Глава десятая. «Концерт и свечи в храме»

Таус зачитал вслух:

— Рецепт этого блюда я увидела в журнале «Волшебная поварёшка» и поразилась простоте приготовления, а результат получился просто потрясающий: нежное тесто и сочные сосиски...

Он в сердцах бросил журнал на стол и сказал:

— Я считаю, что надо запретить слово «сочный» рядом со словом «сосиски».

Юмилла подумала и ответила:

— Мне больше нравятся сочные сардельки. Они сочнее и больше.

— Юми! — закричал Таус.— Совести у тебя нет.

Девушка кивнула:

— Откуда же ей у меня взяться, когда у меня в сумочке кусок яблочного пирога. Свежего и ароматного. Сегодня только испечённого.

Таус, горестно глядевший вдаль, повернулся к девушке всем корпусом и, сглотнув, одарил её долгим взглядом.

— Вот ты просто глядишь на меня, Тау,— меланхолично продолжала Юмилла,— а я уже знаю, что ты хочешь сказать, сделать и что ты думаешь. Ты предсказуем, Тау. Я только гадаю, чем ты больше исходишь сейчас: слюной или желчью.

Таус поперхнулся.

— Вот ты и разрешил мои сомнения,— спокойно закончила девушка.

Она достала из сумочки пакет с пирогом и протянула Таусу.

— Приятного тебе аппетита. Расти большой, кушай аккуратно.

Молодой человек ничего не ответил. Он молча принялся за дело и педантично довёл его до блестящего завершения.

— Горе мне,— сказал он, доедая пирог.— Я не смог сдержаться и съел всё. Нет мне оправдания. Но иначе бы я умер.

— Ничего,— успокоила его Юмилла.— Женщины всегда были выносливее мужчин. Я потерплю до конца репетиции и — очень может быть, даже останусь жива.

— Мне стыдно,— признался Таус.— Очень-очень. А кто готовил пирог?

— Я.

— Юми. Я вот сейчас почувствовал, что он в четырнадцать раз вкуснее был!

— О да, я верю. Вытри крошки с носа и подбородка, обжора.

— Обжора не ел с сегодняшнего утра.

— Ну если бы сейчас был хотя бы обед, то ты мог бы что-то говорить. А ещё и одиннадцати нет. Пошли на репетицию, хватит отлынивать.

Таус вздохнул и пошёл за девушкой в комнату, где отдыхали музыканты. Волнение молодого человека было понятно: сегодня вечером должен был состояться первый концерт группы, для которой он писал песни — и стихи, и музыку. Поначалу он вообще не хотел пускать Юмиллу на концерт, потому что не знал, как он пройдёт. Однако она уговорила его и с тех пор присутствовала на каждой репетиции, а несколько дней назад произошло вот что. У звукооператора, с которым договорились уже месяца два назад, родилась дочка, и он совершенно охладел к концертной деятельности; когда музыканты узнали об этом, их накрыла волна чёрной депрессии. И тут девушка предложила заменить звукооператора. Таус с надеждой на чудо подвёл её за руку к пульту, она села и поняла, что с такой аппаратурой дел ещё не имела. До этого ей доводилось пробовать свои силы только с полупрофессиональным оборудованием на масштабных студенческих вечеринках. Она была благодарна однокурснику Тайхану, прекрасно разбиравшемуся в любой электронике, попадавшей в его руки, за то, что он в своё время дотошно обучал её хитростям звукооператорского дела.

Виду она, однако, не подала; изучила состав инструментов, послушала записи и на первой же репетиции настолько хорошо справилась со своей задачей, что музыканты полностью воспрянули духом и начали играть раза в три живее. На следующую репетицию вместо пива они пили из пиал белый чай, заваренный Юмиллой, и с благодарностью поглощали пирожки из слоёного теста, сидя прямо на полу. Работать сразу стало уютнее, перед единственной девушкой в коллективе молодые люди старались показать всё, на что они были способны, и к 25 февраля — дате первого концерта — у Тауса совсем отлегло от сердца, хотя, конечно, он и терзался смутной ревностью, замечая, как четыре музыканта не сводят обожающих глаз с девушки.

Юмилла села за пульт и, взглянув на сцена, едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Гитаристы Рамон и Жанни, ударник Тавуз и Лоден, играющий на электроскрипке, едва на голове не ходили, чтобы рассмешить девушку. Она вышла из-за пульта и поднялась на сцену.

— Так. Сегодня выступаем по-настоящему. Все помнят?

Музыканты выстроились по стойке смирно и, выкатив глаза, преданно смотрели на девушку.

— Представьте, что меня за пультом нет. Разве это сложно?

Ребята изобразили горестное бессилие что-либо изменить.

— А то мне придётся посадить за пульт Тауса, а сама уйду куда-нибудь на чердак писать стихи.

Музыканты на цыпочках разошлись по местам и взяли в руки инструменты. Гигант Тавуз дождался, пока Юмилла взглянет и на него, со вздохом облегчения опустил ударную установку, которую он держал как штангу, обратно на сцену и тогда уже уселся за неё по-человечески.

Девушка сбежала вниз, к своему месту, и включила все микрофоны. Внезапно ей пришла в голову мысль, она взяла свой микрофон и сказала:

— Смотрите, что я подумала. Давайте первым пустим соло Лодена? Точнее, не соло, а просто тему первой композиции, до вступления. Народ в зале сразу притихнет, Лоден доиграет, а потом уже Тавуз вступает, а дальше всё как обычно.

Музыканты переглянулись. На лицах читалось некоторое сомнение. Рамон сказал:

— Ну давайте сейчас попробуем.

Без лишних разговоров Лоден взял скрипку и стал играть. Остальные на сцене сразу же смолкли и ждали, пока стихнут звуки в низком регистре. В зале наступила абсолютная тишина, и Тавуз через мгновение заиграл вступление.

Юмилла с некоторым изумлением смотрела, как ребят поглотила игра. Настроение полностью изменила единственная деталь. Они отдались звучанию своих же инструментов и забыли обо всём вокруг, словно пробовали мелодию на вкус. Потом девушка опомнилась, вывела едва заметную синтезированную ритм-гитару, но в конце Жанни решил устроить лёгкую импровизацию, вплёл в мелодию кусочки из нескольких известных песен, удивительно точно подбирая ритм; Юмилла убрала реверберацию и выключила все фильтры, слушая, как чисто звучит его гитара. В едва заметную паузу остальные включились в игру и завершили композицию.

Рамон снова взял микрофон и сказал:

— Ну, собственно, я думаю, что единогласно?

По замыслу первая и последняя мелодии концерта звучали без слов, на остальных вокалистами были то Лоден, то Рамон.

Юмилла сказала:

— Давайте снова с первого номера и до конца без перерыва. Так, как будто уже концерт.— И включила запись.

…Через сорок минут она щёлкнула выключателем, разом погасив всю аппаратуру:

— Всё, сейчас отдыхать, в душ, никакого спиртного.

Музыканты снова переглянулись, и Тавуз сказал:

— Вот если она погладит меня по голове и скажет: милый, милый Карлсон… то есть Тавуз! Тогда, может быть, я и пойду отдыхать.

Юмилла улыбнулась, поднялась на сцену и погладила его по курчавой голове.

— Угроза в силе. Марш отдыхать.

Ребята рысью бросились со сцены, а девушка спустилась вниз и села рядом с Таусом. Таус тёр переносицу, молчал и был ужасно серьёзен. Юмилла толкнула его локтём в бок:

— Не надо ревновать. Я же вижу, что это единственное, что тебя сейчас волнует.

Таус вскочил, схватил девушку, уложил её к себе на плечо и, не обращая внимания на протесты и придерживая её за ноги, донёс до кафе внутри концертного комплекса:

— У меня перерасход белков, жиров и углеводов.

В кафе у них получилось просидеть до самого вечера. На улице было не очень холодно, но выл ветер, мёл снежок, и наружу совсем не хотелось. А в небольшом зале, обшитом деревом, нашлись море тем для разговоров, рис с жареной рыбкой и загадочным соусом, несколько музыкальных журналов и просто возможность побыть вдвоём, которой так не хватало Таусу последние две недели. Вероятно, Юмилле её тоже не хватало, но разве бы она призналась?

Таус преисполнился лирического настроения. Он достал блокнот и стал сосредоточенно писать стихи. Исписал пять листков, критически причитал все, вычеркнул четыре и только собрался зачитать оставшееся вслух, как Юмилла взглянула на часы и сказала:

— Полчаса до концерта. Ребята уже там. Пойдём, им надо немного размяться. Проверь их на наличие крови в алкоголе, у тебя хороший нюх.

Таус покорно встал, помог девушке надеть её любимое «сурани» цвета зелёного чая, и они пошли к залу.

— Чего-то мы в прошлый раз проделали этот путь быстрее,— озабоченно заметила Юмилла. В глазах её танцевали чёртики.

Таус расценил это как намёк и собрался было снова подхватить девушку на руки, но она увернулась и убежала вперёд. Таус догнал её у самого зала, девушка показала ему язык, и они пошли на свои места: Юмилла за пульт, Таус за сцену.

«Сейчас начнутся непредвиденные ситуации», — подумала Юмилла. Предчувствие её не обмануло. Сначала подошла меланхоличная девушка, оператор по свету, и сообщила, что у неё сломалась зелёная пушка.

— А сколько осталось?

— Только белая и синяя. Красная, фиолетовая и жёлтая у меня давно сломаны.

— Замечательно. Нам этого достаточно,— спокойно сказала ей Юмилла, дала программку концерта, отметив, где и сколько света нужно.

Потом прибежал Таус и, доверительно взяв девушку за руку, сообщил, что Тавуз входил в здание и задел головой притолоку, что делать? На голове только лёгкий синяк, а на притолоке вмятина. Юмилла посоветовала оставить ремонт на потом, а ко лбу приложить холодное зеркало и на всякий случай обработать спиртом, но только снаружи.

— И поставь им по бутылке воды рядом с их местами где-нибудь в тени, вдруг понадобится.

Таус исчез, Юмилла проверила аппаратуру. К счастью, за эти несколько часов ничего не успело сломаться. Она вспомнила, что последнюю репетицию записывала, достала мини-диск и послушала его в наушниках. Качество получилось вполне приличное; ещё немного материала, подумала Юмилла, и можно будет сделать нормальную пластинку. Она снова взглянула на часы: пять минут до начала. Девушка огляделась: примерно три четверти зала было заполнено. Журналисты, камеры, всё как полагается. Для первого концерта очень даже неплохо: реклама была просто замечательной.

Юмилла снова проверила все микрофоны и инструменты. Всё было в полной боевой готовности. Оставалось надеяться на такого же дотошного Тауса, который ровно в 19.00 должен был выгнать музыкантов на сцену. Что он и сделал точно в срок.

Без всякой паузы Лоден поднял скрипку и начал играть, и уже через несколько мгновений в зале уже стояла оглушительная тишина — витал только неторопливый смычок Лодена. Он играл прелюдию немного медленнее, чем на репетиции, и девушка отметила, что в этом своя прелесть — на контрасте с самой композицией звучит интригующе. Надо бы попросить их ещё поимпровизировать и тоже записать, а потом сделать альбом с вариантами песен: настоящие ценители это любят.

Ребята начали свои партии, сосредоточенно глядя то на Юмиллу, то друг на друга. От дурачеств на репетициях не осталось и следа. Концерт девушка тоже записывала, так что следила одновременно и за живым звуком, и за записью, и за слушателями, и за бледным Таусом, которого было хорошо видно с её места. К её удовольствию, в зале никто не играл с телефонами, не болтал и не шуршал пакетами: концерт по-настоящему приковал внимание, особенно на ударных заводных номерах, когда публика танцевала на своих местах — кто сидя, а кто и не выдерживал.

Сбросив в очередной раз наушники, Юмилла заметила, что виски совсем мокрые, и нахмурилась: она знала, что нервничает, но не думала, что это будет проявляться внешне. Она вытерла волосы платком и снова сосредоточилась на звуке. На самом деле ей ужасно хотелось побыть вместе со зрителями, которые, не сдерживая эмоций, кидали на сцену цветы, шарфы, кепки и игрушки, танцевали и подпевали, если успевали запомнить слова.

Время от времени девушка сдержанно ругалась на осветительницу: та перепутала всё, что можно, и едва только на ключевых моментах совсем не гасила свет. Для чего тогда она писала ей программку? Пойти потом высказать всё, что накипело, или не надо?

Вместо запланированных сорока-пятидесяти минут концерт шёл полтора часа. Юмилла благодарила судьбу, что сидит — от волнения у неё дрожали ноги, и ей едва удалось унять дрожь в руках: это было важнее. Ребят несколько раз вызывали на бис и совсем закидали подарками.

Наконец, всё закончилось. Музыканты представили залу друг друга и вызвали на сцену Тауса. Молодой человек взял себя в руки и на сцене был уже не такой бледный, поклонился залу и снова ушёл за кулисы; Юмилла негромко включила на это время записанную тему из одной их композиции. После этого зрители начали медленно расходиться: у всех было некоторое сожаление, что концерт всё-таки закончился.

Внезапно девушка почувствовала полное опустошение, как будто из неё разом вытряхнули все силы. Не хотелось ни подпевать, ни улыбаться, ни даже видеться с кем-то. Она отправила Таусу сообщение, чтобы не волновался, выключила телефон и всю аппаратуру и тут же улизнула из зала.

Подняв воротник, она быстро шагала по морозным улицам. Решила свернуть в Янтарном проулке, чтобы быстрее попасть в пансионат. «Приду, разденусь и сразу спать. Или нет. Сначала душ. Горячий. Может, чаю ещё горячего. Боже, куда силы-то все подевались. Нет. Никакого чая. Просто спать, может быть, даже не раздеваясь. Нет, так тело не отдохнёт». Слева показалась тёмная величественная громада Храма Семи Вер. Здание было почти не освещено; верхушка совсем терялась в звёздном небе.

Неожиданно для себя Юмилла вошла в Храм и направилась прямиком в Пустой зал. Она была там несколько раз, когда ей было совсем уж плохо.

В зале посреди прямо на полу горели несколько свечей в медных приземистых подсвечниках. Девушка бросила куртку на низкую лавку у входа, подошла к освещённому центру, села на колени и стала смотреть на огонь. Ей вспомнилась старая притча про воина-учителя, который каждый раз ставил ученика перед горящей свечой и отпускал тогда, когда свеча догорала. И ученик просто смотрел на пламя, медленно опускающееся и тихо гаснущее в самом конце. Пришёл черёд, и отец забрал сына у учителя. Он спросил, чему тот научился, а сын пожал плечами и ответил: да вроде бы ничему. Отец удивился, но ничего не сказал. Когда они подходили к деревне, увидели двух дерущихся быков. Никто из жителей не решался подойти к разъярённым животным. Тогда сын подошёл к ним и, спокойно встав между ними, прекратил бой.

Свечи догорели. Было уже довольно поздно. Девушка протёрла глаза, улыбнулась сама себе и почувствовала, что от опустошённости не осталось и следа. Решено: сначала впечатления для Тануми, чай с ней же, потом уже полежать в хвойной ванне, а потом, если получится, можно будет и поспать.

Юмилла поднялась, надела куртку и вышла на воздух.

Звёзды таинственно мерцали в высоте, город был наполнен обычным гулом, и до пансионата девушка дошла в отличном настроении.