Глава двадцать вторая. «Пыльная буря»

Юмилла забралась на огромный камень и села на него лицом к реке, обняв колени. Горячий ветер трепал края длинной кремовой юбки и сосредоточенно творил что-то замысловатое с причёской.

— Где же мой этюдник,— воскликнула Тануми.— Я бы сейчас написала твой портрет, продала его в Лувр, и на доходы мы бы жили с тобой до пенсии припеваючи.

— Танумитэ, дорогая, я думаю, ты его в другой сумочке оставила.

— Очевидно. Ну что ж, будем голодать.

— Кстати о «голодать»,— заметила Юмилла,— не пора ли нам подкрепиться?

— Нам пора подкрепиться уже давно,— согласилась Тануми.— Потому что мы молодые растущие организмы. Нас нужно питать и регулярно доставлять нам калории и прочие вкусные вещи. Только молодые люди делают вид, что не слышат этого,— добавила она зловещим шепотом.

Сартао, увлечённый беседой с Кидори, вскинул голову, улыбнулся Тануми и поискал глазами Юмиллу. Не нашёл, обеспокоился, встал на ноги, нашёл, успокоился и переспросил:

— Что?

— Сартао,— доверчиво спросила Тануми,— что вы думаете о сочных пельмешках в сметанном соусе с лимонным соком?

Кидори шумно сглотнул.

— Пельмешки — это всегда хорошо,— согласился Сартао.

— Впрочем, я не настаиваю,— успокоила его Тануми.— В качестве альтернативы могла бы быть сочная баранья ножка, залитая молодым вином, с зеленью и помидорчиками...

Кидори закряхтел, вставая из неудобного положения.

Юмилла сверху поддержала подругу:

— Или, например, в горячий лаваш ветчины, расплавленного сырка, пучок зелени и маслинки. Полить соусом острым. Немного брынзы. И под ледяное молодое кахетинское.

— Да! — страстно сказала Тануми,— и ещё дыня, холодная, янтарная и медовая. И ещё тёплый душистый хлеб с красной рыбкой.

Кидори вздохнул:

— Ну поняли мы всё, поняли. Не надо травить нас. Не надо!

Через четверть часа все четверо сидели в кафе «Чериани». Полумрак, аппетитные запахи с кухни, восточная мелодия, серебристыми нитями растворяющаяся в воздухе — всё это хорошо подогревало аппетит. Тануми, поблёскивая глазами, в синем струящемся сарафане сидела напротив Юмиллы и кидала осторожные взгляды на Сартао. Она обратила внимание, что кольца на его безымянном пальце уже не было, достала телефон и написала об этом подруге. Юмилла прочитала, улыбнулась краешком губ и написала в ответ: «Он твой». Тануми едва заметно покачала головой. Она прекрасно видела, как Сартао смотрит на её подругу. Как ловит каждое движение и каждое слово — как он смотрел на её руки, когда Юмилла собирала цветы для веночка, на её ноги, когда обувалась, спрыгнув с огромного камня, и с плохо скрываемым обожанием слушал, когда она с улыбкой рассказывала о посетителях любимого кафе в Сундари.

Так, что даже Кидори, немеющий в присутствии Юмиллы, блекнул в присутствии учителя древних языков.

Юмилла, едва притронувшаяся к вину и салатам, исподволь смотрела на подругу и понимала, что с ней происходит что-то не то. Что, несмотря на привычно бодрый голос, улыбку и шутки — внутри у девушки пылевая буря, от которой хочется сжаться в комок и где-то спрятаться. Она взяла с тарелки тефтель, механически съела его и написала Тануми: «Возьми сумочку, и пойдём на улицу».

Тануми слабо улыбнулась и встала. Юмилла пояснила молодым людям, что они скоро вернутся, и они с подругой вышли на улицу — ветер предупредительно распахнул перед ними занавески.

— У меня к тебе выгодное предложение,— собравшись с духом, сказала Юмилла.— Давай в следующем семестре не будем ходить на курс древних языков? Курс интересный, конечно, но всё равно так будет правильнее.

Тануми кивнула жалобно.

— И вообще, предлагаю ни с Кидори, ни с Сартао больше не видеться. Это как-то жёстко будет, но наверное, так нужно.

— А с Кидори почему?

— Потому что я для него статуэтка, которой хочется обладать. Обладаешь — все тебе завидуют. Понимаешь… Он не всегда дверь открывает передо мной, когда мы вместе куда-то идём. Тупиковая ветвь воспитанности.

— Ты требовательная, но дальновидная.

— Конечно. Пойдём в пансионат.

— Шашлык жалко. И кахетинское. И адыгейский сыр.

— Нуми! В выходные поедем в Сундари, я позвоню Джалану, он в честь тебя такой пир устроит, что ты из-за стола выползти не сможешь, чревоугодница маленькая.

Тануми снова улыбнулась, но на этот раз своей обычной озорной улыбкой:

— Юмилатэ, у тебя из волос кто-то домик построил.

Юмилла достала зеркальце, критически осмотрела себя, поправляя волосы и воротник светлой рубашки в голубую клетку:

— Ветер, понятное дело. Мне кажется, будет пыльная буря.

— Мне тоже,— ответила Тануми.— Меня волнует, мы наш обед так и оставим на половинчатой фазе? Поверь, если меня что-то волнует…

Юмилла рассмеялась:

— В двухстах метрах отсюда есть кафе «Дель марэ». Там отличная пицца и наверняка есть прохладный сок из свежих томатов.

— Искусительница несчастная. Пойдём же в твоё кафе, зачем же ты стоишь на месте!

Ветер ворвался в кроны деревьев, срывая зелёную листву целыми венками, запутался в занавесках распахнутых окон, рассержено зашипел и, подняв пригоршни песка и мелких камешков, взметнул их в воздух, запорошив глаза случайным свидетельницам его эмоций.

Тануми отвернулась, схватив за руку подругу, и зажмурила глаза. Поток кипящего воздуха, смешанного с пылью и песком, налетел, взметнул волосы и юбки, полоснул по голым рукам и ногам, и Тануми почувствовала, как к ней прижалась подруга, сжала её руку крепче, услышала, как что-то грохочет неподалёку — лист жести на крыше какой-то хибарки оторвался и с неприятным скрежетом летел по каменной плитке вдоль домов, и девушка, потянув Юмиллу за собой, побежала в первое попавшееся здание, и если бы она этого не сделала — даже предполагать ничего не будем, что было бы,— потому что огромная ветка дерева, ходуном ходившая сверху всё это время, заскрипела совсем жалко и громко, а потом, как в немом кино, повалилась на землю, обдав всё вокруг белыми щепками и брызгами зелёных листьев.

— Ужас,— сказала Юмилла, замирая.

— Мрак,— сказала Тануми, выдохнув.

Ветер продолжал бушевать, хлопать дверьми, стараясь высаживать рамы и волновать реку, тело которой до этого мирно поблёскивало на солнце. Город скрипел и сдерживал натиск потоков раскалённого воздуха, врывающегося в окна и проёмы дверей, презрительно толкающего походя жмущихся к стенам людей,— и только удивительно было, в какой тишине всё происходит: кроме свиста ветра и хлопающих изредка дверей слышно ничего не было, как будто город уснул.

И всё стихло совсем. Ветер, оставив беспорядок, исчез, как будто и не было. Оседали листья, вздымалась по-прежнему грудь реки, блестящей синим предгрозовым, но тишина установилась просто оглушительная, такая, что один прохожий, спрятавшийся в том же холле, даже покашлял, словно чтобы убедиться, что он ещё может слышать.

Юмилла, чувствуя, что ладони всё ещё влажные и холодные, сказала:

— Интересно… Наверное, меньше минуты всё это было.

— Ага. А привёл в запустение всю улицу…

Через несколько минут появились работники в фиолетовых комбинезонах и начали убирать последствия налёта.

Девушки вытряхивали песок из волос, одежды и обуви — за считанные секунды его оказалось столько, что хватило бы на целый пляж.

Тануми взглянула на небо:

— Дождь ещё будет.

— Ты думаешь? Небо почти чистое.

— Оно набирается сил. Затишье бывает перед бурей, Юмилатэ.

— Нуми. Ты какая-то непривычно серьёзная и притихшая.

— Я не кажусь меньше в росте? — наигранно безразличным тоном спросила Тануми.

— Нет,— улыбнулась Юмилла.

— Странно. А в талии я не кажусь тоньше?

— Ты всегда стройная была,— сказала Юмилла,— но сдаётся мне, что это намёк.

— Тебе правильно сдаётся. Когда я в непосредственной близости от пиццы и не могу откусить ни кусочка, во мне просыпаются древние инстинкты и нездоровое чувство юмора.

— Бедная моя,— рассмеялась Юмилла,— пойдём скорее.

Небо заволокло тучами и снова поднялся ветер, когда девушки уже закрыли за собой дубовую дверь «Дель марэ». Занавески на окнах расшалились и накрыли с головами упитанную парочку, методично занимавшихся обедом. Юмилла с подругой направились в самый тёмный уголок, откуда небольшой зал кафе просматривался очень хорошо. Парочка, наконец, освободилась от занавесок и, дружно ворча, переместилась подальше. И вовремя, потому что ветром резко распахнуло окно, сорвав изящную петлю, и несколько мгновений, пока мужчины старались захлопнуть окно и намертво закрыть его щеколдой, в кафе царил переполох: по всему залу летали салфетки, куриные крылышки, меню и официантки.

Юмилла, не в силах сдержать смех, следила за тем, как Тануми с серьёзнейшим выражением лица помогала девушкам-официанткам ловить блюдца и крылышки. Девушка собрала последнюю стопку салфеток, когда с окном наконец-то справились, а дверь закрыли поплотнее, уложила их на стойку и села на место:

— Я считаю, что прожила день не зря. Пусть я не помогла спасти мир, как обычно, но в локальном масштабе я очень старалась.

— Приятного аппетита, Тануми! Я когда-нибудь умру со смеху с тобой.

— Я буду контролировать себя, обещаю.

Стёкла помрачнели от потоков воды. Дождь просто решил махнуть рукой на все приличия и лил с такой силой, что с улицы мигом исчезло всё живое, и лишь сигнальные системы автомобилей жалобно голосили вдали.

— Что хорошо,— нарушила Тануми тишину минут через пятнадцать, когда за окнами немного начало светлеть,— что в такую погоду нас никто и нигде не будет искать.

В этот самый момент у Юмиллы нежно звякнул телефон в сумочке. Она достала его, прочитала и слегка нахмурилась:

— Нуми, веришь, нет, они только ещё начали о нас беспокоиться.

— Это ужасно. За такое время нас могли похитить и вообще сделать что угодно.

— Не будем фантазировать на эту тему. Хочешь прогуляться под дождём? Вроде он уже не такой сильный.

— Ю, а я считала себя последним романтиком. Пойдём, конечно, только телефон поглубже в сумочку запрячь.

Девушки расплатились и вышли на улицу.

Дождь уже не стоял сплошной стеной, а просто слегка обречённо лил тонкими струями, и уже даже какие-то маленькие птицы отваживались перелетать с ветки на ветку по открытому пространству.

Юмилла разулась, взяла сандалии в руку и осторожно пошла по мокрым мелким камешкам, которыми была усеяна вся дорожка перед кафе. Когда Тануми, тоже уже босая, в закатанных до колен тёмных джинсах, поравнялась с ней, на личике её сияло довольное спокойствие, а прядки мокрых волос непокорно гуляли по вискам, щекотали уши и всё норовили упасть на нос.

Говорить ничего не хотелось, да и незачем было.

Тихо шумел дождь в листве, стекал по щекам, рукам и спине. Одежда сначала потяжелела, намокла до нитки, а потом и вовсе перестала чувствоваться. Огромная лужа через всю дорогу раньше показалась бы непреодолимым препятствием — но не в этот раз.

На улицах не было никого.

Любимый Янтарный проулок тоже был пуст, и в сером небе всё так же, как и всегда, возвышалась громада Храма Семи Вер, видимая отовсюду. Где-то в вышине горели лампадами дремлющие окна, ворота были прикрыты, хотя девушки знали — прийти сюда можно в любое время дня и ночи. Они постояли немного, любуясь необычной эклектичной архитектурой — купола и минареты, изображения нер тамидов и колеса Дхармы не просто соседствовали, а переплетались друг с другом в причудливых комбинациях на башенках и стенах, в которых можно было прочитать самые разные эпохи.

В этом проулке даже дождь шёл тише, склоняясь перед незримой силой, которой светился храм.

Девушки, не говоря друг другу ни слова, пошли дальше — они уже давно не удивлялись, что в некоторые моменты думают совершенно одинаково.

Пансионат окружал небольшой парк — каштаны, яблони, вишни, груши и бесплодные, но красиво цветущие кустарники,— парк был обнесён невысоким и очень условным металлическим заборчиком. Ворота с коваными изображениями солнца и луны были всегда открыты, поэтому со всего города в парк по вечерам собирались влюблённые парочки. Но сейчас и парк был пуст.

Перед самыми воротами Тануми остановилась:

— Юми. Как хорошо, что дождь пошёл. Когда мы вышли из «Чериани», ты мне говорила про следующий семестр… Я тебя головой понимала. А дождь смыл с меня все сомнения. Я теперь это сердцем поняла. Спасибо тебе!

— А я вижу, Нуми. Я вообще очень люблю дождь. Даже воздух перед грозой уже о чём-то говорит всегда, что хочется услышать.

Они медленно, прямо по мокрой траве, а не по дорожкам — дождь оставил следы везде,— дошли до входа в пансионат.

— Я вот думаю. Я тебя в первый раз в жизни вижу совершенно серьёзной.

— Наверное, я готовлю какую-нибудь каверзу,— рассмеялась Тануми.— Эх, даже уходить с улицы не хочется.

— Ещё немножко постоим и пойдём. А то простудимся.

Дождь, совсем обессилев, медленно растворялся, оставляя запах мокрой земли и неповторимый аромат листвы.

Тануми, встав на цыпочки, потянулась, подняв вверх руки, улыбнулась и сказала:

— У меня там такой чай есть. Земляничный. Я думаю, будет неправильно, если мы его сейчас не заварим. Да?

— Намёк понят, Нуми. Ты замёрзла. Марш в горячий душ, а я заварю чай пока.

Тануми мгновенно исчезла в дверях. Юмилла взглянула последний раз на небо и поднялась по ступеням вслед за подругой.