Глава восьмая. «Ночь в зимнем лесу»

— Маринованные миноги, например,— произнесла Юнитта.— Консоме с трюфелями. Пахлава.

Юмилла приоткрыла один глаз.

— Или, к примеру, почки соте. Лобстеры. Куриные крылышки в гранатах,— воодушевлённый примером, сообщил Таус.— Устрицы в лимонном соке.

Юмилла слегка поморщилась, но открыла второй глаз.

Холодильник мерно урчал, создавая иллюзию почти домашнего уюта. За окном ныла метель, но в сторожке было жарко натоплено, и вполне понятно, почему после трёх часов пешего пути девушка, прилёгшая отдохнуть на лавке, незаметно для себя уснула, накрытая курткой Тауса.

Профессиональное любопытство разбудило её.

Кономо в уголке чистил картошку. На электроплитке уже закипала вода в кастрюльке. Сестра сидела на корточках у низкого столика, разбирая специи, а Таус уютно устроился рядом с обогревателем. Неяркий свет от одинокой лампочки завершал картину уюта.

Таус, очевидно, уже отогрелся, потому что ловко и почти незаметно переместился к лавке с Юмиллой и согревающим шёпотом сообщал соблазнительные вещи про скорый горячий ужин. Девушка улыбнулась, окончательно проснувшись, спустила ноги с лавки и сладко потянулась.

— С добрым утром! — сказала сестра.

— Долго я спала?

— Тридцать лет и три года,— скорбно уведомил Таус. Юмилла взяла его за ухо и вполголоса спросила:

— Ты помнишь, что случилось с Бегемотом на балу?

— Помню,— с готовностью отозвался Таус.— И всегда готов искупить свою вину, вы же знаете, алмазная донна.

— Я не алмазная донна, я едва ли на снегурочку потяну.

— Вы скромничаете,— заметил Таус.

Кономо продолжал чистить овощи, время от времени отгоняя Юнитту, которая тоже не могла сидеть без дела.

Таус вдруг вскочил на ноги и прислушался.

— Сейчас я вернусь,— сказал он, накинул куртку и выбежал наружу. В сторожку на мгновение ворвался ледяной ветер, но тут же смолк за захлопнувшейся дверью. Юмилла недоумённо посмотрела ему вслед и тоже прислушалась, но ничего особенного не услышала.

Прошло минут десять, и когда неловкое молчание в сторожке готово было зазвенеть от напряжения, Кономо поднялся, наскоро вытер руки и, не глядя ни на кого, сорвал с вешалки куртку и выскочил наружу, едва бросив:

— Пойду гляну, где он там.

— Погоди, я с тобой! — и Юнитта выбежала вслед за ним.

— Подождите! Вы чего? А я?! — Юмилла, пытаясь нащупать обувь, просунула руки в рукава первой попавшейся куртки и распахнула дверь.

Снаружи бушевала метель. О том, чтобы увидеть кого-то, не могло быть и речи. Девушка позвала сестру, потом ребят; никто не откликался. Ветер был такой, что сбивал с ног. Завывания метели оглушали; едва не плача, Юмилла шагнула наугад в темноту, засыпанную колючим снегом, и тут же провалилась по пояс.

И проснулась с гулко стучащим сердцем.

Ей нечасто снились кошмары, скорее какие-то малоприятные неожиданные вещи, заставлявшие проснуться глубоко за полночь, едва понимая, что это был сон.

Но сегодняшний оставил какой-то неприятный осадок. Юмилла долго смотрела в темноту, потом облизнула пересохшие губы, поднялась и подошла к окну. Та же метель, правда, звуков её почти не было слышно, а в комнате было жарко натоплено. Девушка завернулась в простыню, бесшумно прошла на кухню и напилась из высокого глиняного кувшина. Тяжёлый кувшин с шершавыми боками был приятным на ощупь и почему-то вернул душевное равновесие.

Загорелся свет, девушка вздрогнула. На пороге стояла сонная Юнитта:

— Ты чего не спишь?

— Ужасы снились,— деликатно ответила Юмилла,— ты, например.

— Ты мне тоже, кстати. Вот ночь кошмаров, правда?

— Ага. Пить хочешь?

Юнитта приняла кувшин, тоже напилась и сказала:

— Снилось, как будто мы в какой-то избушке ночью в метель сидим, в тепле, и тут ты куда-то убежала, а я тебя так и не смогла найти.

Юмилла изумлённо уставилась на неё.

— Мне тоже. Только ты. С Кономо и… ну… Таусом.

— Именно с ними, да.

Юмилла присела на деревянную скамью. Сестра села рядом с ней:

— Ты меня не разыгрываешь?

Юмилла покачала головой и подробно рассказала свой сон, прерываясь, чтобы Юнитта могла дополнять его подробностями, которые она сама уже знала. Решено было, раз уж такое дело, записать сон, и они ушли в комнату Юмиллы. Девушка вытащила из-под шкафа толстую большую тетрадь в кожаном переплёте, раскрывавшуюся вертикально, чтобы удобнее было писать в ней. На первой странице нетвёрдым, но размашистым почерком было выведено: «Дневник двух сестёр». Тетрадь они начали вести лет двенадцать назад, он кочевал из комнаты в комнату раз двадцать, причём каждый раз нелегальным способом: гораздо приятнее было выкрадывать его во время отсутствия другой сестры. Раза три он безвозвратно пропадал и находился, например, в дупле дерева в саду. В нём хранилось море бесценных воспоминаний и историй, поэтому дневник запирался на миниатюрный ключ, который тоже терялся с завидным постоянством. Сейчас он, как ни странно, нашёлся очень быстро: на подоконнике в комнате Юнитты, и двойной сон благополучно записали.

Эмоции улеглись, и пришло ощущение, что ужин был неполноценным. Сёстры переглянулись и без лишних слов отправились на кухню. В процессе было выявлено, что бутерброды из тонкого мраморного сыра с ветчиной на основательно нарезанный свежий хлеб очень хороши под чай с лепестками роз и кусочками папайи, а если в дело идут ещё хрустящие солёные палочки и зелень с помидорами, то жизнь окончательно становится прекрасной.

Уснуть получилось уже на рассвете, когда метель стихла, а в девять утра Юмилла проснулась от звука сообщения на телефон. Таус написал: «Привет! Ты мне сегодня приснилась. Только сон был тревожный».

…Встретились все вчетвером в «Мелодии ветра». Статистику безжалостно нарушил Кономо, который заявил, что ему ничего такого не снилось, да и вообще он в метель очень крепко спит. Правда, после четвёртой чашки чая он признался, что именно в эту ночь спалось слегка беспокойно. Он поправил зыбкие очки на носу и добавил, что погрешность в статистике всегда очень важна, иначе это не статистика, а притянутая за уши голая теория. Таус немного поспорил с ним по поводу понятия «голый» и развил теорию, что это понятие не всегда отражает негативные вещи, а даже скорее наоборот, и Кономо где-то даже согласился с ним, что редко бывало.

Самые фантастические решения чаще всего кажутся самыми логичными, поэтому было решено на следующий вечер идти в поход к сторожке, путь к которой хорошо знал Кономо, только запастись тёплыми вещами и провизией.

После кафе сёстры медленно шли домой, обновляя пушистый снег и смахивая с носов снежинки. Погода была тишайшая.

— Я в сомнениях,— сообщила Юнитта.

— Я тоже.

…Когда добрались до сторожки, почти совсем стемнело. Метель улеглась, и звёзды, деликатно прорезая морозный воздух, одна за другой появлялись в необъятном небе. Таус стоял, запрокинув голову, и искал созвездие Большого Медведя. Юмилла смеялась и просвещала его в вопросах астрономии.

— Ты не понимаешь,— произнёс Таус.— Вот есть Большая Медведица. Есть Малая. Но ведь Малая откуда-то появилась? Значит, где-то поблизости должен быть Большой Медведь.

Кономо невозмутимо обследовал сторожку, растопил небольшой камин и принялся за ужин. Юнитта села, прислонившись к стене, вытянула ноги и блаженствовала после часовой прогулки по глубокому снегу. После вчерашней метели, понятное дело, с тропинками была очень напряжённая ситуация.

Через полчаса Таус, исполнявший трудные обязанности идейного вдохновителя, вынужден был признать, что хоть он и не был голоден, но пахнет ужином уж слишком аппетитно, в связи с чем был схвачен, скручен и брошен на помощь в накрытии стола, потому что хватит уже просто так болтать языком. Юмилла с Юниттой, сидя на лавке рядком, наслаждались зрелищем: не каждый день главными по кухне становятся мужчины. Спать не хотелось. Настроение было просто замечательным.

Все собрались за столом, и запасливый Кономо извлёк из кармана жилета бутылку красного вина. Таус выхватил её, посмотрел на свет и небрежно сообщил:

— Бургундское урожая 1831 года. По оттенку видно. Некоторый осадок говорит о том, что уже более ста лет декантацию не производили, а значит, погреба с этим вином долгое время находились в забвении. Войны, революции, тираны… А вечные ценности остаются. Разливай, Кономо.

Кономо взял бутыль и вполголоса прочитал:

— «Кьянти», Тоскана, Италия. 2005 год. Ты прав, как всегда, Таус.

После чего наполнил походные чашки вином.

Ужин с некоторыми перерывами затянулся глубоко за полночь: расходиться и спать совсем не хотелось. Юмилла с Таусом решили прогуляться, вышли и долго дышали морозным воздухом недалеко от домика.

— Идиллическая погода,— сказал Таус.— Почему-то хочется быть серьёзным и невыносимо романтичным.

— Не сдерживай себя,— попросила девушка.

— Хочется писать стихи. Об этом дымке из трубы, о тусклых звёздах, запутавшихся в голых ветвях деревьев. О лапах елей, дрожащих на ветру.

— Я могу принести тебе огрызок карандаша и обрывок замусоленной бумажки. Для творчества хватит?

— Ах, Юми. Я давно уже привык писать стихи в раздел заметок на своём телефоне, вслепую набирая буквы на десяти клавишах.

— Ты испорченное дитя двадцать первого века, Тау. Так нельзя. Электроника убивает душу творчества.

— Испорченное, но уже не дитя. Мне что-то около двадцати пяти лет. Годы летят со страшной силой, я не успеваю за ними. Я вечно юн в душе, но годы берут своё, и вот я уже не могу четыре часа подряд рассказывать анекдоты: меня хватает только на три.

— Таус, ты болтун,— улыбнулась Юмилла.

Они неторопливо шли по узкой тропинке, когда неожиданно и совершенно нелепо в заснеженном лесу раздался истошный крик петуха.

На пороге сторожки немедленно появилась смеющаяся Юнитта и сказала:

— Это Кономо пробовал будильник свой. Завтра в девять утра подъём, так что советую спать ложиться.

Юмилла выдохнула, а Таус постарался вернуть себе нормальный цвет лица.

— Неподготовленные люди просят передать Кономо,— доверительно сообщил Таус,— что в такое время он мог бы и разбудить кого-нибудь.

На полу сторожки расстелили сразу несколько покрывал, накрылись куртками и почти мгновенно уснули: дорога, свежий воздух и вино сделали своё дело.

Юмилла открыла глаза, едва только начало светать, посмотрела на будильник, тут же забыла, сколько времени, и некоторое время лежала, глядя в светлеющее окно. Поднялась, вышла в спортивном костюме, не одеваясь, на воздух, умылась свежим снегом, отчего сразу же ощутила прилив хорошего настроения по всему телу, и тут, случайно взглянув направо, замерла. На снегу большими буквами было выведено: «С добрым утром, Юмилла!» — и рядом лежала веточка, которой и была сделана надпись.

Всё выдали мокрые ботинки Тауса. Очевидно, часа в четыре утра он вставал специально, чтобы сделать сюрприз. Девушка улыбнулась, достала книжку, устроилась в уголке рядом с окном и стала читать.

В девять часов сдержанно прокукарекал будильник Кономо, и проснулись все остальные. Таус с подозрением посмотрел на Юмиллу и с деланным равнодушием спросил, не была ли она ещё на улице. Девушка заверила его, что смирно просидела в уголке с самого пробуждения, внутренне опасаясь, что он тоже раскусит её по ботинкам. Таус с видимым облегчением стал звать её прогуляться по утреннему воздуху, обещая что-то загадочное, но Юмилла мастерски протянула время до самого завтрака, и Таус сидел рядом надутый, мрачно поглощая печёную картошку с сардельками. Девушка налила ему томатного сока и шёпотом сказала:

— Спасибо за сюрприз. Я не сразу заметила, но когда заметила, было по-настоящему приятно.

Таус поперхнулся и жалобно взглянул на девушку:

— Ты мне сорок три минуты голову морочила.

— Дольше. Добавь ещё те два часа, что ты спал, а я уже нет.

— Ты бессердечная.

— Напротив: у меня чистое и доброе сердце. А у тебя великолепное терпение, чему я очень рада.

Таус внимательно оглядел остатки картошки, вздохнул и продолжил завтракать. Несколько раз он прекращал жевать, выразительно глядел на Юмиллу, собирался что-то сказать, но этим всё и ограничивалось. На пятый или шестой раз он заметил, что Юнитта фотографирует его. Он встал, поклонился и уже после этого принялся за завтрак основательно, не отвлекаясь ни на что.