Глава седьмая. «Учитель древних языков»

Учитель древних языков Сартао быстрым шагом вошёл в аудиторию. Он чаще всего опаздывал на несколько минут, приходя пешком с занятий из Западного Лицея, но студенты ему охотно прощали это: любили и всегда внимательно слушали. Он никогда не заставлял учить бесконечные таблицы спряжений, но непостижимым образом делал так, что неправильные глаголы запоминались сами собой.

— Все без исключения ваши несчастья,— говорил Сартао,— проистекают от того, что вы воспринимаете языки как мёртвый склад таблиц и правил. На вечер вы как горькую пилюлю принимаете супплетивные формы личных местоимений. С утра в автобусе вы судорожно пытаетесь выучить конструкцию с двойным дательным падежом. Перед занятием вы мучаете себя тем, что переводите недопереведённый текст. Так жить нельзя.

Он выдерживал паузу, растворял форточку, чтобы свежий ветер перемен заполнял аудиторию, и продолжал:

— В язык надо влюбиться. Проще всего, конечно, найти носителя языка и влюбиться в него. Тогда вы выучите язык без понуканий. Но поскольку в наших широтах сложно найти древнего грека или шумера, то куда деваться, приходится представлять, как будто вы их всё-таки нашли. Вы просто представьте их удивление. Вот идёт древний грек по Эминару, сворачивает на Июльскую улицу и заходит в кафе, а хозяйка ему на чистом древнегреческом и говорит: «Хайре, филе кефале!» В смысле, «здравствуй, приятель». Конечно, у него будет шок, но приятный. Возможно, он даже улыбнётся. Ради таких моментов и стоит жить.

Сартао было 28 лет. При своём знании какого-то невероятного количества древних языков и культур он оставался вполне светским и общительным человеком. Одет был всегда со вкусом и даже с некоторой претензией. Всех девушек в аудитории неизменно привлекало несколько вещей: его увлечённость, с которой он мог говорить о самых на первый взгляд скучных вещах, всегда разная причёска и отсутствие кольца на безымянном пальце. Это всё интриговало и порождало легенды о внешкольной жизни учителя.

Он вошёл в аудиторию и вдохнул запах мела. Запах был сильнее, чем обычно, потому что аудиторию в новом здании только недавно открыли для занятий, и ещё не выветрился запах побелки. Как ни странно, Сартао нравился этот аромат. Он неизменно пробуждал в нём воспоминания о его собственной учёбе, а точнее, о летних выходных, когда он, гуляя, заходил в пустынную школу и наслаждался тишиной.

— Поприветствуйте своего наставника в едином порыве, дети мои! — воскликнул Сартао с порога.

Двадцатилетние дети вскочили с мест и поприветствовали учителя. Как обычно, он внёс с собой в аудиторию улыбки и хорошее настроение. Его занятия мало кто прогуливал, и другие преподаватели молчаливо завидовали Сартао.

В качестве короткого вступления он рассказал, сколько в латинском языке синонимов слову «маленький», пожаловался на то, что уменьшительные слова в нём похожи друг на друга, а слово «земледелец» почти рифмуется со словом «ушко», сообщил, что нежное слово «либеллум» переводится как «книжка» и, как водится, вывалил на студенток ещё море занимательных сведений. После чего предложил написать стихи на латинском. Девушки были настолько впечатлены обилием мягких и нежных слов языка, который раньше казался им сухим и книжным, что с удовольствием принялись за дело.

В конце двухчасового занятия, которое прошло очень весело — Сартао никогда не поощрял гробовую тишину на своих занятиях — девушки читали вслух получившиеся стихи. С особым удовольствием все послушали Юмиллу, которая осталась верна себе и написала на латыни стихотворение, состоявшее из пяти трёхстиший на японский лад. Даже звучало оно по-восточному мягко и мелодично.

По коридору прошёл хранитель с колокольчиком, возвестив об окончании занятий, и все, прощаясь, стали дружно собираться: занятия на сегодня окончились совсем. Упорхнули даже Танука с Тануми, известные копуши, вот только Юмилла собиралась дольше всех. Сартао, делая отметки в журнале, исподволь наблюдал за девушкой, надевающей вполоборота к нему куртку, чуть смуглую и с улыбчивым лицом, потом снова углубился в записи. Девушка попрощалась и вышла.

«До свидания, Цезарь, моритури тебя салютант»,— пробормотал Сартао. Он не торопился выходить в коридор и идти домой, в основном, чтобы не искушаться лишний раз. Надо же было этой студентке восстановиться на учёбе именно тогда, когда у него уже появилась невеста и состоялась помолвка. Сартао поскрёб в затылке, подумал, что мысли среди него бродят совсем не педагогические. После чего сообщил вслух:

— Надо быть сильным.

И вышел из аудитории.

Падали едва заметные снежинки, и Юмилла возвращалась с занятий совсем неторопливо, рассматривая каждую вывеску. Подставляла ладонь падающему снегу, смотрела, как он мгновенно тает, едва прикоснувшись к ней — даже в сильный мороз у неё были тёплые руки. Наконец, дошла до пансионата, переоделась и пошла обедать.

Тануми между делом сообщила ей, как у Сартао блестели глаза, когда он слушал последнюю работу. Юмилла улыбнулась и едва заметно кивнула. Она прекрасно видела внимание молодого учителя ещё до пожара, и старалась держать дистанцию. У неё в памяти свежо было воспоминание об увлечённости Анны, однокурсницы, молодым учителем физики пространства. Закончилось увлечение вместе с пересдачей на экзамене.

Ещё час назад падали снежинки, а после обеда вдруг выглянуло солнце, да так хорошо выглянуло, что показалось, будто уже пришла весна.

Юмилла с Тануми надели куртки полегче и вышли прогуляться. Тануми рассказывала подруге про какую-то повесть, где в главном герое — вампире были собраны все лучшие мужские качества. С точки зрения девушек.

— Хочу такого вампира… — вздохнула Тануми.

— У тебя избыток эритроцитов в крови? — уточнила Юмилла.

Прохладный воздух меж тем никто не отменял, так что скоро они с покрасневшими носами и пальцами наведались в магазин эзотерических изделий. Там было тепло и чуть терпко пахло благовониями, заморской древесиной, маслами и чем-то ещё неуловимым. Продавцы в таких магазинах делятся на два враждующих лагеря. Первые мгновенно и многословно окружают покупателя — а скорее всего, случайного посетителя, который зашёл или погреться, или провести время до свидания,— и начинают рассказывать ему всё, что случайно узнали о табличках с иероглифами, значениях позолочённых фигурок и способах употребления ароматных палочек. Вторые молчаливо и величественно, отрешившись от суеты, сидят за компьютером у кассы и неторопливо раскладывают пасьянс на мониторе. В обоих случаях результат не превосходит ожидания: посетитель уходит либо с нервно подёргивающейся бровью, либо с недоумённо поднятыми плечами.

Обитатели магазинчика «Третий глаз» принадлежали к первой категории. Спустя два мгновения после входа девушки оказались окружены консультантами.

— Вот это зеркальное панно с каллиграфическим изображением иероглифа «счастье»,— начал было один из них.

— «Любовь»,— поправила Юмилла.

— Что? — поперхнулся тот.

— Значение иероглифа — «любовь», а не «счастье».

— Почему вы так думаете?

— Я не думаю, я знаю.

— Ну я вот тоже знаю,— упорствовал консультант, пока двое его соратников стояли рядом. Тануми улыбалась.

Юмилла терпеливо открыла сумку и достала карманный японский словарик. Полистала и смиренно показала пальчиком на иероглиф, в точности совпадавший с тем, что был на панно. Напротив был перевод: «любовь».

Раздались короткие смешки других посетителей магазинчика.

Консультант, заливаясь краской, предпринял последнюю попытку:

— Это у вас словарь японский. А вдруг в китайском языке этот иероглиф как раз «счастье» обозначает.

Тануми, скромно улыбаясь, достала из сумочки карманный китайский словарик. Раздался дружный смех посетителей. Пунцовый консультант убежал за ширму, когда девушка открыла словарь.

— Куда же вы? — певуче воскликнула она ему вслед.

— Некоторым нужно ещё немного подучиться,— глубокомысленно заметила Юмилла.— Он учиться как раз пошёл. Видишь, с какой скоростью. С каким желанием.

— Ты знаешь, Юмилатэ, я уже согрелась.

— Я тоже, Танумитэ. Спор был таким жарким.

Девушки рассмеялись. Колокольчик над дверью, закрывшейся за ними, прозвенел чуть обиженно. Один из консультантов, стоя за окном, долго провожал их взглядом.

— Вот так большевики ликвидировали неграмотность,— подвела итог Юмилла.

— Кто такие большевики? — спросила её подруга.

Юмилла рассказала, как умела. Тануми слушала, затаив дыхание. В конце заметила:

— Не верится, что это правдой могло быть. Средневековье какое-то.

Юмилла резко остановилась, повертела головой, потом показала рукой куда-то вдаль:

— Там.

— Что? — испуганно спросила Тануми.

…Из музея девушки вышли примерно через два часа. Тануми была совсем подавлена.

— Ты не расстраивайся так,— говорила ей Юмилла.— Это всё было почти столетие назад… Не переживай, прошу тебя. Знала бы, делилась бы более порциями поменьше. Пойдём кофе с пирожными уговаривать.

— Пойдём,— неожиданно оживилась девушка. Это было её обычное лекарство, и подруга об этом не могла не знать.

В кафе было очень уютно. Играл тихий джаз, столики были резные, дубовые, кофе оказался очень вкусным, окна светлыми и просторными, так что вся улица была как в аквариуме. Юмилла с профессиональным любопытством оглядела обстановку и официанток, одобрила, но подумала, что «Мелодии ветра» всё равно роднее.

За окном всеми красками расцветал вечер. Разноцветные фонари раскрасили туманное стекло в расплывчатые нежные пятна, проезжавшие мимо автомобили угадывались по невнятному рокоту и смутным силуэтам доисторических животных, нёсшихся по просекам за своими жертвами. Просеки, понятнее дело, оставили ещё более доисторические животные.

Юмилла очнулась, когда входная дверь скрипнула, и в кафе вошёл Сартао, учитель древних языков. Он с улыбкой кивнул студенткам и прошёл в дальний угол. Девушка с облегчением вздохнула.

— Я не знаю, как себя с ним вести, когда вижусь не в университете.

Тануми подумала.

— Можно избрать такую традиционную тактику кокетливых и легкомысленных студенток. Кокетливость которых ничего не обещает,— предложила она.

— Можно. Ты понимаешь. Я даже не знаю, нравится он мне или нет. Но вот его внимание меня на каком-то поводке держит. Я сейчас сижу и спиной чувствую, как он смотрит на меня, скорее всего искоса вполоборота.

— Ага, так и есть. Боком и на тебя косится.

— Да… Вот что делать?

— Кофе допить. Остыл уже,— посоветовала Тануми.

— Тоже вариант.

В это время где-то в глубинах сумочки взволнованно звякнул телефон. Юмилла достала его и улыбнулась.

— Кто там? — с деланным равнодушием спросила любопытная подруга.

— Да так… Один человек из Сундари.

— О. Наверное, хороший человек.

— Ага,— рассеянно согласилась Юмилла. Таус писал ей, что у него сказочное настроение.

Она быстро набрала сообщение: «Какое?», снабдив его строгой интонацией.

Ответ пришёл через пару секунд, как будто был подготовлен заранее: «Настроение какое-то букетами нежности. В голове рассветы и запах моря. Хочется писать стихи, рисовать и целоваться. В целом. И мандаринов».

Юмилла спросила его, едва касаясь клавиш: «А почему ты не пишешь стихи, не рисуешь… и не ешь мандарины?». — «Жду Нового года». Девушка улыбнулась. Она обещала приехать на новогодние праздники и повидаться с ним.

Настроение поднялось тут же почти до небес. Тануми сидела, надув губки, и рисовала ромашки ложечкой на кофейной гуще.

— Тут можно заказать мандарины? — спросила её Юмилла.

— У меня в комнате залежи мандаринов. Мне привезли вчера только. Тебе сколько килограммов дать, двадцать или тридцать?

— Побежали в пансионат,— засмеялась Юмилла,— на месте решим.

Они расплатились и быстрым шагом пошли по вечерним улицам на Южный проспект, где был большой корпус пансионата. Влажный асфальт под ногами заметно покрылся корочкой льда, девушки скользили, крепко держались друг за друга, смеялись, и Юмилла рассказывала Тануми про свой городок, про праздник в «Мелодиях ветра» и про загадочного молодого человека, который очень расстроился месяц назад, узнав, что девушка снова едет учиться.

В комнате Тануми пахло Новым годом — именно так пахнут очищенные мандарины. Девушка выбрала плоды покрупнее и набрала целый пакет.

— У меня завтра семинар по китайскому. А я упражнения не сделала. Поможешь?

— А куда я денусь,— улыбнулась Юмилла.— Только чаю надо бы, чтобы согреться. Древние языки меня заморозили.