Глава четырнадцатая. «Мясо по-бургундски»

Листва над головой снова зашелестела, Юмилла поёжилась, плотнее завернулась в тёплую куртку и поправила тёплый клетчатый шарф, спрятавшись в него поглубже. Порывы ветра в вечернем воздухе налетали внезапно, пробуждали рябь на воде, поблёскивающей в отсветах окон далёких домов. В воде у ног то и дело что-то глухо плескалось, чёрные на фоне тёмно-синего неба листья волновались и влажно шуршали, и тихий вечер был наполнен тысячами неясных звуков.

Юмилла сидела на древней скамейке почти у самой воды. Когда-то давно скамейка была основана здесь для любителей прогулок у воды, с тех пор потеряла цвет и почти вросла в землю, но не потеряла привлекательности для девушек, имеющих обыкновение поздно вечером наблюдать за водой и бывать в одиночестве у реки Нум-Хет.

Рядом с девушкой лежала раскрытая книжка, и воздух с шуршанием перелистывал тонкие страницы. Читать в темноте уже было невозможно, а мысли увлекали девушку вдоль по течению реки всё дальше и дальше.

Наконец, она стряхнула с себя задумчивость, встала, сложила книжку и стала подниматься по тропинке вверх. Подъём был довольно крутой, и часто под туфлями оказывались небольшие комья земли, скатывающиеся вниз и с плеском падающие в воду. У самой тропинки девушке встретился цветок с такими белыми лепестками, что казалось, как будто он светится в темноте. Юмилла села на корточки и погладила пальцами лепестки. Она не знала, как называется этот цветок. Потом поднялась и пошла дальше. Цветок качнулся ей вслед и начал складывать лепестки, готовясь ко сну.

Ночной воздух заставлял идти быстрее, чем обычно. Было свежо, а на небе щедрой россыпью блестели звёзды.

Ветер вплетался в волосы прозрачными лентами, задумчиво свивал пряди в замысловатые кольца и прикасался холодными влажными ладонями к шее. Было уже почти совсем темно, и если бы не фонарики в ветвях деревьев, даже мощёную дорожку было бы сложно разглядеть. Камни дорожки ощущались сквозь тонкую подошву: с приходом весны Юмилла постаралась скорее избавиться от тяжёлой обуви.

Весна всегда будила в ней желание что-то поменять. Часто это заканчивалось приобретением новой сумочки или шейного платка, но сейчас хотелось чего-то более весомого.

К дому вела небольшая аллея с довольно редко посаженными молодыми деревцами по краям. Девушка сказала себе, что будет придумывать по одному весеннему желанию, проходя мимо каждого деревца.

Первое желание оказалось простым: купить очень короткое платье, чтобы были открыты ноги. Юмилла подумала, что это желание было самым трепетным, если оно пришло в голову первым. Она шагала быстро, поэтому второе дерево было уже совсем рядом, когда придумалось новое желание: изучать португальский язык. «В твоём стиле, Юмил»,— подумала она. Водовороты и воронки мыслей и ассоциаций выхватили из памяти Сартао-руми, учителя древних языков, и его чуть излишне добрые и светящиеся глаза, когда он персонально рассказывал девушке о трёхсогласной системе корней слов в древнеегипетском языке. Девушка чуть не прошла мимо третьего дерева, и в срочном порядке придумалось новое желание: прекратить отношения с Таусом.

Юмилла остановилась, поражённая. Вот что значит не давать себе время на раздумья: или примешь поспешное решение, или судьбоносное, которое сознание выудит из глубин подсознания.

В голову пришли слова: Кедм, Кария и Ангум. Девушку всегда забавляла игра её собственного подсознания: какие-то неведомые пути ассоциаций могли вынести из глубин памяти такое, что не сразу и поймёшь, ты или это помнишь или позаимствовала из чьего-то чужого сознания. В размышлениях, что это за три таких странных слова, Юмилла дошла до дома, пропустив все остальные деревья. Примерно десять желаний так и остались не загаданными.

Когда Юмилла приходила домой, где никого не было — кто на работе, кто с учёбы не приехал,— она раздевалась и делала дела в очень произвольном порядке. Скинула туфли, поставила на кухне чайник, стянула один рукав куртки, потому что было жарко, напилась из кувшина тёплой воды, наконец, окончательно избавилась от куртки, умылась, поставила в ванну цветы в горшочках, окатила их из душа, элегантно стащила с себя свитер, длинный, почти до колен, стоя на пороге ванной, едва не задела лампу сверху, а потом с разбегу расположилась на диване, прихватив по пути солёные печенья.

— Колы не хватает,— решила она вслух, снова отправилась на кухню. Через полчаса, понятное дело, всё это вылилось в полноценный ужин с ворчащим на плоской сковородочке мелко нарезанным мясом и гарниром из риса с горошком под ароматным соевым соусом (совсем чуть-чуть, для лёгкого привкуса), а также свежеотжатым апельсиновым соком — всё это под вьетнамскую музыку и с книжкой по каллиграфии, чтобы уж точно все органы чувств оказались заняты.

Зазвонил домашний телефон.

— Дорогое мясо,— произнесла Юмилла.— Тебе осталось жариться пять минут. Я отхожу всего на две. Держи себя в руках и не подгори.— После чего бросилась к телефону.

Тануми. Когда она звонила, появлялось ощущение, что она крепко обнимает. Её искренняя скороговорка, чуть насмешливая теплота в каждом слове,— Юмилла забывала про время в такие моменты.

К счастью, не сейчас. Ужин остался цел только благодаря дипломатии Юмиллы, пообещавшей позвонить подруге ночью.

Девушка красиво сервировала себе стол и едва отведала блюдо, как телефон зазвонил снова. Она вздохнула и с сожалением поднялась.

Усталый голос Тауса всколыхнул в ней какие-то нехорошие предчувствия. Собственно, предчувствия появились уже после предыдущих двух сегодняшних разговоров. Коротких разговоров ни о чём, которые вовсе можно было не затевать. Или нет, не так: обычно и разговоры ни о чём приносили спокойную тёплую радость, а тут после каких-то обезвоженных фраз появилось тревожное чувство.

Кедм, господи, вдруг вспомнила Юмилла, это же посёлок, откуда Итано родом. Кедм — странное название, даже в древнем языке такого слова не нашлось.

Она слушала голос Тауса, холодный и высушенный, какой бывал, когда молодой человек старался подавить волнение.

Таус сообщил, что собирается уехать по делам. Надолго? Не знаю ещё, Юми. Мне почему-то кажется, что надолго, да? Мне тоже. Не знаю. Ты будешь звонить? Буду, конечно, если получится. Куда уезжаешь-то? В этот… В Ангум. Я не знаю такого города… Это не город, это территория. Для работы нужно. Ты мне раньше про него говорил? Очень может быть. Таус, ты какой-то странный. Почему? Нет. Скажи мне… У тебя кто-то появился? Пауза. Нет. А что? Ты очень странный. У тебя раньше крылья были. А сейчас у тебя голос бесцветный. Не знаю, Юми. Прости… За что? За то, что чем-то расстроил тебя. Мне всё чаще кажется, что я тебя недостоин. Я поняла, Тау. Можешь даже и не продолжать. Ладно, Юми. Пока. Пока.

Первым побуждением было вышвырнуть рис с мясом в форточку. Вторым — мирно выкинуть цивилизованным образом. Юмилла села за стол, совсем без сил, поковыряла вилкой, съела пару кусочков, выпила залпом сок и помыла посуду. Подошла к совсем уже потемневшему окну. Очень бы хотелось, чтобы пошёл дождь, тогда бы с полным правом можно было реветь лицом в подушку. Но погода была тишайшая, в невидимой траве за распахнутой форточкой веселились какие-то насекомые, и вообще мир вокруг был полон жизни. Это оказалось таким неприятным противоречием, что Юмилла достала из папиного тайника пачку сигарет «Лигген Дорст», внимательно посмотрела на неё и положила обратно.

Девушка зашла в ванну, полила цветы из пульверизатора, села перед ними на корточки. Листья совсем опустились, подумала она. Неужели они так чувствуют настроения в доме?

— Вы-то почему такие грустные? — спросила она? — Ну подумаешь, ещё одно подтверждение того, что дважды в одну реку не войдёшь. Сама виновата. Было один раз, случилось и второй. Могла бы и сразу понять.

На листьях цветов поблёскивали слёзы. Так, по крайней мере, казалось.

— Только зачем он так ухаживал… Не может же быть так, что он притворялся? Или он сам себе верил всё это время? Не понимаю.

Юмилла поднялась, пошла и включила музыку: игра скрипки с электрогитарой, опережающих друг друга и задумчиво останавливающихся, уступающих друг другу место. Музыка не очень динамичная, как раз под настроение. Девушка легла на диван, положив ноги на подлокотник, и предалась невесёлым размышлениям. Раза четыре она начинала набирать сообщение то Таусу, то Итано, но не решалась отправить. В конце концов она подумала, что даже Итано она сейчас сможет слушать с большим доверием и, несмотря на позднее уже время, набралась храбрости и позвонила. После мало что значащих слов приветствия она спросила, давно ли та видела Тауса. И вдруг испугалась: на том конце трубки раздался такой тяжёлый вздох, что на мгновение мелькнула перед глазами картина — поле, унылое и серое, с крапающим дождём, и лишь ветер свистит в ушах, в сумасшедшей гонке стада тяжёлых облаков погоняя перед собою…

Итано рассказала про приключения своей сестры. Умолчала, правда, про Минхиори. Объяснила, что сестра Лина сидит вот тут рядом и утешается пирогами и чаем.

— Слушай, Ита,— молвила Юмилла, уже улыбаясь.— Скажи мне, чего мы все в нём нашли? В этом человеке, который сам не знает, чего он хочет?

— Мы сейчас сидим и сами задаём друг другу этот вопрос. Составили табличку, где в графе про достоинства три пункта, а про недостатки — двадцать семь. И ломаем головы, почему так вышло и кто виноват. И главное, что делать. Приезжай к нам? Я сейчас тут, в Сундари, в прежнем доме.

Юмилла подумала.

— Приеду. Только завтра. Хорошо?

— Договорились.

Тануми. Нельзя забывать про тех, кому обещала позвонить. Это очень обижает: ждать звонка, жаждать поделиться эмоциями, и так и не дождаться…

— Привет, Юми! — завопила Тануми, едва взяла трубку — она даже не удостоверилась, что это на самом деле Юмилла.

— Тану, скажи мне, а вдруг бы это не я была?

— Это была бы ты,— безапелляционно отрезала девушка.— Во-первых, у меня наконец-то получилось мясо по-бургундски, во-вторых, мне сделали предложение, в-третьих, я купила себе потрясающее платье длиной ровно в половину меня, а в-четвёртых, я тебя люблю и очень соскучилась, ты когда приедешь? Если сегодня, то я, так и быть, накормлю тебя мясом по-бургундски, расскажу подробности, но я прекрасно понимаю, что ты отказываешься, потому что никакие автобусы в одиннадцать вечера оттуда не ходят, и заметь, именно поэтому я тебе звонила на два часа раньше, поэтому как всё-таки приедешь, я повторю для тебя подвиг, а пока слушай подробности, ведь я прекрасно понимаю, что именно они тебя больше всего интересуют!

Юмилла рассмеялась:

— Только ты умеешь уместить всю историю мира в одной фразе.

— В две, будь внимательнее, лингвист.

— Каюсь, о великая учительница.

— То-то же. Так слушай.

Тануми очень обстоятельно и в деталях описала платье и производимый им эффект, помноженный на сам факт весенней солнечной погоды, ароматов листвы и цветения; рассказала, что заставило её взяться за приготовление блюда, которое ей понравилось своим названием, а следовательно, была поставлена цель воплотить сказку в жизнь; объяснила в деталях, почему Юмилла замечательный человек, почему с этим бесполезно спорить, как хорошо, что у неё есть такая подруга, как Тануми; и лишь под конец перешла к главному: к предложению.

Против ожидания, Юмилла не испытала никаких неприятных чувств, какие могла бы испытать, помня о своём разбитом счастье и слушая о чужом — целом и невредимом.

Дальнейшие минут пятнадцать были посвящены подробному рассказу о том, как с Тануми познакомился высокий, темноволосый и красивый молодой человек, с какой внимательностью он с ней вёл задушевные беседы в кафе, едва касаясь своей рукой её пальцев, какие сдержанные, но полные глубокой тёплой сердечности комплименты он вплетал в свою филологически безукоризненную речь.

— И ты представляешь, Юмилатэ,— трагическим шёпотом воскликнула девушка,— каким холодным, расчётливым циником оказался этот рыцарь? Оказывается, он прознал, что я владею китайским языком, и предложил мне работать консультантом в издательский дом «Кария». Да-да, тот самый, который выпускает все энциклопедии и половину журналов в Эминаре. Представь себя на моём месте. Я понимаю, что это практически невозможно, что никто — никто, даже ты, такая чуткая и волшебная — никто не сможет представить, какая волна возмущения накрыла меня в тот момент. Она захлестнула меня с головой! Она сбила меня с ног! Хорошо, что я сидела, иначе бы я упала! Хорошо, что в тот момент я ничего не ела, иначе бы я подавилась! Да, только моим шоком и можно было объяснить, что я почти сразу же согласилась. Вот так делают нынче предложения!

— Танумитэ, чудо, я так смеюсь, что скоро расплачусь! Ты что со мной делаешь!

— Так нет же, друг мой сердечный Юмилла, это ещё не всё. На следующий день он позвал меня замуж.

— Тут уже моя очередь подавиться и упасть,— сообщила Юмилла.

— Что я, в общем-то, и готова была сделать. Ну я дала ему месяц подумать,— легкомысленно обронила Тануми.

— Опрометчиво.

— Зато гарантированно. Никаких иллюзий, один холодный расчёт. Передумает — слава небесам, подтвердит — значит, прошёл испытательный срок.

Глубоко за полночь подруги, наконец, распрощались. Юмилла тут же легла спать и проспала всю ночь без сновидений, а утром, любуясь цветущими белыми деревьями за окном, раздумывала, пора ли уже вставать и ехать в гости или ещё можно понежиться в постели. Сомнения разрешил звонок в дверь. Девушка вскочила, накинула халат, обмотав себя в талии три раза широким поясом, и побежала открывать.

Сначала в дверь вошёл огромный букет хризантем, а вслед за ним Таус, сосредоточено наблюдавший, пройдёт ли букет в дверь.

Юмилла застыла, не в состоянии сдержать улыбку.

— Тау…

— В вашем распоряжении, мэм.

— Мэм — это замужних старух так называют,— не удержалась Юмилла.— Или слуги-негритята так к хозяйкам обращались.

— С этой минуты прошу считать меня негритёнком,— доверчиво попросил Таус.

— Ты лучше скажи, что вчера за спектакль по телефону был?

— Да так, роль репетировал. Я в Эминарском театре роль получил — хочу попробовать. Получилось у меня?

— Более чем, Таус. Только я же не режиссёр, я вчера не была в состоянии оценить.

Таус улыбнулся:

— Ты лучше.