Вишнёвый дым

В августе, почти как в октябре, всё затянуто дымом от костров. Дыма не видно, но его аромата хватает, чтобы хотелось завернуться в плед и забраться с ногами в кресло.

 

Каждый день в шесть часов и тридцать четыре минуты утра дворник начинает подметать листья около моего подъезда. Осенью у него больше работы. Летом, кроме листьев, он собирает бумажные самолётики, которые молодая пара пускает с балкона, думая, что их никто не видит. Весной дворник, убравшись, пару минут стоит, глядя вдаль. Зимой он залегает в спячку — так говорят разноцветные дети из моего подъезда.

Четырёх минут ему хватает, чтобы навести порядок в мире. Не знаю никого, кому бы удавалось добиваться гармонии с такой же лёгкостью. Его работу всегда слышно: отрывистые звуки, загоняющие хаос в небытие.

Обычно в это время я только собираюсь спать. За несколько лет я привыкла к тому, что моя ночь часто начинается утром и заканчивается к полудню. Но я успеваю встретить рассвет.

Самый красивый свет — в шесть часов тридцать четыре минуты. Мир надевает тёплый фотографический фильтр к концу лета, а в середине лета солнце не жалеет потоков света. Весной птицы от восхищения начинают петь, а зимой воздух становится прозрачным. Иногда я вспоминаю про чуть затенённые стёкла и выхожу перед сном посмотреть на утренний город.

Я выпиваю сок из личи или чашку чая. Слушаю ранние голоса соседей, тихую музыку из собственной комнаты. Читаю утренние письма. Пора спать, но внутри столько покоя и тихого света, что хочется почувствовать это на вкус подольше.

 

«Посадите милую босоногую девушку в пятно света на дощатом полу рядом с кадками с цветами, щёлкните затвором; или небрежно разложите пару книг, молескин и поставьте чашку с кофеем, и снова щелчок, вот и всё. Такие фотографии — очень простые рецепты, они понравятся многим. А вот чтобы сделать удивительные, неповторимые фото, готовых рецептов нет. Хотя почему же? Например, когда я, пробуждаясь, увижу, как вы умываете лицо и шею, а чтобы не замочить платье, чуть приспускаете его на плечах — и в этот момент, когда я бесшумно делаю снимок, вы замечаете моё пробуждение и делаете неосознанное движение поправить ткань,— вероятно, тогда я почувствую, что сделал первый шаг на пути к первоклассным фотографиям. Хотя, впрочем, вы правы, таких рецептов нет».

Мне понравилось старомодное «кофей» в этом письме. Письмо было отправлено не мне и не мной, но я держала сейчас его распечатанным и вчитывалась. Письмо отвечало на мои вопросы, которые я задавала себе и друзьям. И в нём было столько подробностей, написанных словно про меня, что моя совесть даже не намекала, что нехорошо читать чужие письма.

В моей почтовой сумке оставались письма с неправильными адресами. Такие принято отправлять обратно, но Большая Юлия однажды вечером сообщила, что лучше оставлять их себе на память.

Первое из писем я оставила себе на память просто потому, что конверт был очень красивым, с экзотическими птицами с конвертами в клювах, а Старорежимной улицы в нашем городе не существовало. Письмо про фотографии было уже пятым от одного адресата, Н. Славски — все пять остались у меня.

 

— Молоко, свежее молоко! Сметана, ряженка, творожок!

Это снизу. Я зачиталась, и молочница уже приехала на своей старенькой сиреневой машине, округлой, длинной и нескладной, как уставший пёс.

 

Пахнет осенью. Платья у девушек становятся длиннее, пиджаки у мужчин теплее, и в такие дни хочется обниматься с кем-нибудь красивым и большим, потому что тепло, когда за окном не больше двадцати градусов, или от порывов ветра в плюс двадцать пять прохожие ёжатся, словно зима и по земле метёт белое колючее.

Ветер разбушевался, молочная дама спряталась, подуло холодным по ногам, я загерметизировала квартиру и наконец-то пошла спать. Сны ожидались космические, судя по тому, что я не спала уже больше суток.

 

…Проснулась я от порывов ветра ровно через четверть часа и поняла, что больше не усну. Сон на что-то обиделся и ушёл. Мужчины все такие обидчивые. Лето забежало ненадолго чай попить, оставило пару десятков фотографий и воспоминания, вызывающие улыбку, и упорхнуло к следующим пациентам, ветреное. По радио голос читал новости.

Голос был севший, как после долгого чтения вслух. Я зажмурилась. Мне не хотелось его видеть. Только слышать. Севший уставший голос. Очень тёплый, но — тут я встряхнулась.

В августе всё затянуто дымом от костров. Я приняла душ и пошла вдыхать запах дыма.

Во дворе от подъезда медленно разворачивалась на старом автомобиле девушка с несчастным лицом. Старик с авоськой, стоя в двух метрах от заднего багажника, замысловато крутил руками, нетерпеливо вздыхал и снисходительно и одновременно чуть виновато улыбался, глядя на проходящих мимо, вроде как извинялся взглядом молчаливо за ту, что за рулём, хотя, на мой скромный взгляд, необходимости в этом никакой не было. Как хорошо, что у меня нет машины.

 

В Цветном городе было одно место, которое я очень не любила. Кичгарт. Или, как называли его местные словаки, Кичград. Кичёвка, одним словом, невзрачный заводской район с обвалившимися трубами и дырявыми заборами, весь похожий на хитрый лабиринт для бедной мыши; огромный, хмурый; даже праздничные транспаранты там были пыльные и блёклые, понурые, как усы спившегося таксиста. Как будто только на этот небольшой район не хватило ярких красок, и обитатели этого края остались недовольны.

Разумеется, почту мне приходилось носить и туда.

Чаще всего обходилось гладко: я ехала на звенящем трамвае до Ярмарочной, обходила шестнадцать своих домов, а если замечала что-то подозрительное, то долго сидела в каком-нибудь кафетерии. Сегодня же, как на грех, со мной были восемьсот крон — не так много, но и немало, особенно для меня.

Чёрт бы с деньгами, подумала я, когда напротив меня встали два совершенно невзрачных подростка — один долговязый, другой плечистый, но коротенький, гриб боровик. Ещё мелькнуло глупое в голове: если бы их скрестить, вышло бы ещё куда ни шло. Встали они как-то совершенно неприятно, так, что мне ни шагу ступить, а в подъезд обратно — как в ловушку. Может, кто и откроет на крик о помощи, только не на Кичёвке.

Лист с дерева напротив медленно упал и прямо перед землёй, подхваченный ветерком, спланировал в лужу.

Я смотрела на лист — вряд ли им нужны только деньги? — а долговязый почему-то стал смотреть за мою спину; я сделала было непроизвольное движение оглянуться, но решила, что это какой-то обманный манёвр, но тогда и квадратный коротышка тоже в какой-то панике стал глядеть в ту же сторону и пятиться. Долговязый последовал его примеру, и через десять шагов они уже убегали со всех ног. Тогда я позволила себе оглянуться.

— Филле и Рулле несчастные,— сказал Роберт. Я изумленно смотрела на него. Понятное дело, что так бывает только в книжках, чтобы знакомый подвернулся настолько кстати, но чудеса в моей жизни случались уже не один раз: начала привыкать.— Здравствуйте, Юлия.

— Доброго утра, Роберт… Вы уж очень удачно тут появились. Что вы им показали? У вас был пистолет?

— Пистолет? — удивился он.

— У мальчиков в глазах читался настоящий страх,— я тут же подумала, что слово «мальчики» тут смотрится неуместной бравадой. Впрочем, иногда можно пококетничать, особенно после стресса, вместо сладкого.

— А… Нет, ничего. Просто стоял и смотрел на них. Они и ушли.

Я покачала головой.

— Вы всегда так рано встаёте? — спросила я. На часах было только начало девятого.

— Нет. Обычно на час или два позже. А сегодня какое-то тревожное чувство попросило меня выйти на улицу пораньше.

— Приятно, что у вас так развита интуиция.

— Интуиция, Юленька, развита только у женщин, у некоторых мужчин да у тех, кто её специально тренирует.

Меня удивило не про интуицию; про неё я и так знала.

— Юленька? Вы, получается, знаете, какого я происхождения?

Он рассеянно кивнул.

— Акцент?

Тут он неожиданно весело рассмеялся:

— Нет, совсем нет. С языками у вас трудностей нет. Но в глазах у вас до сих пор не погас блеск, вы не привыкли к уюту здешней жизни. Я не имею в виду Кичгарт, разумеется. То, что для вас до сих пор внове — и цветные дома, и доброжелательные жители, и уважение к соседям, кем бы они ни были,— тут он почему-то сделал крошечную паузу,— для местных жителей это естественная среда обитания, они не могут этим восхищаться и, в отличие от вас, давно надышались этим воздухом. А что касается акцента — у вас его нет совсем. Мне бы ваши способности к языкам — умей я завидовать, так позавидовал бы. …Однако вы, если я не ошибаюсь, чуть-чуть не славянка?

— Чуть-чуть не славянка,— улыбнулась я.

— Я так и думал,— удовлетворённо кивнул он.— Вас проводить?

— Если можно, конечно.— Я взяла его под руку, и он отвёл меня к остановке трамвая. Эти пятнадцать минут мы шли почти молча.

Трамвая не было долго, и пару раз Роберт предлагал вызвать мне такси, но мне было неудобно, и я отказалась. Начал сыпать мелкий дождь, я с беспокойством поглядывала на небо. Спрятаться было некуда: хилые деревья, над остановкой крошечный навес уже давно превратился в решето.

Пахло мокрым асфальтом, чуть полежавшими фруктами и овощами и почему-то дешёвой бумагой, на которой печатают провинциальные газеты. Я спросила у Роберта, почему такой запах, и он чуть удивлённо ответил, что в километре от нас располагается типография.

Дождь полил, не стесняясь. Несмотря на крышу остановки, весьма условную, я тут же вымокла до нитки — струи дождя были косыми, не спрятаться, и деревья тут не баловали размерами. Роберт чувствовал себя неудобно, словно он был виноват, что начался такой ливень. После пары-тройки попыток спрятаться за деревьями Роберт сказал решительно, что мы идём к нему, я смогу высохнуть, иначе простужусь — трамвай так и не подошёл. Выбора у меня не было, и мы со всех ног бросились в сторону его дома; в одном месте, где лужа разлилась уж совсем откровенно, он поднял меня на руки, и я даже не успела сказать, что я против; и хорошо, что не успела; добежали минуты за четыре, стояли, пытаясь отдышаться, под навесом подъезда, потом вошли и поднялись к нему на четвёртый этаж. Со времён детства меня ещё никто не носил на руках.

— Вот ванная,— сказал он.— Извините, у меня нет женской одежды. Вот чистое полотенце.

Он принёс мне рубашку и плед; я закрылась в ванной, с наслаждением встав босыми ногами на тёплую плитку. Развесила всю мокрую одежду, вытерлась насухо, надела рубашку; она едва прикрывала бёдра, но выбирать не приходилось. Поэтому я завернулась в клетчатый плед и вышла. Роберт успел переодеться в джинсы и рубашку с коротким рукавом и заварить чай. Я встала у окна и смотрела, как снаружи бушует ливень — водовороты вокруг стволов деревьев, ни души, просто сплошная вода.

Мы долго пили чай. Роберт извинился, что к чаю почти ничего нет, и сделал бутерброды, достал печенья, шоколад, два апельсина, кисть винограда, нарезал ещё адыгейского сыра, вспомнил, что где-то припрятаны вафли, но я уже смеялась и просила его не паниковать и спокойно выпить со мной чаю. Сначала разговор едва клеился — он чувствовал себя неловко, а я сидела и чувствовала, как тепло растекается по телу. Говорить в такой ситуации было лишним. Но потом, окончательно согревшись, я рассказала ему, как я в похожий ливень пыталась добраться вплавь до одного островка; он припомнил историю, когда стоял на крыше сарая, а потоп, вызванный дождём, подбирался к низенькой крыше. И уже через несколько минут выяснилось, что мы сами собой перешли на «ты», Роберт пытается любоваться моими голыми ногами незаметно, я кидалась в него виноградинами, мы обсудили его комнатные цветы, я их полила из смешной зелёной леечки; и потом Роберт даже сделал пару снимков на память, как я сижу по-турецки в пледе на его диване и рассматриваю альбомы с репродукциями художников. Дождь уже давно прекратился, и мне было пора возвращаться, и уже день был в разгаре, слегка затянутый облаками, и только через час мне удалось всё-таки проявить силу воли. Роберт предложил снова отвезти меня на такси, но я предпочла трамвай; он проводил меня и долго стоял на остановке, пока мы не завернули на Политехническую.

 

Я доехала до своего района, вышла и шагала по городу, ощущая, как одна волна запахов сменяет другую. Сейчас я в океане парфюмерных ароматов — мимо прошли четыре девушки, одетые для вечеринки; а теперь в море сырных запахов и ароматов специй, потому что рядом пиццерия. Ещё несколько десятков шагов, и ароматы плавно сменились кондитерскими, сладкими: шоколад, ваниль, заварные пирожные. А теперь снова что-то печёное, и жареное мясо, и запах мокрой пыли — снова будет дождь, но попозже. Наверное, я немного простыла: в это время у меня всегда обостряется обоняние. Но это даже хорошо: можно идти с закрытыми глазами, по запахам и по звукам определять, где я нахожусь. Так я и сделала.

И, разумеется, тут же наткнулась на какую-то даму, неторопливо гуляющую по проспекту с лаконичной собачкой. Не помню, кто из них двоих ругался на меня громче, но я закончила эксперименты и пошла быстрее.

 

Как вам объяснить про женское сердце к концу лета? Из-за того, что мне очень понравился Роберт, я решила больше с ним не видеться. И не из-за сомнительного чувства справедливости — Роберт, как-никак, бывший будущий муж моей несостоявшейся подруги; нет, дело в том, что мне просто ни к кому не хотелось привязываться. Настолько быстро. Учитывая, что я уже привязалась.

Это скучно, привязываться. Думаешь о человеке, не можешь нормально ни книжку почитать, ни музыку послушать, везде намёки на предмет мыслей. Терпеть не могу это состояние, однако привязываюсь с завидной регулярностью.

Поднимаясь на свой этаж, я на всякий случай заглянула в почтовый ящик — и немедленно удивилась; достала большой тонкий конверт, красочный и, что самое странное, адресованный мне. Хотя нет, это не самое странное. В поле адресата не было имени «Юлия» — там было вписано моё настоящее имя. А в поле отправителя — Н. Ставски. Я не выдержала, тут же, в подъезде, вскрыла конверт.

«Доброго дня, девушка, которая называет себя разными именами. Раз уж все письма попали именно к Вам, то и следующие буду отправлять тоже Вам.

Мне приснился удивительный сон про необратимость решений, и я проснулся ни свет ни заря…»

Дочитав седьмую страницу письма, я сложила листки в конверт. В лучах солнца мельчайшие частицы пыли крутились в воздухе, а шаги в подъезде отдавались гулко, словно в замке с привидениями. Я зашла домой, включила телевизор, в котором не работал звук, и краем глаза наблюдала за двумя собеседниками, оживлённо раскрывающими рты, как в аквариуме. Настроение было — лечь и не вставать, хотя и по дому, и по учёбе дел было предостаточно. Но я поддалась искушению, да и усталость сказывалась. Ноги хотелось вытянуть подальше, потому что они себя чувствовали нервно, а руки никак не могла уложить удобно.

Состояние было дремотное, я расслабленно думала обо всём подряд, и вдруг поняла, что ускользаю сама от себя. Наверное, доли секунды — но мне показалось, что я невыносимо долго проваливаюсь в невидимую воздушную яму, свет становится тусклым, дышать всё труднее. Я испугалась — со мной никого; что будет, если я умру? Мне скоро платить за аренду квартиры, и мне не хочется, чтобы меня, полураздетую и бездыханную, обнаружила почтенная семейная пара, хозяева. Кажется, сотня мелких глупых мыслей мелькнула в голове. Я с трудом приподнялась, но тут же упала обратно на подушку. От бессилия, не сильно осознавая, что делаю, я несколько раз ударила себя ладонями по щекам; кажется, это привело меня в чувство. Кое-как я встала, распахнула балкон и окна настежь — свежесть сразу окатила меня с ног до головы. Я разделась совсем и, держась за стену, поплелась на кухню. Выпила кувшин воды, которая тут же выступила на мне испариной; без сил села на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Постепенно краски вернулись на место, перед глазами перестало всё мерзко плыть, и я попыталась удивиться. Такие состояния со мной — вообще-то редкость. Я не считала себя способной расклеиваться так легко. Всё Роберт виноват, не идёт из моей головы и расслабляет моё тело.

Начало ощутимо знобить. По-настоящему трясти. Я вернулась в комнату — ноги были ватными, но уже не подкашивались; завернулась в плед с бахромой и забралась для надёжности под толстый плед без бахромы. Окна я боялась закрывать: свежий воздух бодрил, и терять сознание больше не было искушения. На телефоне я нашла несколько песен Noisia и включила их, чтобы привести себя в порядок.

Нервы. Всегда, когда поволнуюсь, моё тело выкидывает странные шутки. Я подумала об этом, решила не волноваться и спокойно заснула. Завтра на занятия.

 

«В моей прошлой жизни меня считали сумасшедшим. А. вышла за меня замуж из жалости, опекая меня. Она никак не хотела поверить, что я не очень-то и обычный человек, и что все те рассказы про Древний Египет, которые я писал,— не выдумка, а то, что я видел собственными глазами. Для вас это тоже звучит как бред больного; или, может быть, вы добрая, и просто улыбаетесь фантазиям, которые пишет вам взрослый человек.

Знаете, я и не против. Пусть для вас это будут неумелые сказки. Мне просто хочется поделиться тем, как я могу уходить из одного места и оказываться в другом — в Мексике пятого века до нашей эры, в Москве во время Олимпиады, в Эдо времён Оды Нобунаги… Я просто выхожу из дома и иду, и мои туфли никогда не стираются, а к брюкам не пристаёт пыль, и маршрут я прокладываю по отблескам звёзд в ночных озёрах. Вы любите плавать обнажённой в тёмной воде?»

Это было уже седьмое письмо. Я обнаружила его в кармане куртки, когда уже вернулась из коллежа, зашла домой и начала раздеваться. Такой же красивый конверт с разноцветными птицами. Я прочитала письмо, стоя в тонких гетрах на холодном полу, с курткой под мышкой — я даже не догадалась повесить её. Девять страниц, и я не могла понять, как мне к этому относиться.

Из окна вкусно запахло кофе, и я бросилась готовить обед: я очень проголодалась.

 

Роберт, любуясь отражением мягкого света в металлической кофейной ложечке, заговорил:

— Три года назад я побывал в Соединённых Штатах. Я взял напрокат старенький автомобиль и ехал по трассе из городка в городок, фотографируя всё подряд. Рядом на сиденье лежала развёрнутая карта, я часто смотрел, где я нахожусь, отмечал места, где уже побывал. Карта с отметками — это такой интересный документ… У меня таких карт скопилось не меньше трёх сотен.

Он отпил кофе. Я сидела напротив и смотрела на него. Горячий шоколад был пока слишком горячим, и я просто слушала.

— Потом со мной случилось то, что обычно случается только в фильмах. Я подъехал к городку, которого не было на карте. И не смог узнать его название. На единственной встретившейся вывеске название размыло дождями, и читались только буквы «М» и «О», а сам город оказался пуст. Ни единой живой души.

Я улыбнулась. Звучало как придуманная история.

— Звучит как выдуманная история, я понимаю. Но я не буду тебя убеждать в том, что это правда. Так вот, я остановился где-то на центральной площади, небольшой; взял камеру и стал бродить по улицам, фотографируя дома и сады, приходящие в дикое состояние. Библиотеки, школы, колледж, больницы. И нигде — ни души. Особенность вот в чём: стояли жаркие июльские дни, всё зеленело буйным цветом, где-то росли цветы, где-то яблоки, все газоны в цветах. Полное ощущение жизни, если бы хоть кто живой. Словно город приготовили, а заселить забыли. Слава богу, я не нашёл городского кладбища — это испортило бы всё впечатление.

Роберт снова отпил кофе и наконец положил ложечку на стол; впрочем, тут же взял её и снова принялся вертеть между пальцами.

— А потом я встретил человека. Это было очень неожиданно после пары часов блужданий по городу. Он сидел на лавке у здания какого-то делового центра, весь какой-то белый: волосы, рубашка, светлые брюки.

— Я думала, мужчины не обращают внимания на одежду.

— Обращают. Я подошёл, сел рядом, и только тогда он словно очнулся, посмотрел на меня удивлённо. Без малейших эмоций. И сказал: «Хорошо, что вы пришли». Я поздоровался, попытался выяснить хоть что-то. Но он молчал. А потом я понял, что он не дышит. Как сидел, прислонившись спиной к стене, так и остался сидеть. Это было странное ощущение — сидеть с ним рядом, с тем, кто уже не дышит, но сидит, как живой. Я встал, отошёл, потом вернулся — как будто он мог вернуться к жизни. А потом просто пошёл, сел в машину и уехал. Подумал, что стоило бы сделать снимок, неоднозначный с точки зрения этики, но решил, что не стоит возвращаться. Странный городок. Я потом туда не сумел попасть: времени уже не хватило, пришлось возвращаться в Европу.

Я нарисовала улицу пустынного городка на листочке блокнота, аккуратно оторвала листок и протянула Роберту.

— Робби, пойдём найдём такую забегаловку, где можно будет поесть? Я по-настоящему проголодалась.

Мы вышли. Чёрная мокрая ночь, фары машин, разноцветные огни, витрины и музыка из кафе — было очень красиво.

— Почему ты вспомнил про этот городок?

— Потому что ты меня попросила рассказать что-нибудь.

Три года назад я приехала сюда и была очарована пряничной неторопливостью и цветущей жизнью городка; поэтому и решила остаться. Я была полна впечатлениями, и меня окружали очень живые люди, которые любят улыбаться. Роберт слушал мои воспоминания об этом времени, но был почему-то очень сосредоточен.

— Роберт, а где ты работаешь?

— На радио. Читаю погоду и иногда новости, ставлю диски с музыкой.

Мы зашли в бар, где можно было и перекусить, и выпить; Роберт заказал себе бакарди; я, подумав, последовала его примеру. Потом нам принесли острую лапшу с мясом, и мы с наслаждением управились с ней; сидели, вполголоса рассказывали истории из прошлого, неторопливо и мягко хмелели от рома. Принесли виноград и персики, и под звучавший джаз это было очень хорошо. В баре было почти темно — свет лился со сцены и из неярких ламп по стенам, деревянная каюта с музыкантами слегка качалась, словно мы были в море, и я чувствовала приятное онемение в пальцах ног. Ром был крепким, но коктейль приготовили настолько хорошо, что остановиться было сложно. Я разулась и поставила ступни на туфли; для Роберта это не осталось незамеченным, потому что он спустя пару минут сел так, чтобы удобнее было разглядывать мои ноги. За столиком напротив сидела девушка, пила неторопливо коктейль и что-то записывала в книжечку, хотя свет был не самым лучшим. По соседству молодая пара; они постоянно целовались; у меня тоже вдруг появилось настроение целоваться, но я внутренне себя одёрнула и пояснила себе, что лучше не нужно. Музыка зазвучала чуть громче, и мы притихли, просто слушали и наслаждались покоем.

Час спустя мы уже пришли в Горт-2 и неторопливо гуляли по узким улочкам вдоль Сиреневого сквера; Роберт рассказал, что год назад он снимал тут небольшую комнату на чердаке старого дома. «Там не было ничего, кроме телескопа, кровати и кухонного стола».

Мимо нас прошла девушка с собакой на поводке и, очевидно, с мамой под руку — девушка оживлённо что-то рассказывала спутнице. Роберт вполголоса сказал:

— Это Надия. Мы с ней здороваемся, когда она гуляет без мамы. А когда она с мамой, она делает вид, что меня не замечает, и чтобы можно было спокойно пройти мимо меня, она каждый раз что-то оживлённо рассказывает маме. Наверное, чтобы не объяснять, что это за симпатичный мужчина, и почему она с ним поздоровалась.

Я рассмеялась:

— Я раньше тоже иногда так делала, а потом подумала, что это глупо.

— Не будем осуждать Надию и обвинять её в глупости. Вдруг у неё другие мотивы.

— Не будем, конечно.

Ещё час спустя я вернулась домой и зажгла весь свет. Во всех комнатах, даже настольные лампы. Ночь была слишком тёмной, и все эти мысли…

— Холостяцкая жизнь, на самом деле, прекрасна. Кроме того, что есть ключи на десять и на семнадцать, ты узнаёшь, что есть сковородки на двадцать четыре, на двадцать шесть и на двадцать восемь. Умеешь отличать куриное филе от грудки. Знаешь, где лучше покупать зелень, а где говядину. Покупаешь швабру особенного типа, чтобы скорее заканчивать уборку; узнаёшь различия между стиральным порошком «автомат» и «ручная стирка». Гладишь одежду и моешь полы в подъезде сам. Смотришь прогноз погоды, чтобы узнать, можно ли сушить бельё на улице. Покупаешь себе рубашки и туфли сам, начинаешь различать производителей. Используешь мешки для стирки, чтобы шерстяные вещи не растягивались.— Роберт задумался, а потом добавил: — Правда, в браке я никогда не был, не знаю, как оно, до и после. Всё это довольно легко самому узнать.

Эта оговорка смутила меня. Она была сказана другим голосом.

…Да и Янка говорила, что Роберт был раньше женат. Я вспоминала все слова, которые мне были сказаны за вечер. Решила записать всё. Потратила на это не меньше получаса, наверное, пока припомнила все истории — сама не знаю, зачем мне это было нужно, но что-то внутри подсказывало, что без этого не обойтись дня через три.

Я удивилась. Почему через три дня, и почему моё подсознание говорит мне такие неожиданные вещи?

Босиком я вышла на балкон. Было прохладно, только что снова прошёл дождь, и дороги сделались совсем мокрые, а на балконе было сыро. Я потёрла одну ногу о другую и поплотнее запахнула рубашку. Мокрая берёза, что росла перед самым балконом, источала такой приятный аромат, что уходить совсем не хотелось. Иногда свежие журналы пахнут очень похоже.

Запахи дождя, свежести и скорой осени пробуждали в голове какие-то смутные образы и воспоминания. Берег реки, мокрые деревья, раннее утро. Подруги. Картина была почти отчётливой перед глазами, но я никак не могла припомнить, что с ней связано. Я нахмурилась: всегда была лучшего мнения о своей памяти. Я вернулась в комнату, надела первое, что попалось под руку — чёрную шляпу и огромный клетчатый шарфик, тонкий и тёплый; налила бокал красного вина и снова вышла на балкон. В прохладе, которая пробирала по ногам, было даже что-то приятное. Спать не хотелось, хотя скоро уже должен был заниматься рассвет.

Я сделала глоток, и тут меня словно озарило. Я снова вернулась, взяла телефон и набрала номер Анны, моей давней приятельницы.

— Привет,— сказала она, ничуть не удивившись. Как будто ждала.

Потом она минут пять слушала мои бессвязные воспоминания, факты и умозаключения.

— То есть сейчас он называет себя Робертом.— Голос Анны был абсолютно спокоен.— Пусть будет Роберт, что ж теперь. Ты можешь дать мне его адрес?

Я продиктовала.

— Я приеду, как только смогу. Сяду прямо на утренний поезд.— Она помолчала и добавила: — Через три дня у него день рождения. Надеюсь, я смогу придумать ему какой-нибудь подарок.

— Хорошо. Знаешь, я только что сообразила, поэтому так поздно…

— Спасибо, Мадлен.

Я улыбнулась. Мадлен — прозвище, которое Анна придумала мне несколько лет назад. Она была ужасно спокойной девушкой. Она сохраняла спокойствие даже тогда, когда пришлось заявить в полицию о пропаже мужа. Того самого, который сейчас носил имя Роберт. Единственное, что, кажется, выводило её из себя — когда кто-то, кроме неё, пытался называть меня Мадлен.

Она повесила трубку. Я почему-то послушала пять или шесть гудков, и только тогда осторожно положила трубку и села на диван. По ногам дуло сквозняком; я вскочила и закрыла балкон. В полутьме, едва не опрокинув, взяла бокал с вином и, грея его в обеих ладонях, стала пить маленькими глотками. На душе было пусто. Но если бы я не позвонила ей прямо сейчас, неясно, чем бы это закончилось. Я забралась с ногами на диван поглубже, прикрылась пледом и сидела в шляпе, рубашке и большом клетчатом шарфе, не в силах унять озноб.

Я не знала что делать.

Через несколько минут мне пришла в голову фраза: «В любой непонятной ситуации начинайте есть». Я тихо рассмеялась: простые решения — самые действенные. Включив лампу на кухне, я готовила себе горячую острую лапшу, к которой пристрастилась в последнее время. Она и правда подействовала на меня успокаивающе. Поставила диск с песнями Пола Маккартни — он тоже всегда дарил мне успокоение. Я обжигалась, и в этом тоже было своё удовольствие. А потом я вымыла посуду и, кажется, минут через десять уже провалилась в глубокий спокойный сон.

 

Девушку звали Седна, и она была худенькой и высокой. Её полупрозрачная осенняя одежда, вся в умелых складках и блестящих шнурках, только подчёркивала её стройность. Мы сидели после занятий на последних партах в пустой аудитории, болтали ногами и уплетали сэндвичи, запивая их чаем из больших картонных стаканов. Девушка училась с нами второй день, и уже второй день мы с ней садились вместе и часами напролёт обменивались записками, чтобы не мешать лекторам. Седна говорила:

— И вот сколько я ни общалась с психологами (не за помощью обращалась, а вообще), они все говорят на этом кодовом языке, от которого я скучнею и наполняюсь зеленоватой тоской.

Седна вообще выражалась образно, я слушала её и улыбалась. Неожиданно, повинуясь импульсу, я стала ей рассказывать про Анну, про её Людвига, который называл себя то Робертом, то Н. Славски. Про то, как двенадцать лет назад мы рыбачили с Анной на пустынном озере, и она сказала, что вырастет и выйдет замуж за путешественника во времени; рассказала о странном и притягательном образе её мужа, в которого едва не влюбилась сама.

— То есть ты считаешь, что теперь я твой психолог,— задумчиво сказала Седна.— А что, я не против. Знаешь, выкинуть из головы ты его не сможешь. Напиши о нём рассказ, преврати его в художественный вымысел. И потом мы с тобой напьёмся, например, мохито, зелёного и с тусклым вкусом — не потому что напиток вкусный, а потому что девушкам неприлично пить чистый спирт или ямайский ром.

— Можно с мятными листьями, тогда вкус будет мягче.

— О, ты знаток, Юлька.

Я поперхнулась:

— Юлька?

— Ну да, ты же русская?

— О боже, у меня это на лице написано?

— Да,— серьёзно ответила Седна.— Форма бровей говорит, что ты из центральных регионов, а ямочка на щеке сообщает о том, что ты родилась где-то в Поволжье.

 

…Я разносила почту, разложила последнюю пачку газет по почтовым ящикам и вышла из подъезда на улицу.

У меня ведь даже денег с собой почти нет, подумала я, когда напротив меня встали два совершенно невзрачных подростка — один долговязый, другой плечистый, но коротенький, гриб боровик. Я их уже видела, но в этот раз надежды, что Роберт чудесным образом выйдет из подъезда, не было никакой. В подъезд же — как в ловушку. Может, кто и откроет на крик о помощи, только не на Кичёвке. Я поняла, что плачу.

И проснулась, вся в слезах.

Солнце заливало комнату. Плед был скомкан в ногах, мне было холодно. Я встала и выпила стакан холодной воды, чтобы успокоиться.

Роберта уже неделю не было в городе, и я имела все основания полагать, что я его больше не увижу. Это вызывало очень противоречивые ощущения, и даже гордость за свою честность была какой-то вялой, не выспавшейся, почти как я.

Я приготовила себе кофе по-варшавски и вернулась в комнату. Села на диван, и что-то острое укололо меня в ногу. Уголок конверта, красочного, с экзотическими птицами.