Необитаемые острова

1/1-8.jpg

Планы на лето

«Влюбиться не в человека, а в ощущение от человека. Послушать музыку на старой виниловой пластинке, загорая в одних трусах на террасе чужого дома. Выпить полбутылки вина за вечер и даже не позвонить никому из бывших. Побывать в гостях у одинокой старушки и накормить её блинчиками собственного приготовления. Стащить чужой велосипед, проехать на нём полгорода, а потом вернуть обратно. Заблудиться в лесу и вернуться домой под утро, и чтобы родители не заметили моего отсутствия. Забраться на крышу с едва знакомой девушкой и любоваться рассветом. Гулять по городу босиком. Нарвать цветов в церковном саду, забравшись через высокий забор. Поцеловать незнакомца. Прочитать книгу одним глотком, забравшись на крышу старого автобуса. Написать песню на итальянском языке. Искупаться обнажённой в вечернем океане. И пройтись по закатному пляжу в поисках своей одежды.

Хороший план на лето. Остаётся его осуществить. Смущает только пункт про океан. Из-за того, что океан далеко, конечно».

Этот список она написала два раза. Один раз вдохновенно, с кляксами, качаясь на качелях, с прыгающими строчками. Решено было переписать его аккуратно, каждый пункт в отдельной строчке, с забавными маленькими рисунками. К некоторым пунктам рисунки вышли такими выразительными, что Иоланда сама покраснела. Первую редакцию списка следовало изъять из обращения. Но в этот момент позвонил одноклассник Макс, и девушка, заговорившись с ним, выдрала из дневника не ту страничку и, заслушавшись голосом с хрипотцой в нижних регистрах, скомкала и выкинула её. Опомнившись, закономерно обиделась на Макса и целую неделю с ним не разговаривала. В дневнике осталась только черновая редакция.

Иоланда смотрит на список и внезапно улыбается: как минимум на треть он уже выполнен. Значит, нужно продолжить.

 

Неожиданные союзницы

Девушка с неудовольствием смотрит на преподавателя, а преподаватель делает вид, что не замечает, но замечает, только делает вид, что ему всё равно, и вот уже десять лет он хочет бросить всё и улететь на другую планету, на внутреннюю сторону Луны, чтобы не видеть вот это всё и особенно утомительных студентов. Девушка переживает, почему он задаёт самым безнадёжным из студентов самые каверзные вопросы, а преподаватель уже отчаялся и действует наугад. Девушка ерошит короткие волосы, отливающие сангиной по краям, и тяжело вздыхает. Готовиться к ответу ей совсем не хочется. Она и про экзамен-то не вспомнила бы, если бы не напоминание в календаре. Пришлось идти в пургу, накануне праздничных дней, замотавшись шарфом до носа, погрузившись в агрессивного Мэнсона — девушка чувствует, как от музыки и холода губы её увеличиваются и краснеют, скулы напряжены, а лицо вытянуто, и на голове беспорядок — впрочем, это как раз привычно. Горы наваленного с утра снега — вперемешку с неба и с грязных дорог — испуганно расступаются, потому что если нет, то девушке захочется перевернуть улицу вверх дном, разбить тусклое небо на шестьсот осколков, чтобы выглянуло хоть чуть-чуть солнца. Автоматические двери шарахаются в стороны. В плеере играет «Раммштайн», и неясно, чем это могло бы закончиться для университета, если бы не встретилась морозная румяная Юлия, русая и полненькая — поцеловала в щёку и пожелала ни пуха ни пера. Рика вытаскивает наушники и кладёт их в кармашек, улыбается и в аудиторию заходит уже мирно.

— Лика!

— Рика,— негромко поправляет девушка. И ещё тише добавляет: — Когда вы уже запомните.

— Тогда Рика. Идите отвечать.

Девушка встаёт и идёт через всю аудиторию. Вообще-то не её очередь, но какая разница. Перед ней все отправились на пересдачу, только Шмидт устроила «тройка» — и то, потому что у неё не осталось сил сдавать этот экзамен в шестой раз.

Рика садится и рассказывает про нейронные сети. Преподаватель с другого факультета, он искренне презирает гуманитариев и считает их ни на что не годными, не стесняясь это показывать каждый раз вот уже двадцать шесть лет. Правда, эта девушка рассказывает всё так гладко, словно за его спиной напечатанный текст. Преподаватель, чувствуя себя глупо, оглядывается, делая вид, что решил бдительно осмотреть аудиторию. Никакого текста, понятное дело, да и девушка, легко оперируя определениями, всё же рассказывает суть своими словами. Преподаватель спрашивает про частные задачи: о распознавании лиц и музыки, о методиках предсказаний. Рика, или как её там, отвечает спокойно и подробно, с примерами. Это ужасно раздражает. Она не делает ни одной ошибки. Преподаватель кипятится и начинает свою обычную филиппику про гуманитариев, которые ни в чём толком не разбираются, только читать и умеют, да и то в последнее время ничего не читают.

Девушка удивляется:

— Разве я что-то неправильно говорю?

Преподавателю очень неловко признавать свою неправоту, поэтому он и не признаёт, а как-то ловко объясняет, что вот она выучила всё к экзамену, а через два часа уже всё забудет. Девушка поджимает губы. Хотела бы она быть уверенной, что ничего не забудет. Но теперь не уверена. Однако ситуация ей кажется несправедливой, потому что тема ей ужасно интересна, и она предлагает задавать более обширные вопросы. Преподаватель злорадствует и задаёт — с информатики переключается почему-то на уравнения математической физики, потом на статистику, отчаявшись, наобум спрашивает про старший показатель Ляпунова, но девушка отвечает на все эти вопросы, как будто у неё внутри компьютер. Она рассказывает про момент импульса элементарных частиц, про ареалы расселения австралопитеков и про механизмы формирования обсессивно-компульсивных расстройств, когда преподаватель сдаётся, яростно заполняет зачётку и ведомость, едва не прожигая бумагу, и, дёрнув щекой, припечатывает зачётку к столу перед девушкой. От резкого движения в пиджаке что-то трещит; вероятно, рукав. В аудитории оглушающая тишина и смешки. Девушка вежливо благодарит и выходит, но через несколько секунд возвращается и, раскрыв зачётку, кладёт её снова перед преподавателем:

— Почему «четвёрка»?

— Много болтовни не по теме,— отвечает он, не глядя на девушку.

— Вы же сами задавали эти вопросы.

Это очень обидно. Стипендия исчезает, не начавшись, а за съёмную квартиру нужно как-то платить. Но преподаватель, шаря глазами по аудитории, кричит:

— Следующий!

Длинноволосый русый Иван по прозвищу Рапунцель, на которое он не обижается, стремительно садится перед преподавателем, убирает с лица спутанные волосы и объясняет, что случайно записал на диктофон вопросы преподавателя и ответы девушки. Рика растеряна, потому что преподаватель, совершенно лиловый, выхватывает у неё из рук зачётку и исправляет оценку на «отлично». В коридоре Рика, чтобы успокоиться, садится у стеночки прямо на пол, прикрывает глаза и вцепляется себе в волосы руками, глубоко вздыхает, чтобы не начать ругаться или плакать. Со стороны она, в прямых бордовых брюках и малиновом бесформенном свитере, похожа на мальчишку-десятиклассника. Преподаватели с неудовольствием глядят на неё, запустившую узкие ладони в копну коротких волос на голове. А когда девушка открывает глаза, то видит ноги. Две пары очень длинных голых ног; длина усугубляется высокими каблуками; ноги, конечно, не голые, а в колготках цвета мальдивского загара. Платья начинаются где-то выше. А ноги могут принадлежать только неразлучной парочке — Анни и Янни, «от А до Я курса», фарфоровым куколкам, бесконечно красивым и настолько же пренебрежительным к интеллектуальным занятиям, насмешливым и, конечно, очень популярным. Девушка вскакивает и говорит:

— Привет!

— Ты сегодня крутая была,— говорит Анни, поправляет девушке волосы и убирает у неё чуть осыпавшуюся тушь под глазами.

Янни важно кивает и снимает со свитера Рики невидимые волоски. Она добавляет:

— Теперь тебя все уважают.

— Он всем оставшимся «пятёрки» поставил, а потом выгнал и остался горевать,— сообщает Анни, расправляет на груди у девушки растянутый ворот и разглаживает едва заметную складку на воротничке рубашки, выглядывающем из-под свитера Рики.

— Даже нам,— растерянно добавляет Янни, и все трое смеются.

Перед гардеробом Рика смотрит на себя в зеркало, привычно отмечая едва выраженные мягкие скулы, чуть приоткрытые резко очерченные губы, чуть более длинный подбородок, чем ей хотелось бы, и лишь потом надевает длинную бордовую куртку и чёрную шляпу. Удивительно, но по пути с третьего этажа все молодые люди смотрели на неё заворожённо, мечтательными глазами, а девушки немного сердито. Что за волшебные прикосновения модных куколок? Впрочем, внимание этих девушек Рике всё равно ужасно льстит. Сегодня она даже не чувствовала, что смотрит Анни в живот, и на Янни тоже смотрела, не слишком задирая голову.

На улице после экзамена пахнет скорой весной. Солнце, и хочется лениво прикрыть глаза, но вокруг люди и машины. Рика вместе с какой-то женщиной перетаскивает ребёнка на санках через лужу. Женщина, правда, говорит:

— Спасибо, молодой человек!

Но это нисколько не портит настроения. Санки немузыкально едут дальше по обнажившемуся асфальту, но сегодня это не раздражает. Девушка покупает пирожные к чаю и неспешно идёт домой. Два юноши на выходе из магазина, длинный тонкий и низкий крепкий, видя её неприлично счастливую мордашку, несчастно делают неприличное предложение, но девушка отмахивается от них, не глядя, и они, спустя полминуты поднимаясь с тротуара и неловко отряхиваясь, ошалело смотрят ей вслед, щурясь от слепящего солнца. Рике льстит, что они не спутали её с мальчиком, хоть и вели себя неподобающе.

Хочется зажмуриться, но в такое солнце то и дело наталкиваешься на людей, а ещё с лица не сходит почти беспричинная улыбка. И удовольствие на каждом шагу. Электроника в наушниках; пятна солнца на ступеньках; испуганно тормозящий автобус; смешные непричёсанные воробьи. Дома — босиком по тёплому полу. Измазалась в пирожном, смеётся сама над собой. Душ; делает его контрастным до ледяного, потом снова чуть тёплым, проводит пальцами по шее, ключицам и соскам маленькой груди, ощущает горячую волну от затылка до пальцев ног, и коленки слабеют. Приоткрывает окна, вдыхает весенний аромат, слабый, но вкусный. Следы от мокрых ног на полу. Условно сушит голову полотенцем, запутывается в густых волосах, которые при свете дня отливают медью и закатным солнцем в окнах, и с разбегу прыгает на диван — подушка будет мокрая, ну и пусть. Болтает с Юлией по телефону. Чувствует своё тело…

Когда волосы высыхают, Рика стоит на зимнем балконе, в двери, спиной в тепло, а спереди мороз, и это похоже на ожидание чего-то будоражащего; вечер разгорается огнями, весной уже не пахнет, но на душе нетерпеливо. Рика смотрит на свои босые ноги, которые медленно коченеют на ледяном пороге, на щиколотки, которые ей самой совсем не кажутся тонкими, и пальцем левой ноги рисует на снегу смешную рожицу.

 

Летний полдень

Автоматические двери раскрываются, и девушка в шлёпанцах, коротких выцветших джинсовых шортах, непомерно широкой белой футболке и с рюкзаком на одном плече щурится от яркого горячего солнца и выходит на деревянный перрон. У неё кожа, едва тронутая мягким загаром, и пшеничные волосы, как будто выгоревшие на солнце. Они растрёпаны, как бывает, когда только проснулся, но даже такой растрёпанной девушка выглядит привлекательно: невысокая, в футболке с явно чужого плеча, сонная и улыбчивая. Взгляд её кажется любопытным. Нос и щёки едва заметно покраснели, как будто загорели больше, чем вся девушка. Губы едва заметно потрескались.

Электричка уезжает; горячий ветер вслед за ней постепенно рассеивается. Из электрички больше никто не вышел, и девушка остаётся на перроне одна. Она сама не может точно сказать, почему взяла и вышла на безвестном полустанке. Деревянный настил перрона тёплый даже через шлёпанцы; девушка разувается, встаёт босыми ногами на прогретые доски и берёт шлёпанцы в руки. Шум электрички стихает вдали, но тишина летнего дня щедро разбавляется звоном кузнечиков, голосами птиц и пружинящим звуком старых широких досок под ногами. Тёплый ветер запутывает светлые тонкие волосы ещё больше, и девушка поворачивается к ветру, чтобы мягкие волосы не щекотали лицо. Потом ставит рюкзак на перрон, бросает рядом шлёпанцы и сама опускается на колени у рюкзака; ищет с полминуты, хмурясь, но находит большую деревянную расчёску и причёсывает непослушные волосы, а потом собирает их в хвост резинкой.

Вокруг очень красиво и спокойно. Девушка вынимает из рюкзака телефон и делает несколько фотографий. Но понимает, что они лишь отчасти передают красоту. На фотографиях нет безбрежности неба, сладковатых земляничных запахов трав, тепла чуть шершавых досок под ногами и ощущения бесконечного лета. Девушка прячет телефон обратно и вдыхает тёплый ветер всей грудью. Ей хочется снять футболку и пробежаться так по перрону и по траве, но она стесняется, поэтому просто улыбается, сидит на коленях рядом с рюкзаком и смотрит вокруг.

Почти десять часов утра, и спешить некуда. Из отеля девушка ушла рано утром, налегке, дошла до станции, дождалась первой электрички и уехала. Марта и Майя на дорогу угостили девушку кофе с блинчиками и ягодами, а с собой дали яблочный и капустный пироги. Девушка ещё не проголодалась, но в электричке подремала, и из рюкзака так вкусно пахнет, что девушка тайком сама от себя достаёт яблочный пирог и откусывает, тут же перемазавшись в яблочном повидле. Облизывает губы, прищурившись, смотрит на солнечное небо, едва закрытое облаками, и упаковывает остатки пирога. Делает глоток воды из небольшой пластиковой бутылки, плотно завинчивает крышечку и завязывает рюкзак. Подумав, снова развязывает, кладёт туда шлёпанцы, босиком сходит с перрона в мягкую траву и идёт по едва различимой тропинке. Неизвестно, когда придёт следующая электричка, но девушка считает, что время исследовать окрестности у неё есть.

Если не принимать во внимание тропинку, то это совершенно нетронутая часть планеты. Каждое дерево — и основательные дубы, и легковесные берёзки, и несерьёзные кустарники, и даже мох на причудливо изогнутых стволах — кажется естественным, свободным от человеческого взгляда и даже прикосновения. Правда, один раз девушка не удерживается и гладит ствол тоненькой молодой берёзы. Берёза не показывает никаких признаков недовольства.

Поэтому очень неожиданно встретить стрелу, застрявшую в стволе ольхи или какого-то похожего дерева — девушка не уверена насчёт названия. Она трогает оперение, обветшавшее от старости, и проводит кончиками пальцев по жёсткому дереву стрелы. Наконечник намертво погрузился в ствол, кажется, два или три столетия назад. Девушка решает, что три царевича, выбирая себе жён, выпустили по стреле, а младший взял и промазал, засадил стрелу в ствол, выдернуть не смог, вот и пришлось сочинять сказки про царевну-лягушку. Улыбаясь, она гладит ствол дерева, в котором засела стрела, и идёт дальше, в низину, где полумрак, много мха и пахнет сыростью и грибами — немножко тревожно, но от этого приятно. Дёрн под босыми ногами становится и правда влажным, отчего ступни начинают блестеть. Но при этом ногам удивительно тепло, а футболка на спине слегка влажная. Мелкие кусты мешают идти и царапают колени, поэтому передвигаться приходится очень медленно. Ветки цепляются за край футболки, и пару раз приходится останавливаться и освобождать ткань от колючек.

Когда буйная зелень над головой становится реже, девушка выходит на берег крошечного озера. Поверхность воды настолько гладкая, что кажется листом фольги на ярком солнце. Правда, метрах в пяти видно, как ручей, насыщающий маленькое озеро водой, беспокойно бурлит и пенится, но тоже нехотя из-за летнего зноя. Все деревья вокруг влажные, воздух густой, от этого голова кажется тяжёлой. Девушка садится на краю озера, окунает ладони в воду и проводит по лицу, чтобы освежиться. Вода не ледяная, как хочется, а едва тёплая, но это скорее приятно. Спокойные круги расходятся от того места, где девушка зачерпнула воду. Потом и они пропадают, и гладь воды снова становится неправдоподобной, как зеркало. Девушка придвигается ближе к воде, чтобы посмотреть на себя.

И непроизвольно прикрывает грудь рукой: она обнажена. Но ладонь привычно ощущает мягкую ткань футболки. Девушка вынимает из рюкзака зеркальце и, поворачивая его под немыслимыми углами, рассматривает себя всю — от макушки до пальцев ног. В зеркале она отражается одетой. В озере — раздетой. Девушка ещё раз ощупывает ткань джинсовых шортов и мягкой футболки из хлопка — её отражение в этот момент делает такие же движения правой рукой около голых бёдер. Левой рукой девушка упирается в глинистый берег, чтобы не свалиться в воду. Она в деталях рассматривает свою грудь, живот, видит травинку, прилипшую к плечу, хочет снять её, но пальцы ощущают ткань — приходится оттянуть ворот футболки и вынуть травинку. Это выше её понимания, и девушка сердито трясёт головой и тут же просыпается. Она в полуметре от воды, а руки и лицо если и влажные, то от духоты. С опаской она подходит к воде, садится и смотрит на своё отражение. Несмотря на кажущуюся гладь, отражение чуть рябит. В отражении девушка явственно одета. Она успокаивается, умывается прохладной водой из маленького озера, поднимается на ноги и идёт обратно. По дороге она вынимает бутылку с водой и жадно выпивает ещё половину. Несмотря на близость озерца и влажность воздуха, во рту пересохло, и девушка хочет поскорее покинуть странное место.

В какой-то момент ей кажется, что она заблудилась, потому что деревья и кусты везде очень похожи друг на друга. А потом девушка замирает от ужаса, увидев высокого сутулого старика с седой головой. Правда, спустя мгновение понимает, что это старое сухое дерево — на его верхушке светлые листья серебрятся на солнце, а ветви странно опущены. Через несколько минут девушка находит следы тропинки, идёт по ней, поминутно осматриваясь, и вскоре видит подъём и просвет: перрон. Последние десятки метров оказываются особенно трудными. Девушка постоянно оскальзывается на сыром дёрне и на гладкой траве, в пятки вонзаются острые сучья и старые опавшие жёлуди, но остановиться и достать из рюкзака шлёпанцы девушка и не думает. Когда под ногами оказываются сухие нагретые доски перрона, девушка облегчённо вздыхает, проходит несколько метров, а потом садится на краешек и спускает ноги к рельсам. Перрон старый и низкий: вытянуть ступни — и можно достать пальцами ног до блестящей поверхности рельса. Девушка пробует, но чуть-чуть не дотягивается и удручённо, вытянув ноги перед собой, думает, что они не такие длинные, как хотелось бы. Ей кажется, что рельсы гудят, как будто по ним проходит невидимой волной какое-то напряжение, и она опасливо подбирает под себя ноги, а потом и вовсе отодвигается от края платформы.

Так тепло, что даже птицы едва подают голос, и стрекотание насекомых неторопливое. Девушка ложится на тёплые доски перрона, вытягивается и смотрит в небо. Хвост на голове мешается, девушка стягивает с него резинку и надевает её на запястье, а потом снова устраивается поудобнее и смотрит вверх. Облака неправдоподобно огромные. Они казались бы тяжёлыми, если бы не были такими белыми. Хотя Ромуальд рассказывал, что облака действительно очень тяжёлые. Это не укладывается в голове. Удивительно, но раньше девушка почти не смотрела на небо, и только недавно подруга обратила её внимание на цвет закатных облаков. После этого и утром, и днём, и вечером, и ночью девушка подолгу рассматривает небо — в любую погоду. Это не надоедает. Любоваться тонкими переходами оттенков от белоснежного к молочному, от молочного к кремовому, от кремового к нежно-персиковому, а потом к тёплому голубому никогда не надоедает. В этот раз девушка видит в облаках древние города, покинутые жителями. Башни уходят вверх, полуразрушенные, мягкие, сотканные из сгустившегося воздуха. Улицы покрыты снегами, реки застыли в какое-то мгновение тысячу лет назад, и с тех пор не текут, а клубятся. Города выбелены от солнца, время в них течёт вспять и вбок, повинуясь вечным ветрам, и это движение навевает сны. Даже сквозь веки солнечно, мысли бегут неторопливо и сонно, и девушка, чтобы не заснуть, протирает глаза и снова любуется бегущими облаками. Улыбаясь самой себе, девушка думает, что если она уснёт, то обязательно приедет электричка. Потом, повинуясь мгновению, садится, снимает футболку, кладёт её рядом с рюкзаком и подтягивает коленки к груди. Девушка ощущает, как от слабого тёплого ветра обнажённая грудь и спина всё равно покрываются мелкими мурашками. Она думает, что если на облаках есть хоть один житель, то она совершенно не против, если он увидит её в одних шортах. Это так сильно отличается от её прежнего мира, что не находится слов, и в горле слишком много воздуха. Девушка глубоко вздыхает, ложится на спину и вытягивает ноги. Ветра почти не ощущается, или он совсем стих. Но облака всё так же медленно плывут по небу, безмолвно, спокойно, надёжно и основательно.

Небо перестало быть похожим на заброшенный город. Теперь это нагромождение беспокойных кусков сахарной ваты. Вата вытягивается, как будто кто-то невидимый вытягивает волокна. Потом облака превращаются в огромного хромого слона. Ему не нравится его хобот. Слон ложится на бок, засыпает, и из него получается отличная черепаха. Девушка громко смеётся и прикрывает губы ладонями. Она думает, что представляет странное зрелище: полуобнажённая валяется на горячих досках перрона и придумывает небылицы про небо. Правая пятка чешется, потому что, наверное, занозила её о какую-нибудь колючку в лесу, и девушка пару раз нетерпеливо проводит ногой по шершавым доскам. Закидывает руки за голову и замечает, что грудь от этого становится красивее. Девушка немного смущается, но продолжает смотреть на себя. Лежать бы так вечно. Доски такие тёплые, и они даже не кажутся жёсткими.

Вдалеке слышится шум приближающейся электрички. Девушка, коротко вздохнув, натягивает футболку, а пока раздумывает, доставать ли из рюкзака шлёпанцы, электричка уже огибает зелёный массив и с равнодушным шипением останавливается и раскрывает двери, и ничего не остаётся, как забежать в неё босиком. Перрон низкий, и ступеньки в тамбур высокие, как пожарная лестница, приходится схватиться за поручни руками и подтянуться вверх. Девушка забирается на первую же лавку, обтянутую дерматином цвета кабачкового пюре. Лавка исписана песнями и признаниями в любви. Джулия прислоняется лбом к стеклу, убирает за ухо прядь непослушных тонких волос и смотрит, как стволы деревьев убегают за окнами вдаль, набирая скорость. На последнем столбе у перрона — неприметная табличка с надписью: «Станция Бунрок».

Джулия размышляет, как поступит Иоланда, когда обнаружит записку.

 

Похищение портрета

Ноги затекли от того, что я долго нахожусь в одном положении, и я как можно незаметнее переношу центр тяжести с левой ноги на правую. Иоланда замечает это и хмурится. Я послушно меняю положение на прежнее. Я не хочу мешать девушке: я видел, что у неё получается, и мне сейчас очень хочется, чтобы она закончила портрет.

Дело было так. Мы гуляли по парку недалеко от моего дома, поднялись на холм и нашли старую каменную кладку. Я прислонился к камням бедром, приняв положение поустойчивее, чтобы сделать пару фотографий — место оказалось очень живописным. Девушка, волнуясь, тут же сказала мне:

— Замри!

И стала доставать из карманов своего удивительного костюма принадлежности для рисования: небольшой альбом, карандаши, ластик. Костюм этот поначалу смешил меня. Как будто художник лет сто или двести назад нарисовал одежду, в которой будут ходить люди будущего. Например, люди моего времени. Но не угадал, разумеется, однако по его рисунку сделали выкройки и сшили бирюзовый костюм. Иоланда почти не расставалась с ним, даже в жаркую погоду была в этих широких штанах с множеством карманов и свободной хитрой курточке с капюшоном. Однажды я увидел её в точно таком же костюме кораллового цвета и удивился. А девушка, смеясь над моим замешательством, показала, как переключаются цвета на костюме: он становился кармазиновым, бледно-зелёным, цвета выцветшей лаванды… Тогда я перестал улыбаться над его наивной старомодностью, потому что одежды, меняющей цвета, ещё ни разу не видел. В карманах у неё помещалось столько, сколько я не мог поместить в свой рюкзак с оборудованием, и при этом девушка выглядела поразительно стройной.

Конечно, я послушно замер и постарался даже сохранить выражение лица.

— Отлично,— похвалила меня Иоланда.— С таким выражением лица ты очень секси.

Я немного смутился. Слышать это от молоденькой девушки было приятно, но очень уж удивительно.

— А ещё ты очень мило краснеешь. Пожалуйста, красней ещё несколько минут, пока я рисую.

Я засмеялся, и Иоланда сердито попросила меня не менять выражение лица. Я послушался. Мне кажется, с этим выражением лица я стою уже около часа. А положение тела, изначально расслабленное, сейчас ощущается как самое неудобное в мире. Но я стараюсь. Девушка видит мои мучения и доброжелательно говорит:

— А чего ты так застыл? Наброски я давно уже сделала, ты можешь расслабиться, я сейчас работаю над деталями.

Это было до того неожиданно и смешно, что я даже не мог рассердиться.

— Можно посмотреть?

— Нет! — Девушка для надёжности спрятала рисунки за спину. Я заметил, что моя фигура уже на пяти или шести листочках.— Когда закончу, тогда и посмотришь. Терпи. Смирись.

Она убеждается, что с моей стороны нет никаких посягательств на рисунки, снова возвращает их на колени, подкладывает под них книжку, которую тоже вынула из кармана, и продолжает сосредоточенно рисовать. Я уже много раз видел, как она рисует, но каждый раз мне очень нравится за этим наблюдать. Её лицо совершенно меняется. Сосредоточенными становятся даже брови. А губы серьёзно сжимаются и чуть-чуть вытягиваются вперёд, как будто для поцелуя, но более жёстко. Плечи подаются вперёд, но спина при этом остаётся удивительно расслабленной. Поза — неудобнее не придумаешь: девушка боком сидит на самом краешке старого высохшего фонтана, на плитке, местами отколовшейся, тесно сжимает колени, а босые ступни поставила одну на другую, словно ноги мёрзнут. Я много раз предлагал ей обувь, и мы с ней даже купили удобные ботинки, но девушка постоянно забывает их дома. Или делает вид, что забывает. Один раз она мне объяснила, что дороги такие мягкие и ровные, словно по тёплому ковру ходишь. Я никогда не обращал на это внимание, но тогда наклонился и пощупал покрытие дороги ладонью. И правда, оказалось похоже на ковёр. Так что я не настаивал насчёт обуви.

Иоланда достаёт из кармана шоколадный батончик и сосредоточенно откусывает от него, не прекращая рисовать. Почти доев его, она вдруг предлагает мне:

— Хочешь? Правда, немного осталось…

— Спасибо,— улыбаюсь я.— Доедай. После шоколада всегда хочется пить.

— Ну да,— чуть удивлённо говорит Иоланда, прожёвывая последний кусочек, и достаёт из другого кармана плоскую бутылочку с апельсиновым соком.— Я об этом позаботилась.

От глотка сока я не отказываюсь. Я бы и от шоколада не отказался, но знаю, что когда девушка рисует, она может съесть и миску плова, если перед ней поставить. И не заметит этого. Очевидно, расходует много калорий. Я её понимаю. Её рисунки очень живые. Как будто она вкладывает в них не просто душу, а ещё много сил. По крайней мере, после портретов она всегда более бледная, чем обычно.

— Расскажи что-нибудь,— просит Иоланда.

Я с полминуты думаю, что бы мог рассказать ей. Припоминаю, как давным-давно, в детстве, я гулял зимой и провалился в какой-то старый погреб, не заметив его под снегом. Рассказываю, как меня в последнее мгновение увидел отец, который оказался неподалёку, и вытащил. А я лишь заметил, что на меня падают хлопья снега вперемешку с комьями земли. Потом вспомнил, как весной — тоже в детстве — решил попробовать сапогом, насколько крепкий лёд в луже. Отчётливо помню, как в следующую секунду я уже находился на дне этой лужи, весьма глубокой, а несколько минут спустя меня, завёрнутого в тёплую взрослую куртку, несли домой, и знакомый мальчишка, пыхтя, нёс следом мои промокшие сапоги. Я стараюсь рассказывать эти истории смешно, и Иоланда действительно улыбается. Это приятно. Она вообще нечасто улыбается, но когда это происходит, её лицо преображается. Вместо стильной и слегка надменной девушки я вижу мягкую улыбку, чуть смущённую, как будто девушка стесняется своей радости; и ещё Иоланда всегда немного прикрывает глаза, когда улыбается, отчего кажется мечтательной и очень нежной. Я всегда стараюсь вспоминать или придумывать что-то, что может её рассмешить.

Ещё минут десять Иоланда наносит окончательные штрихи, которые мой взгляд уже не в состоянии уловить. Пока я не говорил ей, что у меня в линзах есть увеличитель, и я краем глаза немного подсматриваю. Портрет мне кажется законченным уже с полчаса как, но девушка так не считает.

Потом мы рассматриваем готовый портрет вместе. Я не хочу говорить девушке напыщенных слов, хотя портрет одновременно поразительный, великолепный, чуткий и живой. И я там действительно «секси», как она выразилась. Не знал, что я так умею. Вместо того, чтобы подбирать слова, я, воровато оглядевшись, хватаю рисунок, быстро и аккуратно засовываю его себе за пазуху и делаю вид, что скрываюсь с места преступления — громко и беспорядочно убегаю.

Иоланда смеётся, догоняет меня, стуча по дорожке голыми пятками, кричит мне:

— Отдай! Это интеллектуальная собственность!

— Я не знаю таких слов,— сообщаю я, и девушка снова улыбается.

— Тебе правда понравилось?

— Следующие два часа я тебе буду рассказывать, что именно мне понравилось. Для этого надо подкрепиться. Собирай карандаши, пойдём в кафе.

— Идём,— радостно говорит Иоланда.— Поесть я никогда не отказывалась.

 

Беглая принцесса

Служанка при необходимости ловко притворяется усатым шофёром в клетчатой кепке: форма носа и фасон одежды легко позволяют. Правда, когда никто не видит, принцесса пересаживается за руль «линкольна» и, презирая скоростные ограничения, носится по шоссе и пустырям. В дождь иногда пытается быть осторожной, потому что однажды обнаружила себя с «линкольном» в стоге сена, величественном, как обеды у Генриха Восьмого. Больше всего пострадал стог сена, а служанка непривычно кротко перенесла это приключение. Только попросила прочитать вечернюю молитву не три раза, а тридцать три, и ещё наутро сделала вид, что забыла приготовить завтрак. Отменный аппетит принцессы был в ужасе. Принцесса была подавленной весь день и смирно, мучаясь раскаянием, перетаскала из дворцового холодильника бананы и вишню, проголодалась от них ещё сильнее, научилась готовить яичницу с сардельками и заваривать чай.

— Принцесса, называется,— ворчала тогда принцесса себе под нос.— Ещё не хватало стирать научиться. И кашку себе по утрам заваривать самой.

Служанка подглядывала, спрятавшись в шкафу со специями, и млела от удовольствия. В том, что принцесса забудет про специи, она была уверена. Она лишь в очередной раз удивлялась, как при таком аппетите принцесса ухитряется быть такой худенькой, одной рукой обхватишь два раза. Сама служанка обладает более основательными формами, и считает это весьма практичным.

Льёт дождь, небо сырое и невнятное; принцесса, мрачно глядя на мокрое шоссе, высунула руку из машины, чуть приспустив боковое стекло,— рукав батистовой рубашки с воланами тут же отсырел, служанка привычно хмурит косматые брови и ворчит что-то на древнеегипетском языке. Принцесса не уверена, сколько точно лет служанке, две тысячи или три. Воздух прохладный и свежий, и это приятно, но она, чтобы не расстраивать служанку, поднимает стёкла и гонит чёрный «линкольн» дальше. Шоссе пустое, от этого на душе легко и стремительно. По обеим сторонам дороги озёра и пустоши сменяются рощицами, потом могучие дубы и хвойные перелески всё гуще, и это сказочно красиво. Если бы у принцессы была возможность раздвоиться, вторую себя она бы посадила на просторную крышу, чтобы вдыхать ароматы лесов и чистого воздуха. Отель, судя по карте, совсем рядом, в двух десятках километров, по меркам принцессы два раза моргнуть и один раз вздохнуть. Главное, не пропустить нужный поворот.

Принцесса глушит машину и опускает боковое стекло. Капли дождя тут же усеивают переднюю панель, её левую руку и колени в потрёпанных блёклых джинсах. Батистовая рубашка нежно-кофейного цвета с воланами на рукавах — уступка служанке, которая считает джинсы, «конверсы», клетчатые ковбойские рубашки и майки с открытым животом не очень подобающими деталями гардероба. Как раз когда принцесса со служанкой уже направляются к зданию, напоминающему замок с привидениями, из парадного входа появляется камердинер. У принцессы неприятно покалывает подушечки пальцев от волнения: откуда и тут камердинеры? Неужели сейчас набежит целая свита? Но мужчина, обладающий задумчивым взглядом, потрясающими воображение усами и ёмкими ладонями, доброжелательно приглашает их внутрь, представляясь:

— Симеоне, первый камердинер. К вашим услугам. Добро пожаловать в отель.

Принцесса вспоминает, что решила притворяться студенткой, поэтому весьма искусно изображает неуверенность, пропуская служанку вперёд — та с удовольствием примеряет амплуа строгой тётушки,— и в книге постояльцев записывается как Кармелла. Это её настоящее имя. Им дают номер на втором этаже, служанка споро распаковывает портативный уют и раскладывает десять тысяч вещей по надлежащим полочкам. Кармелла, оставив кроссовки на полу и устроившись на подоконнике в студенческой позе, терпеливо ждёт сигнала к началу спокойной жизни. Служанка привычно находит себе каморку рядом с кухней. Кармелла, отложив возгласы радости на потом, запирается на все замки и, бегая кругами по комнате и сбрасывая батистовую рубашку, наводит милый её сердцу беспорядок. Ей очень хочется покачаться на шторах, но она не уверена в их надёжности, поэтому оставляет эксперименты на будущее. Она достаёт из чемодана любимую длинную футболку с Джонни Деппом, джинсы летят вверх и застревают где-то на люстре, и Кармелла с разбегу приземляется на обширную кровать. Совсем не студенческую по размерам и мягкости, как с удовольствием отмечает принцесса. Футболка задралась чуть не до пояса, но это не смущает Кармеллу. Она с удовольствием наблюдает, как книги усеивают подоконник и пол рядом с кроватью, половина одежды уже лежит на журнальном столике, а из шкафа приветливо выглядывает бутылка «пепси». Одеяло в форме древней карты мира запуталось в ногах.

— Вот теперь хорошо,— довольно говорит принцесса, разворачивает сэндвич с помидорами и ветчиной и с аппетитом уплетает его прямо в постели.

…Камердинер Симеоне отгоняет блестящий чёрный «линкольн навигатор» в ангар и одобрительно кивает бровями.

 

Побег

Против всех правил Иоланда просыпается очень рано, с восходом солнца. Она с удивлением наблюдает, как её небольшая комната в отеле окрашивается в нежно-малиновые оттенки. Шторы на окнах распахнуты, но не до конца, и солнечные лучи приобретают мягкие цвета. Это настолько красиво, что девушка приподнимается на локте и рассматривает стены, картины на них, столик, свои вещи на вешалке как в первый раз. Её привычка наводить в комнате хаос с момента заселения неизменна, но сейчас все разбросанные вещи в утреннем свете смотрятся настолько живописно, что Иоланда готова побежать в номер, где спят родители, разбудить маму и показать ей с торжествующим видом, как это красиво. Хоть натюрморт пиши. Конечно, вместо этого девушка достаёт из-под подушки телефон, делает несколько снимков, покопавшись в ручных настройках. Результат, как обычно, её не устраивает, и она, завернувшись в простыню, босиком бежит через всю комнату к чемодану, находит на самом дне небольшой фотоаппарат, очень стильный, в ретро-дизайне — папин подарок. Забирается обратно на постель и, не обращая внимания на сползающую с плеч простынку, делает снимки. Подстраивает экспозицию и снимает ещё, торопясь, пока оттенки утреннего света в комнате не изменились. Наконец, она довольно улыбается и листает на камере снимки. Достаёт дневник, который тоже ночевал под подушкой, и пишет несколько строчек о том, что стоит иногда вставать пораньше, чтобы можно было застать такую красоту. Девушка чувствительна к оттенкам цвета. Она рисует на чистых страницах по памяти несколько картинок, где в утренних лучах лежат на полу её ботинки, костюм, книги, растёрзанный рюкзак и доверчиво раскрытый чемодан. Потом довольно откидывается на спину, смотрит в потолок, который тоже окрашен нежно-персиковым цветом. По нему гуляют едва заметные тени от деревьев за окном.

Иоланда чувствует себя одновременно умиротворённой и полной сил. Хочется вскочить и прыгать на кровати. Что она, не долго думая, и делает. Тут же осознаёт, что она совершенно обнажена, смущается своего порыва и своей несерьёзности, ныряет под лёгкую простыню и тихо смеётся сама над собой. Вздыхает полной грудью, откидывает простыню с груди, берёт фотоаппарат и делает несколько снимков самой себя. Листает, покусывая губы: на снимках она получилась с горящими глазами, словно замышляющая что-то, и с едва заметной улыбкой на полураскрытых губах. Грудь на снимках выглядит слишком выразительной, несмотря на то, что Иоланда фотографировала себя лёжа. Девушка решает, что ни в коем случае нельзя, чтобы теперь фотоаппарат попал к кому-нибудь в руки. Надо положить его в карман костюма: там его точно никто не отыщет.

Условно обернув бёдра простынёй и прижав руки к груди, девушка выходит на балкон. Каждый раз она радуется этому факту: в её номере собственный балкон. Девушка редко встаёт так рано, но каждый раз, ощущая на балконе или в раскрытом окне утреннюю свежесть, она чувствует, как её тело с головы до ног наполняет что-то искристое и мягкое.

— Я шампанское,— тихо говорит Иоланда. В утреннем свете и в ажурной тени деревьев её кожа и правда золотистая.

Утренний воздух немного пахнет дождём. Деревья шумят на лёгком ветру, и в голове звучат обрывки каких-то стихов Есенина. Девушка думает, что сейчас и она бы написала не хуже, и на её стихи пели бы песни. Она снова забегает за камерой, скорее по привычке едва прикрывая грудь локтями, делает несколько снимков с балкона, но понимает, что лучше смотреть и наслаждаться. Слишком много нежного неба, задумчивых деревьев, широких полей вдали, и утренней дымкой слегка подёрнут горизонт, цвета ещё пастельные, а не гуашевые, и Иоланда просто стоит и старается запомнить это ощущение. Нужно его как-то записать, нарисовать, напеть, но она понимает, что для этого ей нужно обзавестись крыльями и взлететь. Крыльев нет, и от расстройства девушка думает, не выкурить ли утреннюю сигарету. Курит она всегда тайком, но в последнее время почти не вспоминает об этом. Ногам немного холодно на балконе, но у девушки и мысли не возникает пойти и найти свои тапочки с енотами.

Надо разбудить Джулию и показать ей всю эту красоту, думает девушка, торопливо натягивает первые попавшиеся трусики из пакета с чистым бельём, потом шорты, клетчатую рубашку, мимоходом в зеркало — причесать двумя движениями спутанные волосы; босиком выбегает в коридор и стучится в соседний номер. Никто ей, конечно, не отвечает, потому что подруга всегда спит очень крепко, и Иоланда сама тихо раскрывает дверь, смотрит на аккуратно заправленную постель, подходит к кровати и берёт большой голубой конверт, на котором написано: «Для Иоланды» — почему-то по-французски. Девушка вскрывает конверт, пробегает глазами несколько строк и взволнованно кусает губы. Конечно, она предполагала что-то подобное, но вопрос был только в том, когда Джулия в очередной раз ощутит себя лишней и никому не нужной настолько, чтобы сбежать и не мешать, например, дружбе Иоланды с Ариадной.

— Дурочка, прости господи,— в сердцах говорит Иоланда, но скорее с грустью, смешенной с нежностью.

Решение, пожалуй, только одно.

Иоланда возвращается в свою комнату и запирает дверь. Умывается, неторопливо принимает душ, чистит зубы и съедает яблоко — свой обычный завтрак. Вдумчиво вытирается, стоя посреди комнаты и внимательно оглядывая себя в большое зеркало. Потом одевается в костюм, включает ему неприметный цвет — жемчужно-небесный, любимый. Самые необходимые вещи раскладывает по карманам. Фотоаппарат, вспоминает она, находит его на подоконнике и тоже кладёт в карман. На всякий случай надевает ботинки — вдруг придётся бегать за пропажей.

А потом достаёт будильник и заводит его на несколько часов назад. На тот час, когда она ещё точно была уверена, что Джулия в отеле. Латунный будильник явно сделан когда-то давно: все детали его крепкие и тяжёлые, и даже пружины слишком упругие, так что приходится прикладывать усилия. На последнем обороте, зацепившись ногтём за какую-то зазубрину, палец соскальзывает с ключа, пружина распрямляется, и девушка, на мгновение ослепнув от света фар, чувствует, как тело цепенеет от холода. Она стоит по щиколотку в снегу. И благодарит себя за то, что обулась. Осматривается — вечерний зимний город, совершенно незнакомый, метёт по земле снег, машины медленно едут мимо; — потом включает подогрев костюма и шагает с дороги на тротуар. Кладёт будильник в карман, потирает озябшие руки и пытается сообразить, куда она попала и на сколько завести будильник, чтобы вернуться обратно, но на несколько часов раньше.

Молодая женщина в «ауди», придерживая руль, в пальцах одной руки держит сигарету, а другой берёт с передней панели кожуру мандарина и надкусывает, наверное, чтобы был приятный вкус во рту. Чувствует взгляд Иоланды, оглядывается, быстро бросает кожуру на место и сосредоточенно едет дальше. Девушка улыбается ей вслед.

В этот момент кто-то обнимает её за плечи, Иоланда вскидывает голову и видит невероятно красивого — даже чересчур красивого — молодого мужчину, очень высокого, со странным взглядом.

— Прокатимся? — говорит он, и внутри девушки что-то переворачивается от страха. Рядом стоит огромная блестящая чёрная машина, уютно урчит, и в раскрытую дверцу видно, как в салоне тепло и хорошо. Иоланда пытается вырвать свою руку, которой уже завладел долговязый и красивый, но он держит очень крепко. А второй рукой притягивает девушку за талию к себе.

 

Встреча на высшем уровне

— Пенелопа? — недоверчиво спрашивает маленькая Корнелия, раскачиваясь на двери.— Такого имени не бывает.

— Бывает! — хмурится девочка.— Тогда Корнелии тоже не бывает.

Корнелия, повисая на дверной ручке, задумывается. В словах обитательницы домика есть смысл. Она кивает:

— Ладно, тогда бывает.

Пенелопа сияет. Мало кто верит ей, хотя она сама позаимствовала имя из книжки древних мифов, так что оно самое настоящее.

Пол домика раскачивается, и Корнелия, замерев от ужаса, тут же отпускает руки, спрыгивает с двери и садится на корточки, чтобы не упасть. Пенелопа на правах бывалого жителя остаётся стоять, для уверенности засовывает руки в карманы и небрежно говорит:

— Это тут всегда так.

Она обнаружила домик на день раньше, и это даёт ей право со знанием дела рассуждать о здешних обычаях. Корнелия впечатлена трижды: домиком, затерявшимся в ветвях дерева, потом его обитательницей с огромными глазами, как у куклы, а потом её смелостью. Приходится встать с корточек, сделав вид, что поправляла носки и застёжки на сандалиях. Недопустимо показывать свои страхи в присутствии человека на два года старше.

Когда отель в общих чертах оказался исследован, мятежная душа маленькой Корнелии запросила просторов и природы; необъятные и уходящие в небо деревья вокруг отеля оказались как раз подходящей территорией для начала. Поражаясь собственной смелости и поминутно оглядываясь на окна — девочка одновременно опасалась, что её поругают, и хотела, чтобы все увидели, какая она отважная,— Корнелия карабкалась по удобным ветвям вверх, держа чумазую куколку под мышкой, пока не наткнулась на деревянную лестницу, что было само по себе неожиданно.

— Папа поседеет, если узнает,— пробормотала девочка излюбленную поговорку мамы. Корнелия часто давала повод произносить эти слова. Она закинула ногу на нижнюю ступеньку, уже не заботясь о славе и о том, как выглядит со стороны, вскарабкалась выше и, с трепетом поднявшись по трясущейся лестнице, оказалась у двери. Дверь вела в крошечный домик. За дверью сидела на полу невероятно красивая девочка и читала что-то. На ней был малиновый костюмчик, который Корнелия в ту же секунду полюбила всей душой, но это было ещё полбеды. Золотистые косы девочки светились в солнечных лучах из крошечных окошек, а глаза цвета утреннего мёда на папиных бутербродах были невероятно большими. И при этом девочка была ужасно взрослой, лет шести, а это ли не повод для самой большой зависти. Когда ещё Корнелия догонит её и будет такой же взрослой? Корнелия сокрушённо вздохнула и представилась:

— Я Корнелия, мне четыре года.

Руку она на всякий случай не отрывает от ручки входной двери. Обитательница домика представляется и называет свой возраст, чем подтверждает худшие опасения Корнелии. И добавляет, что уже давно тут живёт. Корнелия заинтересованно раскачивается на двери, не заботясь о пропасти в три метра за спиной, а Пенелопа показывает свои владения: незаконченную вышивку, треснувшее стекло на окне, из-за чего на полу образовывается кусочек радуги, а также расшитые подушки в углу. Книгу она принесла с собой, обустраивая уют. Корнелия, чтобы не позориться, тоже показывает сокровища: часы, блеск для губ, кусочек пиццы, письмо на неизвестном науке языке и ещё один тяжёлый будильник, который выкинуть жалко, потому что красивый, но из-за него платье свисает на одну сторону. Его Корнелия с лёгким сердцем дарит новой подруге, которая впечатлена щедростью и отдаёт Корнелии целую шоколадку, которую приходится незамедлительно съесть, несмотря на недавний завтрак.

— Сейчас будет самое интересное,— сообщает Пенелопа и рукой зовёт за собой. Девочки, прижавшись головами друг к другу перед узким окошком, смотрят на улицу, где Симеоне, разминаясь, жонглирует колёсами от старого мотоцикла. Корнелия понимает, что настало время главного козыря, и как бы между делом сообщает:

— Это у него я стащила пиццу.

Пенелопа смотрит на неё с нескрываемым уважением, и Корнелия счастлива. День прожит не зря. Скоро Симеоне не досчитается ещё пары кусков пиццы, потому что чем-то же надо кормить подружку. Корнелия на правах уважаемого человека по-хозяйски размещает подушки в углу, чтобы было удобнее играть. Пенелопа ревниво смотрит на её манипуляции, но смутно осознаёт, что вдвоём и правда будет веселее.

 

Ночная музыка

На Кармеллу нападает поэтическое настроение, и она примеряет церемониальные одеяния — длинное полотно расшитой ткани низко на бёдрах и множество украшений на груди, запястьях, предплечьях и волосах. Ткань выглядит тяжёлой, но ощущается как прозрачная — такая, настолько прозрачной может быть ночь, невесомая, блещущая редкими звёздами, наполненная воздухом и дыханием ветра. Она расшита по поясу древними монетами, а тусклые украшения бронзового отлива на руках по-настоящему тяжелы, но от этой тяжести приятно — девушка ощущает погружение в какую-то неведомую древность, когда эти украшения и изготовили.

Спина и плечи у принцессы узкие, и коса чёрных волос, и без того пышная, расплетаясь под тяжестью золотых нитей, струится между трогательных лопаток, как ночные воды бурной реки, спадает до поясницы. Девушка не стесняется обнажённой груди, потому что она почти вся скрыта за нитями украшений, увесистых и изящных одновременно. При любом движении они издают тихий звон и постукивают друг о друга лепестками бронзы. Волосы наверху забраны тонкой цепью, в которую вплетены минералы. Никакого золота или алмазов — девушка их терпеть не может всей душой. Ей нравится грубоватая естественность литых украшений так же, как приятно держать в руках бронзовый или глиняный кувшин.

Собрав непокорную косу и закрепив её поблёскивающей заколкой, Кармелла расчёсывает волосы сверху и сбоку, прядями спускающиеся до ключиц. Пряди волос полностью открывают маленькие уши, в которых едва заметны серьги — по две на каждое ухо, длинные и тонкие. Бесшумно ступая по лунной дорожке посреди комнаты, Кармелла подходит к огромному зеркалу. Касается кончиками пальцев небольших губ — верхняя чуть больше выдаётся вперёд, чем нижняя,— и едва заметной горбинки на маленьком носу. Губы не накрашены, но блестят — почти как глаза. Чуть прикрытые глаза с тёмными ресницами и изогнутыми приподнятыми бровями смотрятся удивительно — они светлее, чем можно было бы ожидать, и заставляют замирать что-то в груди у всех, кто встречается с девушкой взглядом. Бедный Антоний, думает Кармелла и легко улыбается.

Звон и тихий стук украшений, цепочек и бронзовых лепестков, монет и застёжек — как мелодия ритуального танца. Девушка научилась двигаться едва заметно, чтобы у мелодии появлялся ритм. Тяжёлые монеты на поясе позволяют брать тихие аккорды, стучат друг о друга по кругу, подлетая и осыпаясь, повинуются прикосновениям пальцев. Тихий звон цепочек на запястьях — диезы и бемоли. Украшения на груди — верхние ноты, самые нежные. На тоненькой дорожке лунного света девушка кружится под свою музыку, и ткань обнажает её ноги полностью, закрывая собой огромные окна и волнующиеся деревья в саду снаружи; ветер с тихим шорохом скользит по карнизам и играет на проводах, внося новые гармонии в звуки тихого танца; звон цикад и шум листвы делают звучание глубоким и полным.

Ах, если бы этот танец увидел Антоний, он бы сам удивился, насколько он угадал.

Устав от танца и рассмеявшись, Кармелла изящно ложится на постели на живот, опёршись на локти, и расшитая ткань на её бёдрах оседает, как водная пыль, и укрывает ноги девушки, краем путается в пальцах ног, и принцесса легкомысленно покачивает в воздухе ступнями, зацепляя ткань и сбрасывая её; листает в лунном свете блестящий журнал вековой давности выпуска — ночь жадная до впечатлений, поэтому луна, огромная и тыквенная, заглядывает в окна нескромно, разливая свой свет на обнажённую спину и узкие светлые ступни девушки.

Кармелла переворачивается на спину, расстёгивает тяжёлые украшения и даёт им с глухим стуком упасть на пол. Тонкие цепочки, как ручьи, стекают следом. Расшитая ткань отправляется с постели последней и укрывает весь блеск. На луну наползают ночные облака. Ветер вспенивает занавески на окнах, и тени блуждают по комнате, засыпая вместе с тихим дыханием обитательницы, чья кожа кажется теперь бронзовой в тусклых лучах ущербной луны. Ночь стихает.

И в этой почти оглушающей тишине девушка внезапно распахивает глаза и прислушивается. До её слуха доносится тихое, но отчётливое чавканье. Кармелла машинально поджимает ноги и мгновенно заворачивается в тонкое покрывало. Чавканье не утихает. Источник звука определить невозможно: он как будто раздаётся со всех сторон сразу. Кармелла озадачена. На грызунов это не очень похоже, иначе звук раздавался бы откуда-то снизу. При самом плохом раскладе — со шкафа. Девушка зажимает уши руками и зажмуривается, надеясь, что всё это ей показалось. Осторожно отнимает ладони от ушей. Чавканье слышно по-прежнему отчётливо. Девушка, хмурясь, осторожно встаёт с кровати и, придерживая сползающее покрывало, бесшумно двигается от постели к окну, от окна вдоль стены, потом вдоль второй. Замирает рядом с большими морскими настенными часами. Стрелки часов, торопливо бегая по кругу, тикают в тишине так, что это очень похоже на чьё-то деловитое чавканье.

— Негодные часы,— вполголоса ругается принцесса.

После чего, скомкав покрывало, ложится в постель. Ночь тепла, луна светит спокойно и отстранённо. Но теперь не хочется спать. Хочется есть. Принцесса размышляет, остались ли в дорожной сумке ещё чипсы или крекеры.

 

Запах оладушков

Год назад Иоланда работала настоящей музой. Работала — не совсем точное слово. Если ей и платили зарплату, то только восхищёнными взглядами. Ну и разве что чаем с бельгийскими конфетами. В остальном всё было очень серьёзно. Договор о ненарушении границ. Обязанности сторон: вдохновлять до достижения максимальной продуктивности, издать книгу. Даже униформа была оговорена. Девушка была одета в длинное светлое и невесомое платье древнегреческого покроя, временами играла на компактной лире, ходила босая, научилась готовить ободряющие коктейли, приходила с рассветом, растворялась в дымке дней. В нужные моменты улыбалась, о будущей книге отзывалась очень хорошо, а если давали прочитать фрагменты — ещё лучше. Писатель был мятежный. Его не устраивало ничего. То он забирался с ноутбуком на крышу, то сидел на берегу реки, потому что было настроение творить под шум воды. Требовал освоить бас-гитару и выучиться водить кадиллаки. Дымил сигарами нещадно. От творческого неумеренного распития Иоланда сумела его отговорить, напирая на снижение продуктивности. Следила за своевременным пополнением продуктов в холодильнике. Рисовала портреты писателя — тушью и настоящим пером. В один из дней не смогла прийти, а потом чувствовала себя виноватой, потому что по прежнему адресу писателя уже не нашла. Но через несколько месяцев увидела в магазине книгу, где на отдельной странице было её имя. Девушка, растерянно улыбаясь, прижала книгу к груди и едва не забыла заплатить за неё, выходя из магазина.

Воспоминания приходят неожиданно. Иоланда, ещё не до конца проснувшись, явственно вспоминает и стук клавиш, и бережные обсуждения написанного, и даже запах оладушек, которые она жарила по просьбе писателя. В секретном кармашке одного из её рюкзачков хранятся письма. В письмах писатель называл её своей Маргаритой, волшебницей, занудой, мучительницей, вдохновительницей, феей и находил очень тёплые слова для благодарности. Он хотел заплатить ей за её работу, но девушка воспротивилась, только попросила, чтобы он прислал ей потом книгу с автографом. Но поменял адрес он, а затем и её родители несколько раз, так что вся старая почта неприкаянно оседала в самых разных почтовых отделениях.

В последние дни, особенно душные в начале лета, Иоланда уже привыкла спать обнажённой, едва завернувшись в лёгкую простыню, и утром обязательно выходить босиком на балкон, чтобы вдохнуть хотя бы немного свежести. Этой ночью, по привычке раздевшись, она замёрзла, проснулась с заложенным носом и почувствовала, как першит в горле. За окном гулкий ветер, и невнятно что-то постукивает о подоконники. Распахнув занавески, она удивлённо рассматривает заснеженные улицы. Метёт, дома напротив почти не видно.

Мокрый снег за окном лепит пирожки на подоконнике, и пирожки никак не получаются, и от злости снег плачет горько, усеивая стекло осколками жидкого хрусталя. От грохота по подоконнику кажется, что это просто дождь идёт.

— Божечки,— говорит она вполголоса, тут же припоминает, где она и почему, торопливо надевает костюм и, нашарив впотьмах ногами тапочки, идёт умываться. Пахнет оладьями и ещё осенним шашлыком, на кухне скворчит сковорода. Плеснув в лицо ледяной водой и поёжившись, девушка идёт на кухню. Тапочки ей ужасно велики, идти в них трудно.

В пушистых тапочках ноги мгновенно холодеют от ужаса, едва девушка заходит на кухню. Босоногая Рика, в коротких тёмно-красных шортах и ещё более короткой футболке, серой и маленькой даже на мальчишеской её фигурке, стоит у плиты и хладнокровно жарит блинчики. А у её ног лежит с закрытыми глазами очень длинный молодой человек, хорошо знакомый Иоланде и даже в таком положении слишком красивый. Он связан по рукам и ногам.

 

Музыка на заснеженной улице

— Дурак! Песню испортил…

Слова эти вырываются у неё неожиданно, но производят эффект: высокий юноша секунду ошарашенно смотрит на неё, и этого хватает, чтобы схватить черноволосую и утащить влево, подальше от дороги, оглушительных вздохов машин и долговязого.

За полминуты до этого она наслаждалась голосом мистера Меркьюри, но перед ней появился, вынырнув из снежной пелены, юноша в полтора раза выше неё, спиной, упрямой и самодовольной, в руках беспомощная спутница; он артикулирует увлечённо, а в глазах черноволосой паника; и она с сожалением вытаскивает наушники — с сожалением, потому что не знает названия песни, ждёт голоса диктора на радио, который поможет; но злится: диктор вне досягаемости что-то успевает сообщить, когда черноволосая делает попытки вырваться, и юноша крепче сжимает её руку, а свежий ветер одаривает веером листовок с полуголыми девицами; девицы тут же размокают под увесистыми хлопьями снега и летят дальше, мимо урны, вызывающе оранжевой в серый день, и юноша видит наконец её и почему-то отпускает черноволосую.

Ещё за две минуты до этого она почти бесшумно — снег поглощал звуки и надежду увидеть что-то дальше вытянутой руки — появилась на Эйхмана, широком и уютном проспекте, и настроение забиралась всё выше и выше с каждым гитарным риффом, с каждым остинато, и вокальные волны падали на неё, разливаясь в неведомых ей самой уголках души, вместе с ухудшенной видимостью давали повод совершать танцевальные движения прямо по пути, не останавливаясь. А тут этот долговязый. Девушки уходят скорым шагом, нервно, но юноша хватает её за руку.

Она выдёргивает из его рук левую ладонь, возмущённо, а правой он получает по скуле — похоже, сильно, потому что тут же оседает на снег, и она выхватывает из-за отворота куртки пистолет и едва не спускает курок, а долговязый юноша тем временем затихает — перед тем, как глаза блаженно закроются, он успевает заметить, как невысокая девушка в пушистых сапожках, бордовых брюках, бордовой куртке и чёрной шляпе удивлённо смотрит на пистолет в своей руке, а потом засовывает его обратно, снова берёт за руку черноволосую, и в этот момент пелена снега становится непроницаемой, чёрной.

Девушка в бордовом, вытаскивая ноги из сугробов на каждом шагу, торопливо идёт сквозь снег, который накрывает город, как мукой, безапелляционно, плотно, с раздражением, и даже жёлтые витрины тусклы, поэтому девушка идёт почти наугад, по памяти, то и дело ощупывая пистолет за поясом под курткой; через несколько сотен шагов она снова вспоминает про наушники и делится музыкой со спутницей. Черноволосая сжимает её руку очень крепко.

В наушниках — тёплая, странная мелодия мягким женским полудетским вокалом оплетается, как кувшин с вином в холодный вечер, и на фоне топот и ржание коней, и хотя песня звучит на китайском языке, перед глазами бескрайние монгольские степи, и девушка в бордовом закрывает глаза — в такой снег это неважно, с открытыми или закрытыми; открывает их, только когда слышит шум автомобилей — значит, уже у дороги; на полях шляпы столько снега, что он осыпается на лицо и за воротник, и она стряхивает его, за короткое мгновение волосы из кирпично-красных в свете реклам и огней совсем белые, всё мокрое, она хмурится, но включает песню на повтор — не наслушаться; через двадцать минут медленно, под медицинский блюз, они идут на третий этаж, стряхивая снег отовсюду, и к четвёртому этажу последние аккорды стихают. В наушниках мелодия с кардиографическим ритмом, с полутонами женского вокала, кусочки мелодии двигаются влево и вправо под невидимыми пальцами, но на шестой этаж идти под такую музыку проще; звуки разгоняются, опережают друг друга, она старается опередить их, и на восьмой этаж почти взлетает, и бедная черноволосая, растрёпанная, как воробей, старается успеть за ней. Где-то справа лифт, но там темно и невыразительно, да и звуков лифта не слышно. На четырнадцатом скорость можно снизить.

 

Птенцы из гнезда

Если смотреть из тёмной квартиры, то в нервно мигающем свете подъезда девушки, обе невысокого роста, напоминают птенцов, выбравшихся из снежного заноса. Девушка в бордовом, с короткими волосами и в шляпе, закрывает дверь на два замка, сердито сбрасывает пушистые сапожки и куртку, долго отряхивает шляпу и забрасывает её на верхнюю полку в тёмной прихожей, а потом долго сидит, прислонившись спиной к стене и обняв колени, и в неярком свете уличных фонарей рассматривает странные тени по всему полу, стопки книг у дивана, косую раму подоконника, свои ноги в тёплых носках, пистолет, шарфик на полу, черноволосую; едва не задрёмывает, резко вскидывает голову и сосредоточенно переодевается в домашнюю одежду — не включая свет. Черноволосая сидит на краешке стула в тени, едва дыша. Девушка уже не в бордовом, хотя домашние шорты тоже тёмно-красные.

— Рассказывай…

Черноволосая тихо делится переживаниями; ничего нового — о долговязом слышно уже не впервые.

— Но вообще я не об этом. Ты потерянная, как будто впервые в городе. Как будто с небес упала.

Черноволосая сдержанно улыбается. Это напоминает ей сравнение с ангелом и с музой. Поэтому улыбка быстро меркнет.

— Я же правильно поняла, что Мишель не твой кавалер? Это не было похоже на обычные разборки воркующих парочек.

Черноволосая смотрит на неё непонимающе, потом неуверенно улыбается и качает головой:

— Нет, я просто… Гуляла, он со мной познакомился. И очень хотел продолжить знакомство. Мишель?

— Это его товарный знак. Я не знаю, как его зовут на самом деле.

Они пьют чай с ромом, не включая свет, и лица их освещают ночные рекламы за окном.

— Ты как будто из прошлого века.

— Я немного пожила в прошлом веке,— осторожно отвечает Иоланда, отчаянно желая, чтобы её слова были восприняты двусмысленно: например, что она родилась в самом конце прошлого века.

— Я про начало века,— улыбается Рика.

Иоланда на мгновение замирает, но потом продолжает пить чай.

— А ещё я так и не поняла, откуда у меня пистолет.— Рика обхватывает чашку обеими ладонями, но так и не делает глоток.— В последнее время ощущение, что часть моей жизни проходит мимо меня. Меня помнят какие-то люди, которых я не знаю. У меня обнаруживаются новые вещи. Это удивляет.

Иоланда припоминает, что когда-то о чём-то подобном читала. Но не может вспомнить, где именно, поэтому вздыхает и пожимает плечами.

 

Ночные кошмары

Спустя два часа девушку можно увидеть в кресле. На улице поднялся ветер, снег всё так же метёт, и странные тени в комнате выглядят почти пугающими. Рика в серой и немного помятой футболке, коротких тёмно-красных шортах и в одной домашней тапочке — вторую не нашла; без носков холодно, а в носках жарко. Ноги она закинула на подлокотник. В руках у девушки большой пистолет: она нежно прижимает его к груди, скрестив руки. Её губы чуть приоткрыты, и ей снятся беспокойные сны, судя по тому, что веки чуть подёргиваются, а губы едва заметно шепчут что-то умоляющее. Вторая тапочка, пушистая, как и вся обувь, мирно лежит на шкафу, поэтому неудивительно, что она не нашлась. Девушка беспокойно шевелится во сне и принимает в кресле ещё более неудобную позу.

За окном, на карнизе, стоит долговязый юноша и внимательно смотрит на девушку. Бесконечное мгновение, во время которого голые руки и ноги покрываются жёсткими мурашками, она смотрит ему в глаза, а потом просыпается от собственного крика. Понятное дело, что за окном никого нет. Девушка дёргает ногой, отчего тапочка улетает в неизвестном направлении, и босиком бредёт на кухню, жадно выпивает два стакана воды, не выпуская из левой руки пистолет, и возвращается в кресло. Тут же вскакивает, задёргивает шторы, находит лёгкий клетчатый плед и, вернувшись в кресло, закутывает им ноги. Хмурится, но снова засыпает.

Тени всё бегают по полу и потолку, и на стенах как будто огромные длинные пальцы — деревья под окнами слишком высокие. Ветер воет нестерпимо, и Рика уютнее съёживается под пледом. Ей снится, как долговязый юноша встаёт, отряхивается и идёт восвояси. Девушка жалобно просыпается, но это новая знакомая, Иоланда, которая осталась ночевать, стоит рядом и тихо гладит её по плечу:

— Ты кричала во сне,— шепчет она.— Может, пойдёшь в кровать поспишь?

Рика послушно ложится в кровать, Иоланда укрывает её тёплым одеялом и уходит спать на диванчик.

 

Утренние блинчики

Долговязый юноша встаёт, отряхивается и идёт восвояси. В голове туман, телу неуютно внутри себя, поначалу он натыкается на столбы и урны, но потом глаза приобретают осмысленный блеск. Скула болит; рука девушки была словно металлическая. Юноша сплёвывает под ноги, потому что во рту привкус крови. Заходит в первый попавшийся бар, заказывает ром со льдом, и вскоре привкус крови уступает. Через полчаса юноша вспоминает, что его машина так и осталась в переулке. Машет рукой, и от него шарахается проходящая мимо парочка. Он встаёт и идёт в туалет, умывается, чтобы ощутить хоть немного свежести, вытирается бумажным полотенцем и замечает, что белые ворсинки полотенца остались на подбородке. Проводит ладонью по шершавой коже: уже день как пора побриться. Потом он выходит на улицу. Снег так и не стих, да ещё поднялся ветер. Юноша идёт домой и немедленно засыпает. От рома тоже шумит в голове, но по-другому, и ранним утром долговязый юноша просыпается в одежде по диагонали на своей кровати от запаха горелого. Он живёт один, готовкой занимается по большим праздникам, а значит, что-то основательно горит у соседей. Он закутывается в домашнюю кофту, выходит в подъезд и звонит в квартиру напротив. Открывает ему миниатюрная девушка в красных шортах и серой футболке, босая, с беспорядком в волосах; и с наполовину сгоревшим полотенцем в руках. Она мгновенно узнаёт его, и вслед за этим юноша ещё раз получает по скуле — на этот раз так, что в глазах что-то вспыхивает, и он оседает на лестничной площадке, мгновенно провалившись в темноту.

За полчаса до этого девушка решила приготовить блинчики. Этот процесс всегда успокаивает. Тесто получилось великолепное, сковорода разогрелась, но во дворе раздался какой-то шум, и пока девушка с интересом наблюдала, как пытаются разъехаться косметически-розовая «рено» и салатовая «пежо», полотенце, свалившись на плиту, основательно подгорело, да ещё звонок в дверь некстати.

Бок печёт батарея, шея затекла в неудобном положении, и всё, что юноша видит,— голые ноги невысокой девушки; она сосредоточенно стоит у плиты, и юноша чувствует божественный аромат блинчиков; но, связанный по рукам и ногам, не может даже шевельнуться. И рот замотан безбожно и накрепко. Скула болит до тошноты, и в спине ощущение, словно он сейчас свалится с крыши, но падать некуда, просто кости ломит везде.

На кухню заходит ещё одна девушка и останавливается в дверях, в огромных тапочках и странном серо-голубом костюме. Босоногая, которая жарила блинчики, садится рядом на корточки, внимательно смотрит в глаза и больно надавливает куда-то под ключицу. Юноша снова погружается в блаженную тьму.

 

Героиня романа

Антоний, непризнанный писатель, немедленно пленяется изысканными чертами Кармеллы, выспрашивает род её занятий и, выяснив, что она студентка в области искусств, в мыслях поселяет её на факультет чар юных волшебниц (по специальности покорения сердец) и с новой силой занимается своим многотомным романом об инопланетной принцессе в джинсах и рубашке. При случае зачитывает Кармелле отрывки, и девушка, участливо слушая его, внутренне паникует, гадая, не выведал ли он её тайну. Служанка, сморщенная, как курага, успокаивает её, сетуя на безмерную фантазию иных сочинителей, и журит девушку за то, что та на завтрак не съела диетическое яичко.

Кармелла страдальчески завтракает, соблюдая белки, жиры и углеводы. Вместо обеда танцы, бег и занятия растяжкой, плавание и музыкальные упражнения. Потом лёгкий ланч, и лишь к четырём часам усердие и внимание служанки ослабевают настолько, что Кармелла позволяет себе прогуляться по длинным балконам, случайно два раза зайти не в свой номер, смутив постояльцев, а потом, измучавшись ничего не делать в своей комнате, спускается в гостиную, где её снова находит Антоний. Слух о прекрасной студентке прибывшей, к сожалению, в сопровождении тётушки, дошёл до него мгновенно. Проводниками слухов выступали Клавдия и маленькая Корнелия независимо друг от друга. Не в силах совладать с собой и упирая на необходимость для писателя любоваться прекрасным, Антоний совершенно случайно попадается на пути девушке, куда бы она ни шла. В гостиную он тоже заходит как будто ненамеренно. Себя он убеждает в том, что его вёл тончайший аромат духов Кармеллы. Аромат действительно приводит его к девушке.

Кармелла, сбросив шлёпанцы с прозрачными ремешками, забралась с ногами в кресло и обхватила руками голые коленки. На Антония она смотрит, уже не скрывая улыбки. Бледнея от неловкости, непризнанный писатель делится с нею творческими планами, исподволь рассматривая её необычное лицо — с узким носом, непривычно светлыми глазами, с губами, которые словно собираются что-то важное сказать. И, конечно, обнажённые ноги, скульптурные и совершенные. Девушка сообщает ему подробности из жизни обычных принцесс, выдавая себя с головой. Антоний, однако, внутренне гордящийся своей прозорливостью и проницательностью, по-прежнему уверен, что она студентка на каникулах. Потому что принцессы в розовых шортах и белых футболках бывают только в книжках, полагает он, а уж в джинсах, порванных на коленках,— тем более. За день Антоний уже имел удовольствие любоваться девушкой в самых разных одеяниях, вплоть до купальника, в меру винтажного, поэтому смело набрасывает для героини своего романа новые образы, детально описывая её одежду и причёску. Всё это он беззастенчиво заимствует у Кармеллы. Девушка просит почитать ей вслух, и Антоний, принимая в полутьме приятный рубиновый оттенок от смущения, читает избранные места. Кармелла понимает, что в качестве условной биографии, украшенной некоторыми фантастическими подробностями, это очень даже подходяще. Правда, Антонию об этом не говорит.

Антоний, пожелав девушке спокойной ночи — за чтением время подошло к ночи совсем быстро,— с чувством огромной утраты в сердце провожает её взглядом. И ещё полночи думает совсем не о писательском мастерстве и не о сюжете.

Принцесса, вернувшись в номер, задумчиво принимает душ. Антоний смешной. Но почему вечер пролетел так незаметно? Не мог же он ей понравиться. Забавный, с худощавыми, но при этом красивыми ладонями. Немного сутулится, когда читает вслух, но это от смущения. Аккуратно одет. Почему он всегда оказывается рядом? Ему важно поделиться главами своего романа? Или им движет что-то ещё? Задумавшись, девушка едва не намочила волосы, которые аккуратно и изобретательно завязала на голове. Досадуя на свои мысли, насухо вытирается и, обернувшись влажным полотенцем, сидит на краешке кровати, задумчиво постукивая босыми ступнями по гладкому полу — так, что снова получается какая-то мелодия.

На столике стоит ваза с букетом полевых цветов. Приятно пахнет травами. С момента заселения букетик успел немного засохнуть, и теперь сквозь стебли что-то блестит. Минуту девушка смотрит на него, гадая, что это. Если отодвинуться левее или правее, то ничего такого не видно. Кармелла встаёт, рассматривает букет, вынув его из вазы, опускается на колени у столика и пытается рассмотреть что-то сквозь стебли. Бесполезно. Девушка возвращается на кровать и снова видит, как что-то мерцает. Мерцает в высокой траве — видно только под определённым углом, и букет оказывается совершенно ни при чём. Кармелла вздыхает с облегчением. Не хватало ещё, чтобы у неё был мерцающий букет.

Повесив полотенце на створку распахнутого окна и на мгновение ощутив, как ночной воздух ласкает обнажённое тело, девушка надевает свои любимые джинсы с дырками на коленях, футболку с надписями на безвестных языках, забирается на подоконник, ловко спускается по карнизу и прыгает с полутораметровой высоты в прохладную ночную траву. Можно было выйти по-человечески, через дверь, спуститься по лестнице, но не хочется терять из виду это загадочное мерцание. Отряхивая руки, принцесса доходит до того места, которое она хорошо запомнила со своего второго этажа. И поднимает из травы блестящую обёртку от жевательной резинки.

— Не самое лучшее применение занятиям альпинизмом,— ворчит Кармелла, но комкает обёртку и кладёт в задний карман. Не забыть бы потом выкинуть. И вслед за этим наступает босой ногой на что-то твёрдое, холодное и по всем приметам металлическое. Негромко вскрикивает от неожиданности и поднимает из травы небольшой латунный будильник. Он тяжёлый и приятный на ощупь, как её украшения. И сбоку на нём выгравировано число: 208. Девушка морщит лоб и думает: ведь она живёт в двести восьмом номере. Какое-то странное совпадение. Но она оставляет будильник себе в качестве сувенира, решив спросить завтра у Клавдии, в порядке ли вещей тут такие находки.

Обратно в отель девушка идёт через главный вход, проходит через обширную гостиную мимо полуночников Расмуса и Брусниллы — с ними уже успела познакомиться. Они общаются между собой взглядами и иногда при помощи гитары. Девушка кивает им, всеми силами делая вид, что гулять ночью босиком, собирать мусор и находить будильники — совершенно нормально для беглых принцесс. Потом, уже поднимаясь к себе, вспоминает:

— Я же студентка.

Для студенток маленькие безрассудства вполне простительны.

 

Похищенный портрет

— Нужно вынести мусор,— буднично говорит Рика.— С добрым утром. Хорошо спала? Я тоже ужасно.

Иоланда вытаскивает из стопки самый прохладный блинчик и, довольно жмурясь, быстро съедает его.

— Блинчики — это ты хорошо придумала. Мусор вместе вынесем?

— Ага.

— Только обуйся. Мусор длинный и тяжёлый, я полагаю.

— В пределах неразумного.

Вдвоём взявшись за верёвки, они уносят юношу в его квартиру, где дверь ещё распахнута, и бережно укладывают на полу.

— Он сумеет сам распутаться? — Иоланда, питающая определённую слабость к красивым мужчинам, пытается замаскировать в своём голосе беспокойство.

— Он это уже делал. Только жил тогда в другом месте. А сейчас опять поселился рядом.

— Вот свинья.

После этого они тщательно моют руки с мылом, толкаясь локтями и смеясь, и садятся завтракать.

— Опять придётся менять квартиру. Седьмой раз за полгода! Чувствую, добром это не кончится. Он достал.

— Мишель?

— Мишель. Мишка. Мишенька под вишенкой.

Иоланда смеётся, блинчик застревает в горле, и девушка, тихо втягивая носом воздух и вытирая слёзы, справляется с неожиданным препятствием. Рика, тут же вскочив на ноги, уже готова оказывать скорую помощь, но Иоланда успокаивающе машет ей рукой, отхлёбывает чай и, конечно, обжигается. Рика бежит за водой и дует девушке на высунутый язык.

— Нельзя смешить во время еды,— укоризненно сообщает Иоланда.— Но блинчики всё равно вкусные, ты не думай, что они мне в горло не лезут.

Рика улыбается. После завтрака девушки лежат рядом на разложенном диване, и Иоланда показывает девушке на телефоне фотографии, которые сделала с утра в отеле.

— Наладонник? — небрежно спрашивает Рика.— Очень дорогой?

— Слово-то какое,— удивляется Иоланда, взвешивая телефон на ладони.— Да обычный телефон. Папа подарил, не знаю. Вот только интернет у тебя здесь совсем не ловит. С утра инстаграм хотела полистать…

— Интернет? — в свою очередь удивляется Рика.— Я ещё не проводила, здесь это дорого.

— Боже. В каком веке ты живёшь?

— В двадцатом.

— Что?

— Что?

Девушки смотрят друг на друга.

— Почему в двадцатом? — жалобно интересуется Иоланда.

Рика садится на диване, подтягивает к себе колени и обхватывает ладонями ступни. Почему-то она чувствует себя замёрзшей.

— Ты хочешь сказать, что ты не знаешь, какой сейчас год?

Иоланда долго смотрит на девушку — в глаза. Ничего не может прочитать там. Взгляд у Рики непроницаемый. Иоланда кивает.

— Тысяча девятьсот девяносто восьмой. Двадцать седьмое декабря. Воскресенье.

— Скоро Новый год,— тихо и грустно говорит Иоланда. Потом смотрит вверх и влево, медленно поднимается с дивана и, не обращая внимания на удивлённый взгляд Рики, подходит к стене.

На стене висит рисунок. Очень хороший портрет, живой и искренний, в два цвета. На нём молодой человек с сумкой через плечо, прислонившись бедром к каменной кладке, смотрит куда-то в сторону. За ним облака, деревья, а вдалеке — светлый город. У молодого человека красивые музыкальные руки.

— Откуда он у тебя?

— Это ты нарисовала?

— Откуда ты знаешь? — Иоланда поворачивается к ней.

— Там на обороте написано: Иоланда, две тысячи триста двадцать пятый год. Иоланда — редкое имя.

Иоланда помнит, как с особым удовольствием выводила подпись и год, когда увидела, как Альбин восхищённо рассматривает свой портрет.

— Только не говори, что ты из двадцать четвёртого века.

— Из двадцать первого. Две тысячи восемнадцатый. Вчера утром был. Сегодня уже девяносто восьмой. Тысяча девятьсот. А портрет, да, оттуда, из…

— Будущего,— спокойно заканчивает Рика.— Где ты прячешь машину времени?

— В кармане. …Ты всё ещё не вызываешь неотложку? Меня не отвезут в сумасшедший дом?

— Не увезут. Но мне интересны подробности.

— Расскажи сначала, откуда у тебя портрет.

— Хорошо,— улыбается Рика.— Ничего особенного. Стащила у подруги. Мне очень понравился рисунок: парень как живой. Как будто рассказывает смешные истории, глаза с искоркой. И поза — как будто рассматривал что-то, но ты его отвлекла.

— Так и было. А что за подруга?

— Подругу, к сожалению, я уже полгода не видела. И не могу ей дозвониться.

 

Дождь по всем направлениям

Дождь идёт снизу вверх, и сбоку, и по всем направлениям сразу, и сначала девушка захлёбывается в нём, больше от возмущения — белая футболка и белая юбка теперь почти прозрачные, в босоножках смысла меньше, чем босиком, и под ближайшим деревом намокла ещё быстрее, потому что тут льёт ещё и с дерева, поэтому, дождавшись секундной паузы, бежит, постоянно поскальзываясь, сжимая босоножки в руках и почти ничего не видя за стеной воды — да ещё волосы липнут на щеках, лезут в губы, даром что короткие; обнаруживает себя на ступенях набережной к реке и мельком видит, как пузырится и кипит всё от дождя, оттого и кажется, что дождь идёт и снизу вверх тоже, бежит вверх и вправо, чтобы не утонуть ещё и в реке; перед ней возникает стена здания цвета дождя, где-то в облаках над ней козырёк балконов, поэтому льёт меньше, и у стены в таком же белом и прозрачном платье ещё одна девушка, тоже босая — на белых каблуках в дождь не выжить.

Девушки вместе прижимаются к стене, чуть более тёплой, чем ливень, и через тысячу восемьсот тридцать шесть секунд от дождя остаётся безалаберное: сигнализации работают везде сразу, лужи выходят из берегов, мурашки от щиколоток до небес, деревья отжимают листву, стыдливо прикрываясь тяжёлыми ветками, вечернее небо какое-то нерешительное, и мокрая соседка в платье делится чудесным: в десяти минутах кафе, где знакомый официант или бармен,— она не успела добежать в самый ливень; и девушки, держа друг дружку под локти, прыгают с сухого островка на полусухой, по бордюрам с риском для ног добираются до дороги, отмытой и чистой от машин, обуваются, просто чтобы не нести босоножки и туфли в руках, и хоть дождь снова начинает накрапывать, а свет везде свинцово-синий до тоскливых вздохов, они неторопливо доходят до «Устрицы-путешественницы».

Внутри никого из посетителей, к счастью; девушки забираются на балкон, он же второй этаж, по крутой винтовой лестнице, рассохшейся и подозрительной, бармен приносит им пледы, глинтвейн и большой чугунный чайник с чаем и травами; чабрец или мелисса, мята или душица — об этом теперь можно спокойно порассуждать, с наслаждением поставив босые ноги на деревянный пол, накопивший тепло всех предыдущих дней, лет и красивых пар; девушки раздеваются под огромными пледами, а одежду, мокрую насквозь, развешивают на спинках деревянных лавок, смущённо смеясь; тепло особенно потому, что снаружи снова разошёлся дождь; уютно, и грохочет гром, и бармен снизу с кем-то вполголоса говорит по телефону под поскрипывающую музыку, а с соседкой интересно всё — она рассказывает тысячу историй, и девушка рассказывает ей свои, они одновременно и попутчицы на вечер, и давние подруги на тысячу лет вперёд. В пледах жарко, но одежда ещё сырая, и соседка босиком идёт к бортику широкого балкона, свешивается вниз и просит бармена включить им свет хотя бы немножко — да и поужинать бы уже неплохо, но внизу темно, никто не отвечает, а музыка всё играет из старенького радиоприёмника себе под нос. Соседка, Карина, в панике, она высокая, не вся помещается в плед, и девушка, смеясь, успокаивает её — на ощупь находит свои вещи, одевается, ёжась,— всё сырое, и, опёршись рукой о бортик, спрыгивает с балкона вниз. И лишь потом думает, что можно было бы спуститься по лесенке. В темноте, сбивая пальцы ног о тяжёлые дубовые столы и лавки, находит выключатель, девушки растерянно смотрят в тусклом свете на опустевший бар. Только бутылки и сияющие бокалы вдоль стенки, радиоприёмник под стойкой, забытые журналы и чья-то шляпа с обвисшими полями.

— Тут же метра три,— говорит Карина озабоченно,— как ты ноги не переломала?

Девушка пожимает плечами:

— Как-то не подумала. Чтобы быстрее.

Карина качает головой недоумённо. Ключей запасных нет, никакие не подходят к двери. Телефон безвозвратно промок, позвонить неоткуда, и она спрашивает у девушки в белой короткой юбке, похожей после дождя на бумажную салфетку, нет ли телефона у неё.

— Нет, мне повезло: я его дома забыла.

После чего отходит на два шага, разбегается, и Карина, изумлённая, смотрит, как дверь уже болтается на двух петлях. Девушки едут ужинать к Карине — поздний трамвай проваливается в лужи по колено, досадливо звенит и, с трудом взобравшись на отвесную улицу, высаживает их через полчаса в тихо булькающую ночь. Рика ночует у Карины, а потом они вместе ходят на пляж, загорают на крыше дома, ссорятся, дарят друг другу подарки, помнят друг о друге семьсот миллионов мелочей, а двадцать пятого июля Карина не отвечает на телефонные звонки, и квартира её пуста. Спустя месяц в её квартире живут чужие люди, которые не знают Карину, и даже не могут представить, какие Карина пекла вкусные блинчики — лишь спустя два месяца у Рики начали получаться такие же.

Рика пытается дозвониться по шестнадцать раз на дню, к вечеру телефон выскальзывает из рук, и она ловит его в пяти сантиметрах от пола. Пробует ещё и ещё, и ни разу не промахивается. Пробует поймать его с закрытыми глазами, и снова ловит. За спиной с закрытыми глазами, встав на колени, сидя в неудобной позе, подкидывая к потолку, и ни разу не роняет. Открывает глаза и смеётся: пока кидала телефон, набрала какой-то номер. Слушает гудки: один, второй, третий, четвёртый… Но отвечает какая-то дурацкая справочная, которая тоже ничего не знает про Карину.

Рика, думает она про себя. Имя, которое звучит так, как будто заводишь дешёвую детскую игрушку, которая умеет косолапо передвигаться. Надо поменять его. И вообще всё поменять. Пропасть, уехать, сменить планету на более дружелюбную, и чтобы снова пошёл тот дождь.

 

Шерлок Холмс и его коллеги

— Карина высокая? Выше тебя на голову?

— Да…

— И волосы вьющиеся, длинные, до середины спины, тёмненькая?

— Да. Откуда ты…

— И когда смеётся, чуть-чуть запрокидывает голову? И на левом плече у неё небольшой шрам, да?

— Иоланда!

— И ещё когда ходила с тобой, увлечённо разговаривала, ты обращала внимание? Она ходит всё время справа, а левую ступню чуть-чуть больше к тебе разворачивает, как будто хочет всё время к тебе повернуться, из-за этого у неё походка смешная, как у Чарли Чаплина.

Рика вскакивает с дивана. Она странно смотрит на Иоланду.

— Глупо спрашивать, что ты её знаешь, но ведь ты её знаешь?

— Это сестра Альбина.

— Какая сестра Альбина? — Рика озадачена.

— Не сестра Альбина. А вот он — Альбин.— Девушка показывает на рисунок, приклеенный к стене скотчем.— Зовут его так. У него есть сестра. Карина. Младшая, но высокая ужас. Выше него, по-моему.

— Иоланда, ты что, на самом деле была в будущем?

— …Давай ещё чаю попьём?

— Давай.

Рика на негнущихся ногах идёт на кухню, ставит чайник и находит в холодильнике клубничное варенье.

— Ты ничего не имеешь против блинчиков снова?

— Слушай, а ты точно так же готовишь блинчики, как Карина. Она тоже в центре оставляет рисунки тестом. Котёнка, чертёнка и негритёнка. И терминатора. Кто из вас первый так научился?

Рика с размаху садится за стол, прячет лицо в ладонях, и плечи её сотрясаются от рыданий. Иоланда тихо подходит к ней, гладит по плечам и коротким взъерошенным волосам, приводит их в порядок, потом обнимает и стоит рядом в очень неудобной позе. Вздрагивающие плечи девушки кажутся особенно узкими и хрупкими. Потом Рика успокаивается, и Иоланда протягивает ей полотенце.

— Спасибо. Просто полгода вообще ничего о ней не знала.— Она громко всхлипывает, берёт кружку с водой и выпивает её залпом.

Иоланда думает мгновение и говорит:

— Я перед тобой ужасно виновата, и я хочу это исправить.

— Почему виновата?

Иоланда сбрасывает неудобные тапочки и садится на пол, прислонившись спиной к холодильнику.

— Она попала сюда случайно. Я растяпа. Я иногда попадаю не туда, куда планирую. Ну, палец соскальзывает. И мы как-то с ней гуляли, я крутила в кармане свой будильник, а потом поскользнулась на воде рядом с фонтаном. А её за руку держала. И вот. Она пропала. Потом я её нашла. Едва поняла. Ну, я тут уже была. Только летом. Поэтому и не узнала. Я даже не знаю, что это за город, представляешь? Вот. И потом я её обратно утащила. А то бы мне от её брата влетело. От Альбина. Я же не знала про тебя тогда. Я бы спросила разрешения сначала. И вообще, трудно это всё. Но будильник-то сейчас у меня…

— Так, стоп, стоп, стоп. У меня в голове сейчас мартышка играет в литавры, потому что ты говоришь скороговоркой очень непонятные слова. Какой будильник? Какой фонтан? Какой палец? Я обычно быстро соображаю, но сегодня у меня полотенце сгорело, а потом на полу Мишель лежал, это смущает.

Иоланда переводит дух.

— Так ты на меня не злишься?

— Я так и не поняла, за что я должна злиться. То есть поняла, конечно, но не злюсь. Ты ведь действительно про меня не знала.

— Тогда я тебе тоже пожалуюсь. Я вообще-то свою подругу искала. Отправилась на восемь часов назад, а оказалась на двадцать лет раньше. Да ещё зимой. Хорошо, что обула ботинки.

— Ботинки у тебя странные.

— Они с подзарядкой. И греют хорошо поэтому.

— Ну, я уже не удивляюсь.

— Мы чай будем пить?

— С блинчиками…

— Поверь,— проникновенно говорит Иоланда,— если бы внутри меня было больше места, я бы съела их все. Но сейчас я хочу уточнить. Я съем только один. Единственное число. Винительный падеж. И то из уважения к вашему мастерству.

Рика наконец улыбается.

— Так что про подругу?

— Вместо подруги я нашла Мишеля, предновогодний город без названия, тебя, потом опять Мишеля, стопку блинов и полотенце, мокрое от твоих слёз.

— Ну не издевайся.

— Ну правда, я была немного занята, и подруга пока не отыскалась. Поэтому сейчас после чая я отправлю тебя к Карине. На время. Ну, пока не наговоритесь. А потом снова попробую поискать Джулию.

— Джулию?

— Да. Ты что-нибудь слышала о такой?

— Только о Джулии Робертс.

— Да,— качает головой Иоланда.— У меня Джулия чуть пониже ростом. И светленькая. Такие тонкие русые волосы, светлые наивные глаза. И помоложе, в смысле, постарше.

— Да, значит, точно не она. Приятного аппетита!

— И тебе.

 

Недоумение папы

— Не думал, что количество моих дочерей может так быстро увеличиваться,— спокойно говорит папа, закуривая сигару. Обе Иоланды стоят перед ним, потупившись и одинаково смущённо смотрят на свои босые ноги. Маленькая Корнелия смеётся и развлекается тем, что дёргает за руку сначала одну Иоланду, потом бежит ко второй и дёргает за руку её. Старшие сёстры с напускной строгостью отмахиваются, и это смешит Корнелию ещё больше.

Иоланда, как обычно, не рассчитала и вернулась в отель в то время, как вторая Иоланда мирно проводит время с семьёй. Первое, что сообщила ей вторая Иоланда, что видела третью.

— Ты же понимаешь, что это ты или я, да?

— Понимаю,— вздыхает Иоланда.— И не понимаю. Голова кругом.

Обе по молчаливому согласию ничего не говорят папе про третью Иоланду.

— Я тут ненадолго,— сообщает первая Иоланда второй.— Хочу ещё раз съездить к Альбину.

— Ты надеешься?

— Да…

— Я не нашла Джулию.

— И я. И третья тоже не нашла, хотя уже обошла все двери.

Папе незаметно вручают бутылку «Чивас Регал» и шикарные бокалы для виски. Он удивляется, но как-то приятно. Ему пробуют объяснить про алгоритмы параллельных вероятностей, досадуя, что Альбин объяснил бы это лучше. Но во время дегустации и объяснений папа засыпает, и наутро все сходятся в молчаливой договорённости о том, что вторая Иоланда ему приснилась. Всё-таки три дочери — это очень утомительно, особенно когда совсем недавно было две.

 

Гром среди ясного неба

Пенелопа вздрагивает, потому что где-то вдали и вверху грохочет. Перед гостьей нельзя показывать, что она боится, и она хмурится и выпрямляется, сидя на цветных подушках. Маленькая Корнелия подозрительно смотрит в окно.

— Там что, гром и молнии? — уточняет она нарочито небрежным тоном. Ей совсем не хочется показаться трусом перед старшей подругой.

— Не уверена,— важно говорит Пенелопа, хотя как раз уверена. Поди пойми женскую природу, которая в последний момент решает сказать совсем не то, что думает. Пенелопа досадует сама на себя.— Ты же не боишься грозы? Если что.

— Совсем не боюсь,— неуверенно заявляет Корнелия, прижимая чумазую куколку к себе. С ней не так страшно.

— Это правильно. Только дураки боятся грозы.

— И мальчишки,— решительно добавляет Корнелия, вспомнив что-то из своей мятежной биографии.— Некоторые.

— Мальчишки все дураки,— пожав плечами, резюмирует Пенелопа, и Корнелия согласно кивает.

За окном грохочет совсем близко, и Корнелия неожиданно для себя уже сидит рядом с Пенелопой и держит её за руку.

— Идём посмотрим,— выпаливает она, и девочки, сплющив носы, прижимаются к стеклу крошечного окна и смотрят на улицу. Облака устрашающие, и деревья шумят совсем неприветливо.

Спустя минуту дождь уже заливает окошко, и даже сквозь неплотно пригнанные доски под дверь просачивается вода. На стекло налипает мокрая листва, а потоки воды рисуют на стекле устрашающих чудовищ. Смотреть на это природное безумие увлекательно, но из тёплой квартиры, желательно из-под одеяла, поэтому обе девочки охвачены ужасом и одновременно восторгом. Они подбадривают друг друга, высовывают носы на улицу, приоткрыв дверь, а с новым раскатом грома визжат и прячутся в самый уютный угол домика на дереве.

Корнелии приходит спасительная идея. Прямо в домике они делают палатку из подушек и старого шерстяного одеяла, забираются внутрь и поедают остатки пиццы, позаимствованной, конечно, у Симеоне. И запивают колой, которую где-то раздобыла Пенелопа. Внутри палатки тепло и почти спокойно, и раскаты грома заметно глуше. Поэтому обе взвизгивают от неожиданности, когда раздаётся стук в дверь, и в крошечном домике появляется Иоланда, насквозь мокрая, но сдерживающая улыбку.

— Ты как сюда поместилась? — простодушно удивляется Корнелия. Она убеждена, что это секретный домик для маленьких девочек.

— Я не такая уж толстая,— смеётся девушка.— Идём вниз, в отеле теплее и больше пиццы.

— А как же палатка? — с облегчением спрашивает Пенелопа, которой, конечно, тоже хочется оказаться в тепле и уюте, чтобы не было видно молний.

— Мы сделаем палатку из подушек и кресел прямо в гостиной,— подмигивает ей Иоланда, и девочкам эта идея кажется настолько здравой и рациональной, что они наскоро собирают пожитки и сползают по мокрой лестнице вниз, где всех троих по очереди подхватывает папа и водворяет под зонтик к маме. Удивительно, где мама раздобыла зонтик размером с молодого слона. Наверняка стащила на каком-нибудь пляже.

Водворив Корнелию, Пенелопу и жену в холл отеля, папа останавливается на крыльце под навесом.

— Выкурю сигарету. Постоишь со мной? — спрашивает он у Иоланды.

— Конечно.— Девушка немного удивляется, но остаётся на крыльце. Чтобы занять себя, избавляется от босоножек: внутри хлюпает вода. Грохотать в небе перестало, но тёплый дождь продолжает лить, и брызги долетают до босых ног. Иоланда в коротких узких джинсах и в сиреневой рубашке поверх белой майки. Всё мокрое, но это не кажется неуютным. Мрамор крыльца под ногами неожиданно тёплый, как будто впитал в себя солнце предыдущих дней.

— Твой дубликат мне не приснился,— серьёзно говорит папа.— Но мне интересно, как это было.

Иоланда, вытряхивающая воду из босоножек, замирает. Потом продолжает начатое. Обувается, и только тогда вздыхает и говорит:

— Время от времени бывает ещё и третья. Тебе когда-нибудь снились сны, когда ты видишь сам себя?

Папа кивает и внимательно рассматривает завитки прозрачного дыма, поднимающиеся от зажжённого конца сигареты.

— Вот представь, что это не сон. Ты как будто ходишь по коридорам, а потом понимаешь, что заблудился. И настолько запутался в местности, что из-за угла навстречу тебе появляешься ты. Потому что в какой-то момент ты там уже проходил, но не успел уйти далеко.

— Примерно понимаю,— говорит папа и затягивается. Выпускает дым, следя за тем, чтобы он не попадал на девушку, и кивает головой в знак того, что можно продолжать.

— И… Как раз так получилось. Но тут не только путаница в пространстве.

— А ещё и во времени,— проницательно подмечает папа. Он оглядывается в поисках урны, находит, тушит сигарету и выкидывает её.

— Именно,— улыбается Иоланда.— Дальше будет сложнее объяснять… Начну издалека.

— Будильник,— предполагает папа.

— Что?

— Будильник. Ты всегда носишь его с собой. Иногда вертишь в руках. Латунный, маленький такой.

— Ты слишком быстро всё разгадал.

— Ещё позавчера. Точнее… Для тебя это могло быть три-четыре дня назад, для меня позавчера.— Папа засовывает руки в карманы и прислоняется к стене. Иоланда, всё ещё ощущая сырость в босоножках, тоже засовывает руки в карманы — поглубже, едва не по локоть. Девушка подходит ближе к папе, облокачивается на него спиной, чтобы он не видел, как она заливается краской от смущения.

— Ты маме не говорил? — тихо спрашивает Иоланда, не поворачиваясь к нему.

— Пока не собираюсь.

Девушка чувствует в его голосе улыбку.

— Ты очень правильный папа.

— Мама будет беспокоиться. Так что пока отложим. Достаточно, что беспокоюсь я один. Правда, ты всё время возвращаешься, так что пока я в целом спокоен. Сколько раз успела влюбиться?

— Два. Ой…

Иоланда ещё больше краснеет.

— Почему ты это спросил?

— Цветы и твой цветущий вид.

— Исчерпывающе,— бормочет Иоланда.

Папа смеётся и обнимает её за плечи.

— Предлагаю, когда утихнет дождь, подняться на крышу, выпить по бокальчику вина и поделиться впечатлениями,— говорит он.

— Ничего себе! — Иоланда поражена.— А ты не будешь у меня отбирать вино, если мне захочется второй бокальчик? Как тогда…

— Как год назад? Или для тебя уже, наверное, года полтора назад?

Иоланда смеётся:

— Я всё ещё считаю, что это было год назад. Это очень условные временные границы.

— Ну да. Но тогда ты была маленькая. А сейчас взрослая и ответственная.

— Кто-то заговаривает мне зубы,— замечает Иоланда.

— Кто? — удивляется папа.— Вроде кроме нас тут больше никого нет.

— Вот и я о том же.

Папа, улыбаясь, открывает дверь и галантным жестом пропускает дочь внутрь.

— Погоди-ка,— вполголоса говорит Иоланда. Она мельком бросает взгляд на рисунки и акварели, развешанные по стене холла. Там всё ещё висит и её рисунок, быстрая зарисовка с портретом Клавдии.— Ты говоришь, поделиться впечатлениями.

Папа смотрит на неё.

— Это значит, что и ты будешь делиться впечатлениями?

Папа невозмутимо кивает.

— То есть у тебя тоже есть некоторый опыт?

Папа кивает достаточно серьёзно, но по его глазам девушка видит, чего ему стоит сдержаться и не рассмеяться над ней.

— И будильник тоже есть,— сообщает папа.— Обедать пора. Потом, всё потом обсудим.

Иоланда фыркает и идёт переодеваться в сухую одежду.

 

Из дневника Иоланды

«Непривычное так легко становится привычным, стоит немного попривыкнуть… Разве я могла поверить недавно в то, что моей подругой будет столетняя девушка, а влюблюсь я в парня, который ещё не родился и даже не планирует?

Каждый раз, когда пересматриваешь любимый грустный фильм, надеешься, что всё закончится хорошо. Прекрасно знаешь, что это не так. Сюжет знаком до мельчайших деталей. Можно зажмурить глаза и по шуршанию бумаги или по мелодии за кадром знать, что происходит на экране. Но всё равно глупая и беспокойная надежда говорит, что в этот раз всё будет иначе… И ты перематываешь фильм под конец. А под титры так щемит сердце, и слёзы наворачиваются на глаза.

Я училась сто лет назад, я влюбилась триста лет спустя. Четыреста лет жизненного опыта, но почему я такая глупая?

Мне хотелось проверить, как дела у меня с Альбином будут идти через пару лет. Я заводила будильник тщательно, я была осторожна с временными вихрями. И что я узнала? Правильно. Что Рика — девушка Альбина. Это было так обидно, учитывая, что я её в буквальном смысле за руку отвела к ним, к его сестре и к нему.

Осталось найти Джулию и узнать, что она начала встречаться, например, с Густавом. Не то чтобы он мне серьёзно нравился, но я в этом случае буду чувствовать себя законченной неудачницей».

 

Джаз к полуночи

В кафе полумрак, и хорошо, потому что он не видит пылающих щёк девушки и того, что она чуть не содрала себе кожу на пальце, нервничая. Он проливает на стол несколько капель, наливая чай, и в них отражается вся улица, фонари и машины. Звучит контрабас из колонок в дальнем конце зала. В глубине зала тихо звенят посудой официанты.

Он берёт салфетку и складывает её пополам, а потом ещё раз пополам, и ещё, до тех пор, пока салфетка не принимает форму объевшегося енота.

Джулия волнуется. То ей кажется, что футболка на ней слишком просторная, и девушка одёргивает её снизу. То, наоборот, что она слишком обтягивает грудь, и приходится как будто невзначай поправить ткань на плечах, ослабив натяжение.

Густав, конечно, видит эти девиации, но даёт девушке самой справиться с волнением. Когда приносят десерты, Джулия деятельно принимается за пирожные, и на некоторое время в её душе воцаряется мир.

На террасе Джулия, обхватив обеими руками локоть Густава, любуется на блестящую рябь тёмной воды в речке, огороженной с обеих сторон узорным парапетом. Они гуляют, давно уже покинув кафе. Густав спрашивает Джулию, на самом ли деле она так любит коктейльную вишню, что может слопать целую банку.

— Это был ты тогда? — тихо спрашивает Джулия и смеётся.— Просто впервые попробовала тогда. Нет, не настолько сильно. Слишком сладкая. А чай был вкусный тогда.

Густав спрашивает сам у себя, как он мог спутать её с Иоландой, черноволосой и немного высокомерной. Джулия кажется ему белокурым ангелом. От её тихого смеха у него бегают приятные мурашки по затылку. А её маленькие прохладные ладошки ему совсем не хочется выпускать из своих рук.

Они спускаются к реке, и Джулия сбрасывает шлёпанцы, поудобнее натягивает футболку и садится, спустив ноги к воде. Густав садится рядом. Река его сейчас не интересует. Внутри него — в душе, в сердце, в гипоталамусе — что-то более мягкое, чем коктейльная вишня.

— Пора возвращаться? — спрашивает Джулия, и Густав снова ощущает румянец на щеках, когда она произносит эти слова,— она едва заметно картавит, и это наполняет Густава каким-то особенно приятным чувством.

На поздней электричке они едут в отель. Проезжают мимо станции «Бунрок», отсчитывают ещё семь остановок, а потом, дойдя до отеля, долго стоят в тёмном и влажном саду неподалёку от входа, не в состоянии оторваться друг от друга. Густав уходит готовиться к завтрашнему дню, а Джулия, раздеваясь в своём номере, размышляет: «Надо устроить побег ещё разок. Слишком хорошим вышел этот день».

Она рассказала Густаву множество маленьких историй из своей жизни. Но про утро на полустанке не смогла рассказать. Почему-то ей захотелось, чтобы эти облака, таинственное озеро с отражением, горячий ветер на обнажённой коже, седое дерево и тёплые старые доски под босыми ногами — чтобы всё это было лишь для неё. Джулия не записывает впечатления в дневник, хотя привыкла это делать по примеру подруги. Она заново переживает их, пока веки не закрываются сами собой от усталости.

 

Необитаемый остров

Клавдия расклеивает страницы журнала, когда-то давно пострадавшего от наводнения. Резинка для волос, как обычно, потерялась где-то на этажах, то ли на подземном, то ли на восьмом, и волосы спадают на страницы, щекочут нос и губы, но девушка слишком увлечена; наводнение или потоп были в незапамятном году, и журналы — целая стопка, тяжёлая, как два мамонта,— отсырели, высохли, ссохлись сурово и непреклонно, но каждая страница стоит трудов. Там дома на дереве в польских пригородах, швейцарские электрички, финские столики для гостей и бирманские мужчины в рубашках и юбках. Клавдия заправляет пряди волос за уши, но свежий ветер снова вольно ведёт себя, спутывает волосы, нескромно задирает на ней юбку цвета зари над туманным лесом, пробирается под короткие рукава.

Девушка увлечённо читает про необитаемые острова. Рядом стоит масляный светильник и бокал с ежевичным вином. Клавдия, увлечённо листая и расправляя страницы, на ощупь берёт бокал и вдыхает аромат. На очередном развороте — статья про необитаемые острова.

— Вот что мне нужно,— шепчет девушка, и ветер тоже что-то шелестит страницами, и шум листвы снизу уютный, как море. Клавдия у самого края крыши, ей виден восход ещё до того, как солнце показывается над холмами. Светильник у ног уже кажется тусклым, но с ним так красиво в рассветной мгле. Рассветный воздух свежий, почти пьянящий. Каждый раз, выходя ранним на балкон или на крышу, Клавдия испытывает непреодолимое желание ощутить этот воздух всей кожей, оставить у ног всю ткань, что на ней; она развязывает бант на груди, и дышится ещё легче.

Встретить рассвет обнажённой на пустынном острове — девушка думает, что это даже думать красиво. Чтобы целый океан у ног. И чтобы небо ещё глубже, чем обычно.

Осталось добраться до пустынного острова. Клавдия вспоминает про надпись «Океан». Ей должно повезти.

Девушка делает маленький глоток ежевичного вина, глубоко вдыхает и, бережно прижимает к себе журнал. Бросает задумчивый взгляд на алеющее небо и спускается босиком по лестнице на нижние этажи.

Дверь с надписью «Океан» на четвёртом этаже. Клавдия раскрывает дверь, зажмурившись, и вдыхает солёный воздух, который ни с чем не спутать. Под ногами мягкий мелкий песок. Он влажный от утреннего воздуха и от волн.

— Я отвезу вас на остров.

Девушка испуганно вздрагивает. На песке сидит Расмус, бродяга, недавний постоялец, и раскуривает трубку.