное, я их ещё не заслужила.

Я вернулась домой и исписала три разворота дневника своими мыслями. Тщательно воспроизвела то, что говорил мне ночной гость — желание понять уже притупилось, но ещё оставалось. Отложу-ка я это на обратную дорогу.

Я протопила печку, приготовила себе простой обед и с удовольствием поела. Улеглась на кровать, закуталась в одеяло, как куколка бабочки, раскрыла книгу и читала, пока не дотлели последние угольки — а потом уснула и потеряла счёт времени, потому что просыпалась иногда, пыталась определить, какой сегодня день недели; однажды увидела дождь, а потом сразу яркое солнце, и в конце концов снова вернулась к своим цветным и ароматным снам.

Бледно-коралловый рассвет.

Я стою на крыльце. Ветер едва колышет траву. Пахнет тимьяном и свежестью.

На мне белая просторная футболка, и только. Босые ступни ощущают влажные доски — ночью был небольшой дождь. Прохлада от влаги поднимается через ноги всё выше, и я сначала животом ощущаю, как прекрасно дышать, а потом вдыхаю полной грудью весь воздух утра. Пальцы на руках покалывает от лучей солнца, свежим светом пробирающихся через долину ко мне — со скоростью гораздо быстрее мыслей. Капли воды на перилах воздушные и хрустальные, они впитывают блеск солнца, медно-золотой по кромке облаков. Ткань на мне становится прозрачной, растворяется в палевых и персиковых лучах, трепеща, отправляется куда-то в тёмный грот, где постель и недочитанные книги. Обжигающий холод воды обнимает меня, пропитывает бесценными мыслями, растворяет в колючей нежности, доброй, как северное сияние, и я остываю под тёплыми всплесками ветра, облачаюсь в уютную клетчатую рубашку и иду завтракать.

И это всё мне уже не снится. В этот день, насколько возможно прекрасный, я решаю отправиться домой, чтобы не портить впечатление. На волне душевного подъёма я упаковываю всё содержимое дома в рюкзак так, что он выглядит даже очень скромно, и пешком иду в сторону железнодорожной станции. Идти часа три, но я управляюсь за два. Коротаю время на вокзале, дочитывая книгу и болтая с приветливым морщинистым служащим станции. Его зовут пан Томек, он рассказывает мне про пасеку и про то, где самое вкусное пиво, про свою вредную жену, которую любит трогательно — я чувствую это по его голосу — и про то, как он работал кладоискателем.

Поезд подходит, я сердечно прощаюсь с паном Томеком, устраиваюсь на деревянной лавке в вагоне и готовлюсь к дороге длиной в семь часов.

Я раскрыла свой дневник. Пара мест мне не давала покоя. Ещё два раза я перечитала рассуждения ночного гостя о путешествиях во времени. Перечитала и поразилась, какому бреду я могла поверить! А ведь слушала я его на полном серьёзе. Я выдрала страницу с рассуждениями, скомкала и выкинула в окно. Развязала рюкзак, чтобы достать термос, но не успела.

В вагоне прозвучало объявление: «Станция Центральный вокзал, конечная. Прибытие через семь минут. Пожалуйста, не забывайте вещи в вагонах. С прибытием вас!»

Я изумлённо уставилась на динамик над дверью вагона. Потом за окно. Железнодорожные развязки. Знакомые — я столько раз их видела. Я достала часы: восемнадцать часов и четыре минуты. Через несколько минут я поняла, что всё ещё смотрю на электронный циферблат и поглаживаю пальцем белый кожаный ремешок.

Куда делись семь часов?

В полной прострации я вышла из поезда, вышла из вокзала и села в трамвай. Не доехав до дома, вышла на Скворцовой, прошлась пешком и дошла до дома Седны. Мне очень хотелось, чтобы она была дома.

Седна выскочила встречать меня в неприлично коротком пушистом халате и с мокрыми волосами. Она обняла меня так, словно не видела лет пять, и едва только на воздух не подняла от радости — это всё потому, что я была на килограмм тяжелее, и это я ещё рюкзак сбросила.

— Даша, ты не представляешь, как я по тебе соскучилась!

Я улыбалась и, как всегда, не знала, что сказать. Впрочем, и не требовалось ничего говорить — Седна болтала за двоих:

— Ты не можешь даже вообразить, сколько всего тут произошло: я вышла замуж, развелась, мост через канал развернули обратной стороной, коллеж распустили, а вино в магазинах теперь бесплатное. Разве можно пропадать на три года, как в индийских фильмах?

— Седна! — Я ошарашенно смотрела на неё.— Что с тобой?

— Я шучу. Ладно, погорячилась. Но эти две недели мне тебя ужасно не хватало.

Я почувствовала слабость в ногах и опустилась на пол.

Девушка осторожно (иначе было нельзя в таком халатике) опустилась рядом со мной и положила руку мне на лоб:

— Что случилось?

— Я тебе расскажу сейчас, только… У тебя есть сегодняшние газеты? Почтальон уже приходил?

— Конечно.— Она рассмеялась, упорхнула и тут же появилась с целым ворохом свежих газет. Я посмотрела на число и на год. На каждой газете. Подождала, пока сердце начнёт стучать в обычном ритме. Глубоко вдохнула и выдохнула.

— А теперь пойдём пить чай,— предложила я.— Я сегодня только завтракала, но ещё не обедала, а уже скоро ужин. Надо срочно навёрстывать.

— Чай уже греется,— Седна просияла, увидев, что со мной всё в порядке.— Я знала, что ты зайдёшь, и купила тебе фантастически потрясающих пирожных. Не удержалась, почти все съела, а тебе оставила только пару десятков.