Избранное

Твоя любимая Монголия

1.

Однажды, разбирая на своём столе ворох черновиков, я нашёл «Путеводитель по Монголии», толстенький том, который уютно лёг в руку. Я пролистал его, положил рядом с подушкой, но за день так умаялся, что уснул, так и не почитав на ночь. Проснулся неожиданно: голова соскользнула с подушки, и я ударился затылком. Вокруг горел неяркий свет; я протёр глаза и с недоумением уставился на девушку, которая сидела в трёх метрах от меня и увлечённо листала какую-то книгу. Девушка не могла не быть той, с кем я разговаривал по телефону перед сном.

— Лена?

— Робби, ну вы соня. Я уже полчаса изучаю путеводитель по Монголии, а вы всё сладко спите.

Я проснулся окончательно и огляделся. Это была явно не моя комната. Это было похоже на…

— Юрта, Роберт, юрта. Я же просила вас написать коротенькую историю. Понимаете? Написать. Но не делать так, чтобы мы оказались посреди ночи в монгольской юрте.

— Ты шутишь, надеюсь?

— А вы как думаете? — Лена сердито показала вокруг себя. Какие-то одеяла, мешки, конская сбруя. Во тьме я сумел разглядеть на стенах тряпичные свитки, написанные на старомонгольском языке, вертикальным письмом.

Я помолчал, потом спросил:

— Ты уже выходила наружу?

— Нет, Робби. Я девочка, мне нельзя гулять одной по незнакомой Монголии.

— А почему ты подумала, что это всё я устроил? Я, конечно, понимаю, что я всегда во всём виноват.

— Ну вот видите, какой вы молодец, сами всё понимаете.

Я вышел наружу, откинув войлочный полог в несколько слоёв. Лена шла за мной.

Снаружи было пусто, насколько глаз хватало. Где-то совсем на горизонте пологие холмы. Пара юрт рядом — метрах в трёхстах; они выглядели, словно их покинули много лет назад. Свистел пыльный ветер.

И тёмно-синее звёздное небо. Звёзды были как россыпь соли, которой хозяйка небесного свода, чему-то сильно удивившись, усыпала всё вокруг. Небо сдержанно сияло. Дул ветер.

— Пойдёмте? — спросила Лена.

— Куда?

— Например, вон туда.— Она показала.— У нас же есть путеводитель.

— А ты уверена, что это нам не снится?

— Хотите, я вас ущипну, чтобы вы проснулись? — спросила она меня.

— Воздержись. Впрочем, утром проверим, снится или нет.

— Утром по моему времени, по вашему или по монгольскому?

— Кстати, что тут на завтрак? Если кислое конское молоко, то мне туговато придётся.

— Робби! Монголия рядом с Китаем, а Китай — это чай.

Я вздохнул.

— Ладно. Идёмте.

К себе домой я вернулся только через две с половиной недели, всеми правдами и неправдами, продав чужую юрту и двух коней, украв чьи-то документы и старательно пытаясь быть похожим на коренного монгола. По пути я отвёз домой Лену — она жила в полутора тысячах километров от меня, и до этого случая мы были знакомы только по переписке и иногда созванивались.

 

2.

Ничего красивее нет, чем бежевые и молочно-серые с мраморной прожилкой стены домов, окрашивающиеся по утрам нежными оттенками розового и оранжевого; если перед этим прошёл дождь, то ещё лучше: на свежем воздухе красота воспринимается острее. К свежему воздуху примешивался тонкий аромат сигарет, но это было даже приятно — утро казалось наполненным и живым, несмотря на лёгкие пасмурные облака.

Я наблюдал за рассветом и читал надписи на стене. Очевидно, пара-тройка рабочих из моих родных мест клала тут штукатурку и оставляла надписи друг для друга прямо на стене.

«Завтра буду».

«22 на 38».

«Синяя краска».

И под всем этим: «Зачем суета». Без вопросительного знака. От неожиданности я рассмеялся.

— Ке интересанте ля? — А тут я вздрогнул и резко повернулся. В тёмном углу балкона сидела и курила девушка, поставив босые ноги на низкий столик; она была одета только в рубашку, едва прикрывающую бёдра, но, кажется, совсем не мёрзла. Воздух был совсем свежим, а угловой балкон на обшарпанном высотном здании был открыт всем ветрам.

Я глубоко вздохнул и ответил по-итальянски, что тут на стене какие-то странные надписи на русском языке.

— На русском? — спросила девушка по-русски.— Ты знаешь русский?

— Да.— Я поднялся.

— Не подходи близко. Я видела, как ты выполз из стены. Я не знаю, как это у тебя получается, но выглядело жутко.

Девушка прицельно выкинула окурок за чугунные перила балкона. Я повернулся и проследил за его траекторией. С нашего восьмого или девятого этажа он плавно опустился прямо на тротуар. Микроскопическая дамочка, шедшая как раз по тротуару, брезгливо остановилась и погрозила кому-то вверху, отодвинув в сторону зонтик. Не мне. И пошла дальше. Дождь, едва заметный, косо накрапывал, но рассветным краскам это не мешало. Редкие прохожие затекали в круглосуточные лавки и жилые дома, ранние трамваи и автобусы деловито и небрежно скользили внизу.

— Я не выполз из стены. Точнее, я не помню, как я здесь очутился. Это Рим?

— Нет,— сказала девушка, усмехнувшись,— Жмеринка.

Я кивнул. Уже привык, что объяснить ничего не получается.

— Сеньорина?

На балкон вышла немолодая женщина с подносом. Увидев меня, она взвизгнула и запустила в меня чашкой с горячим кофе. Увернуться я успел, но затылком с хрустом стукнулся о стену так, что потемнело в глазах, и всё потухло.

— Он же так… — голос девушки тоже погас, как будто громкость убавили до нуля.

 

3.

А всё дело было вот в чём.

После того, как на день рождения я съел какой-то подозрительный мандарин, я стал просыпаться совсем в разных местах. «Просыпаться» — не совсем точное слово. Это напоминает момент, когда во сне вы падаете с лестницы, и реальность грубо выдёргивает вас на свет божий, всего в холодном поту и с грохочущим сердцем. В местах, которые я ни разу не видел. Это очень утомляет, должен признаться. Первые шестнадцать раз это было почти страшно: ощущать во рту липкую слюну, тяжело дышать и пытаться понять, куда меня занесло. На семнадцатый раз, очнувшись в снегу под низкорослым деревцем в редком лесу, я уже даже не удивился.

Я успел побывать в Италии — совсем недолго, высоко и до обидного непродуктивно; в Монголии — воспоминания оставил только обратный путь; в Казахстане — столица оказалась городом невероятной красоты; на окраине Абхазии — бродил по разрушенным зданиям, похожим на античные; в дождливом городе Мичуринск, где на вокзале продавали резиновые масляные пирожки; в солнечном Тамбове и туманном Брянске — в обоих по несколько минут; пару раз я возвращался домой своим ходом, но ещё чаще меня забрасывало куда подальше. Несколько мест я вообще не узнал. В двух местах меня не спасало знание иностранных языков, и я попадал в неловкие ситуации.

К счастью, тот, в чьей игре я оказался персонажем, заботился обо мне. Я сразу почувствовал, что вокруг нежарко, но на мне было какое-то подобие коричневого вяленого тулупа с огромным пушистым воротником, с поясом и с окантовками, расшитыми геометрическими узорами. Я с любопытством разглядел также сапожки, мягкие, но тёплые. По жёсткому насту ходить в самый раз. И рюкзак. Особенно ценно, потому что в нём была еда.

Всего через два часа деревья стали совсем редкими, и я вышел на берег то ли реки, то ли озера; под ногами росли остатки чахлой травы. Вода в реке не была замёрзшей, но текла как-то безрадостно. И солнце сияло низко и тускло. Сырой запах воздуха и оглушающий ветер; я поднял воротник. Вдалеке виднелась юрта, или чум — не знаю, как правильно назвать, но почему-то мне показалось логичным отправиться туда. Дойти до него оказалось делом непростым: ноги постоянно путались в низкой и цепкой траве. И только у самой юрты я увидел, что в пяти метрах слева от меня вилась неприметная тропинка. Знать бы раньше.

Я не представлял, принято ли стучаться или как-то ещё давать о себе знать. Поэтому просто приоткрыл полог и нерешительно вошёл — внутри оказалось удушающее жарко, и я тут же стянул шапку; и запах стоял такой же тяжёлый, смешанный и трудноопределимый. Свет от тусклого чадящего очага был настолько невнятным, что я не сразу увидел, что почти у огня стоит человек; что человек этот — девушка лет двадцати пяти; и что она совершенно обнажена. Она меня, правда, увидела сразу, но не сделала даже попытки прикрыться. Например, двумя длинными чёрными косами.

 

Через полчаса, правда, мы уже болтали, как старые приятели. Девушка сидела на коленях перед очагом, а я старательно делал вид, что это совершенно нормально, что на ней нет ни грамма одежды, а только длинные рубиновые серьги и на груди — небольшой амулет такого же цвета. Девушка разворачивала какие-то свёртки и в сомнении качала головой.

— Вряд ли ты станешь это есть, конечно. Даже не уверена, что тебе стоит это показывать.

— А что там? — с любопытством спросил я.

— Желированая рыба.

— Желирование,— подумал я вслух.— Звучит красиво. Только…

— Вот именно,— ответила девушка.— Выглядит непрезентабельно, поверь. И на вкус специфично. Консервы из моняла ты тоже не будешь, я уверена. Я сама уже от этого всего отвыкла.

Голую девушку с восточным разрезом глаз и округлым улыбчивым лицом звали необычно: Света. Она была чукчей (правда, она уточнила красиво: луораветланка), и родители были чукчами, и в данный момент мы находились на берегу озера Эльгыгытгын, которое даёт начало речушке Энмываам, которая впадает в Белую — один из притоков Анадыри; и до ближайшего городка — почти четыреста километров.

Света отучилась в МГУ на переводчика-китаиста, прекрасно владела шестью языками и приёмами борьбы дзюдо, водила мотоцикл и умела не дышать почти четыре минуты. Приехала в гости к родным. Родителей пока нет дома — скорее всего, они пошли в гости (тридцать километров к югу).

Всё это выяснилось в ходе неторопливой застольной беседы. Желированую рыбу она мне так и не предложила, но мы поели вяленое мясо с морской капустой и выпили травянистого отвара, который мы осторожно называли чаем; у меня в рюкзаке нашлись печенья, шоколад и сыр, так что чаепитие было почти настоящим. К запаху в юрте я быстро привык, и он уже не казался мне таким уж тяжёлым. Еды почти не оставалось, поэтому Света предложила пойти с утра на охоту. Подумав, я согласился.

Девушка не носила одежду дома по вполне объяснимой причине: в юрте было жарко, как в бане. Я бы и сам последовал её примеру, но природная скромность не позволяла — достаточно и того, что я избавился от верхней одежды и сапог. Для Светы же это было вполне привычно: у нас, сказала она, дома обычно все ходят голышом. В общежитии в университете, добавила она, две её соседки сначала были немного шокированы, когда она приходила с пар и раздевалась донага, а потом и сами переняли её привычку, хоть и случалось много забавных ситуаций, когда кто-то из соседей без спросу заходил в комнату.

Яранга, а не юрта, поправила она меня ещё через час, когда я попросил её рассказать что-нибудь на чукотском языке. Это было удивительно: скрежещущий и резкий язык, пока она рассказывала мне сказку про колдунью Катгыргын, но нежный и плавный, когда девушка принялась петь песню с красивым названием «Нунлигран». Я прикрыл глаза и слушал, пока она не сказала, что спела эту песню уже пять раз подряд, и уже хватит, и пора спать.

Спать меня уложили на тёплых шкурах на полу; сама Света улеглась рядом, спиной ко мне, уютно подложив ладони под щёку, но рядом с собой оставила острый нож. Мало ли, пояснила она, вдруг ночью кому чего придёт в голову, или там гости незваные. Намёк был понят безукоризненно, я лишь деликатно обнял её за плечи, а Света положила одну руку поверх ножа; так мирно мы и уснули.

А проснулись совсем не там, где засыпали.

— Куда ты меня затащил? — с любопытством спросила чукотская девушка. Она была всё так же обнажена и в непривычной обстановке тоже этого нисколько не смущалась. На мне же была совсем другая одежда: свободные летние брюки с десятком карманов и просторная футболка с Джоном Ленноном.

Я осторожно убрал руки с её груди и плеч, сел и осмотрелся. Открытая веранда какого-то дачного домика. К счастью, когда я вскрыл дверь в ветхое строение, никого внутри не оказалось, зато одежда для Светы нашлась: здесь явно иногда бывал какой-то подросток, свободные брюки и рубашка которого пришлись девушке впору и даже смотрелись вполне стильно. Обуви, правда, никакой не было, поэтому первые полтора километра в сторону города ей пришлось идти босиком, благо погода стояла тёплая и приятная; потом я стащил для неё кроссовки на другой пустынной даче, и мы нашли колонку с родниковой водой: пыль вокруг была неимоверная.

По пути я рассказал Свете о своей особенности, связанной со злосчастным мандарином. Даже если она мне и не поверила до конца, но всё равно расспрашивала с любопытством о моих дискретных путешествиях.

Убедила её в моей честности большая стела с названием города: Саратов. Мы прошлись мимо спуска на мост, по набережной, поднялись до центра города, а потом, сидя в кафе, подсчитали, что от места, где мы заснули, нас сейчас отделяет около шести с половиной тысяч километров.

Мне сложно сказать, как сложилась дальнейшая судьба чукотской девушки, к которой я успел привязаться. Заночевали мы в проверенном месте: в пустых дачах на берегу Волги, а проснулся я один и совсем в другом месте. Надо было крепче обнимать девушку во сне, конечно; но я почему-то думал о том ноже, который она положила рядом с собой прошлой ночью.

 

4.

Мне снился робот, обладающий скверным характером, а проснулся я из-за того, что холодные капли затекали мне за воротник. Я лежал под весьма условным навесом непонятного происхождения, а сверху поливал унылый дождь. Подтянув ноги, я устроился там, где было посуше, и огляделся. Места знакомые. Недовольно поёжившись, я застегнул куртку под самое горло и подошёл к краю. То, что я на крыше высотного дома, было более или менее очевидно. Гораздо более неожиданным оказалось, что я на крыше своего собственного дома, в родном городе. Обычно сюда мне приходилось добираться с приключениями.

А раз так, то где-то здесь есть выход с крыши в подъезд. Правда, не в мой подъезд, а соседний, но такие мелочи уже можно и пережить. После Монголии и Чукотки особенно. Я отыскал неприметную будку, без труда расшатал засов и, согнувшись, пробрался внутрь. Спустился по шаткой лесенке, и вот я уже на двенадцатом этаже. До дома — три минуты. Я нащупал ключ в кармане брюк. От этого ощущения стало хорошо и спокойно.

Дверь одной из квартир была приоткрыта, и я по своей привычке постучал, чтобы предупредить хозяев — мало ли, квартирные воры. Кнопки звонка у двери не было, я постучал снова. Из квартиры доносились какие-то тихие звуки, не тревожные, и я решил заглянуть — на всякий случай. И в этот момент негромкий женский голос сказал:

— Там открыто, входите.

Тихо, словно сама себе. Я вошёл, как загипнотизированный. Заглянул в единственную комнату. За низким широким столом, засыпанным чем-то блестящим и разноцветным, в сумерках сидела девушка, стройная, почти худая. С длинными тяжёлыми волосами, с печальным лицом, в синем длинном узком платье и с босыми ступнями — голубой свет с улицы заливал комнату, отчего кожа девушки казалась неестественно бледной. Длинные рукава платья были немного подобраны вверх, и на левом запястье поблёскивала тонкая серебряная цепочка.

Девушка не посмотрела на меня, а продолжила свои занятия; я взглянул на столик перед ней — на нём был город. Не составило труда понять, что там центр нашего города в миниатюре. Не только дома, но и дорожные знаки, трамваи, автобусы, мусорные баки, парки, ограды, провода густой сеткой, фонтаны с довольно искусно изображённой водой; и даже люди. То, что это люди, было понятно, но они, в отличие от всего остального, были совсем не реалистичными, а похожими на традиционных японских куколок: узкое тело-карандаш и круглая голова-луна. Все разноцветные, непохожие друг на друга, но лица и волосы нарисованы на каждой фигурке.

— Вы дверь нарочно оставили открытой?

Девушка кивнула:

— Её незачем было закрывать. Иначе бы вы не вошли.

— Я? Почему я должен был войти?

Девушка мягко улыбнулась, всё так же не глядя на меня.

— Я уронила вас раз десять. Не понимала, почему так. Потом решила сама посмотреть. Вот и поставила на крышу. — Она указала пальчиком на небольшую тёмно-зелёную фигурку на крыше дома, который и в самом деле сильно напоминал мой.

— И что, сразу стало понятно? — я не смог сдержать улыбки, хотя становилось не очень уютно.

Девушка впервые посмотрела на меня:

— Пока нет.

И замолчала.

— Что вы делаете? — не выдержал я.

— Разве непонятно? — удивилась девушка.— Меня попросили посмотреть за центральной частью города, вот и смотрю. Иногда вмешиваюсь, если что-то некрасиво.

— Некрасиво?

— Ну да.— Она пожала плечами.— Смотрите. Поближе ко мне, отсюда лучше видно.

Я разулся наконец и подошёл к девушке, встав у неё за плечом. С её стороны город и правда напоминал орнамент, расходящийся волнами от центра к окраинам. Девушка взяла двумя пальцами длинный красный автобус рядом с нашим домом и передвинула его правее.

— Так ровнее, правда?

В этот момент на улице раздался взвизг тормозов и гулкий удар. Я непроизвольно подскочил к окну: длинный красный автобус остановился, а в него сзади воткнулась небольшая легковая машина, по виду старенький «фиат». Спустя несколько мгновений до меня дошло, и я повернулся к девушке:

— Но ведь могут пострадать люди? Хорошо, что сейчас, кажется, никто…

— Ну и что,— она снова пожала плечами.— Всё равно их так много.

Я застыл с открытым ртом.

Девушка собралась было смахнуть несколько фигурок с Театральной площади, чтобы навести там порядок, но я схватил её за запястье:

— Погоди!

— Ты чего? — она удивлённо посмотрела на меня, потирая руку.

— Можно же поаккуратнее. Это же люди.

— Он сказал, что можно иногда убирать некоторых. Особенно где толпы.

— Кто? — не понял я.

— Человек в шляпе… — упавшим голосом произнесла она.— Ты разве не от него?

— Да ёлки! — закричал я.— Какой человек, какая шляпа? Я с крыши пришёл, я не знаю, как меня занесло на крышу, в Италию, в Монголию. И на Чукотку.

— Вот куда ты падал… Поэтому я тебя подолгу и искала. Неважно, в общем.

— Подожди.— Я присел рядом с ней на колени.— Что за человек в шляпе?

— Ты что, правда, не понимаешь?

Я помотал головой.

Девушка поджала губы. Потом спросила:

— Тебя как зовут?

— Роберт.

— Как красиво. Хорошо, что не Роман. И не Арина.

— Почему?

Этот вопрос тоже остался без ответа.

— А тебя?

— Марина.

— Очень приятно.

Марина еле заметно кивнула. Она меняла местами крошечные фигурки у автобусной остановки, выстраивая их в неведомом порядке. Я привстал, протянул руку и взял фигурку, которая была причиной моих перемещений. Ощутил гладкое лакированное дерево в ладони, и в этот момент в глазах на секунду потемнело, и следующее, что я увидел — неправдоподобно бордовый ворс ковра. Ворсинки были приглажены так, словно вихрь прошёлся кругом, примяв всё; я с трудом повернул голову и увидел ноги девушки и край её синего платья — подошвы были чистыми, словно она не ходила босиком, и лишь на пятках и подушечках больших пальцев были едва различимые пылинки, да ворсинка от ковра прилипла к краю подошвы, и на косточке сбоку небольшая царапина. Цвет кожи от сдержанно-персикового на подошве становился бледной слоновой костью к подъёму стопы с прозрачными нежно-голубыми тонкими венами, где длинное густо-синее платье бросало свою тень — словно ручной работы ткань, настолько цветные волокна были плотно переплетены, но видно каждое — мелкие цветы из бледно-жёлтых и бирюзовых нитей рассеяны по подолу; я опираюсь на руки и с большим усилием встаю, и воздух вокруг меня насмешливо трясётся. Фигурки у меня в руках нет.

— Где… я?

Марина кивком головы показывает мне на фигурку: я виден в освещённое окно высокого здания. Лежащим на полу.

— Лучше не трогай,— мягко просит она.— А то ты чуть снова не свалился в свою Монголию.

Она конструирует тонкие узоры из вечерних потоков прохожих — вдоль торгового центра, вдоль городского парка, вдоль остановок; и я должен признать, что у неё это действительно получается красиво. Зрение моё постепенно остывает: я перестаю видеть цвета и фактуры так гипертрофированно и могу сосредоточиться на орнаментах. Я снова сижу рядом с ней на коленях.

— Не нравится,— девушка кривит губы, и я вижу, что она готова смахнуть всю композицию на пол.

— Да чёрт!

Я хватаю Марину за руки, рывком поднимаю и волоку в дальний конец комнаты, к узкому шкафу у окна, и припечатываю её лопатками к слабо хрустнувшим дверцам. Девушка огромными глазами смотрит на меня, но без испуга.

— Отпусти.

Я качаю головой.

— Ты так полгорода погубишь.

— Ты не понял. Это только если я намеренно что-то ставлю или убираю. Никого я там не смахнула бы в настоящем городе.

— А… А автобус?

— Я вижу события за доли мгновения. Не город следует за моими движениями, а я пытаюсь представлять и успевать. Не всегда получается. Не всё можно исправить и предотвратить.

Я молчу. Ничего не понимаю. А как же тогда я? Эпизод с моей фигуркой?

— Нет! А моя фигурка? — я почти кричу, и девушка терпеливо и даже с участием смотрит на меня — в следующий момент…

Темнота.

Я трясу головой — пытаюсь; я снова на полу, носом вниз; горячее на шее, я пытаюсь освободиться, но не могу. Ещё рывок — но к этому моменту меня уже ничего не держит, и я нелепо дёргаюсь вверх. Первое, что я вижу — Марина. Но в сером платье, простом и лёгком, словно из мягкой холстины, но почти прозрачном — уверен, глаза меня не обманывают, и платье на голое тело. Она держит мою фигурку — я легко узнал её — двумя руками.

— Голову ему оторвать?

— Не надо.

Голос из-за моей спины. Я резко оборачиваюсь, и синий цвет в жёлтые и бирюзовые цветы просачивается в меня так, что мне почти больно от этого цвета; и шейные позвонки, хрустнув, вспоминают, что это Марина — та, что в синем платье — придавила меня ногой к полу — откуда в тонкой девушке столько силы?

— Если бы я хотела, я бы просто выкинула его за окошко,— спокойно говорит Марина в синем. Марина в сером кивает и отдаёт ей мою фигурку.

— Какие у тебя горячие ноги. У тебя не температура? — спрашиваю я, потирая шею.

— Да, всегда повышенная. Всегда чуть больше тридцати семи. Поэтому я такая… Замедленная.

— Ничего себе замедленная,— усмехаюсь я.— А… где вторая?

Марина первый раз широко улыбается. У неё красивая улыбка, и даже в глазах появляются искорки. Второй девушки в комнате уже нет.

— Это моя сестра-близняшка. Она услышала, что ты на меня напал, и прибежала сразу же. А так наверняка спала, она постоянно спит. Даша. Снова ушла спать.

— Ага.— Я не знал, что ещё сказать.— Кровожадная Даша.

— Да, она за меня и убить может,— улыбнулась Марина.— Теперь не будешь на меня набрасываться?

Я подумал и честно ответил:

— Не буду. Если отдашь мне мою фигурку.

— Эгоист,— грустно усмехнулась она.— Могу отдать, но ты тогда всегда как пьяный будешь.

— Почему?

— Подумай сам.— Марина неожиданно опускается на пол рядом со мной, и её узкое и какое-то светящееся лицо прямо напротив моего. Девушка такая хрупкая, что я борюсь с искушением обнять её и бережно держать.

— Потому что я буду держать себя сам, как бы в невесомости?

Она на секунду задумалась:

— Да, пожалуй, так. Но не только. Ты будешь пытаться определить сам себя. Это сложно. Твой образ будет пытаться успеть за тобой, а ты за ним. Ты сойдёшь с ума от постоянного недомогания и волнения.

— Ты предлагаешь оставить меня у себя?

И тут неожиданно у Марины из глаз потекли слёзы. Дождь хлынул с новой силой, и брызги долетали до нас — девушка поджала ноги и спрятала их под платьем; она закрыла лицо ладонями — узкими и бледными в сумеречном свете; я вздохнул, присел сбоку и прижал девушку к себе. Она не стала отстраняться, а беззвучно вздрагивала у меня на груди, пытаясь справиться со слезами, но я очень скоро почувствовал, что рубашка на моей груди снова мокрая. Дрожащей рукой я погладил Марину по волосам, и через несколько минут она успокоилась.

— Каждый день кто-то приходит. Говорит, спрашивает, угрожает, пытается выбросить все фигурки. Или выброситься из окна.— Она говорила быстро и почти шёпотом, срывающимся голосом.— Хорошо, что Даша здесь, со мной. Она просыпается и усыпляет. Не на самом деле, но люди успокаиваются, уходят, как во сне. Не знаю, почему она так про тебя… Ты хочешь кофе? Или чаю? Кофе, наверное, нет… И все пытаются забрать свои фигурки, если начинают понимать. А я не даю, меня тут проклинают, грозятся прийти и удавить. Я не могу больше.— Она тихо заплакала — снова, и я растерянно смотрел на неё, а потом снова обнял. Очень крепко.

Когда она успокоилась, я нашёл и сварил кофе. Еды в доме не нашлось никакой, даже сухих печений, и я предложил сходить в магазин. Девушка покачала головой:

— Тебе тогда сложно будет вернуться. А я с тобой пойти не могу. Я же должна следить.

— Почему сложно?

— «Почему» да «почему»,— проворчала девушка и сама же рассмеялась: — Да ты сам не захочешь.

Я помолчал.

— Ты что, серьёзно думаешь, что я уйду и не вернусь?

Марина кивнула, глядя на меня огромными глазами.

— Я куплю тебе что-нибудь от температуры. И к кофе. И вообще, ты чем тут питаешься?

— Питаюсь? — Она задумалась.— А, Даша иногда в магазин ходит. Но иногда как уйдёт и только через неделю возвращается. Иногда я сама сомневаюсь, существует ли она на самом деле.

Хлопнуло окно, с грохотом распахнувшись, и порыв ветра запутал длинные волосы Марины, задрал на мне мокрую рубашку и смёл все фигурки со стола. Я вскочил и в ужасе, затаив дыхание, ждал.

Но ничего не произошло. Ровным счётом. Минут пять мы ползали вокруг стола на четвереньках, собирая людей обратно.

— Всех собрали? — Марина плотно закрыла окно.

— Вроде всех.— Я всё-таки незаметно засунул свою фигурку в карман. Никакого головокружения я не почувствовал.

Через полчаса уговоров я всё-таки вышел под дождь и направился к магазину. Один раз поскользнулся на мокрой дороге, неудачно, меня занесло, и две старшеклассницы шарахнулись от меня, шипя проклятья всем, кто пьёт. Я и правда почувствовал себя так, что… Неважно. Не могу мысли собрать… Я прислонился к стволу дерева, мокрого и пахучего, но ствол всё время шевелился и хихикал; небо полыхнуло сигаретным дымом — я пошарил в кармане на предмет зажигалки, оранжевой, пустой почти. И куда я её? Не помню, ничего не помню. Воздух густой, сопливый. Я запрокинул голову, чтобы освежиться дождём, и больно ударился затылком — кажется, о бордюр. Хотя нет, я ещё стою. Барышня! А пойдёмте…

— Я же говорила. Предупреждала.— Она наконец нашарила фигурку у меня в кармане и вытащила её.

Перед глазами постепенно светлело. И, кажется, дождь утихал. Марина стояла сердитая передо мной, поправляя мокрые спутанные волосы. Тушь немного потекла, но это её не портило. Она накинула поверх платья лёгкий плащ, но обуться так и не успела — я не мог отвести взгляда от её босых ног с тонкими пальцами на мокрой брусчатке. Как же ей холодно.

— Извини меня.

— Пойдём.

— Куда?

— Ко мне, к тебе. Да неважно, хоть в твою любимую Монголию. Я замёрзла.

Я поднял девушку на руки и, несмотря на протесты, донёс до подъезда. Потом она взбунтовалась и, ловко скользнув вниз, уже оказалась рядом со мной.

— Дальше я сама смогу, мне всё равно, а ты на двенадцатый этаж запыхаешься, пока меня тащить будешь, и тебе будет неловко.

Я улыбнулся и покраснел.

— Дашку я уже отправила за продуктами, не переживай. Она робот, она справится. Пойдём, я дверь там не закрыла.

Лифт не работал, и я старался поспевать за девушкой, которая пробегала пролёт за пролётом, словно никакой температуры у неё не было.

 

5.

— Вообще, её зовут Татьяной. Эту твою итальянскую знакомую. Её горничная угостила тебя чашкой кофе, целясь в голову.— Марина, которую я напоил лекарствами и куриным бульоном, смирно лежала на диване под пледом и болтала со мной, поблёскивая глазами из-под прикрытых ресниц.— Но сначала она переехала в Норвегию, там ей не понравилось: слишком холодно и мокро. Конечно, в Бергене-то. Поэтому она кардинально эмигрировала в Италию. Тоже не слишком легально. Там у неё кличка Тициана. Потому что однажды она с временной экспозиции в одном крупном музее стащила подлинник Тициана Вечеллио…

— Вечеллио?

— Да, его так полностью зовут. Звали. Так вот. Администрация музея в панике, найти следов не могут. Обошлось без сильной шумихи, потому что картина малоизвестная, совсем небольшая. А через неделю она уже висела на своём месте. Тициана вернула Тициана — при всём том, что к тому времени музей ещё больше стали охранять… Ей это нужно: не деньги, а щекотать свои нервы. Пробовать свою удачу, своё мастерство. Чтобы кровь волновалась. Когда она выходит полураздетой на балкон, ей хочется, чтобы из здания напротив кто-то сфотографировал её и опубликовал эти фото.

— Марина, откуда ты всё это знаешь?

— Ты не понял… Мне же за всеми ними — вами — приходится следить. И знать всё про всех, за кем наблюдаю…

— И про меня? — Чтобы не показаться эгоистом, я поправил плед на плечах у девушки, хотя особенной нужды в этом не было.

— Ты снова эгоцентрист. Тебе неинтересно слушать про Тициану? Она такая интересная женщина.

— Мне показалось, она молоденькая девушка.

— Тридцать шесть, почти тридцать семь.

— Ничего себе…

— Ну так вот,— улыбнувшись из-под пледа, продолжила Марина,— мне срочно пришлось выдумать горничную, которая тебя выдворит из Рима, а Таня долго пыталась разобраться, откуда вообще взялась горничная, которой у неё никогда не было.

Я рассмеялся.

— Но вообще в Риме красиво было. Утро, рассвет, широкие улицы.

— Ещё бы.

— И как ты вышла из ситуации?

— Горничная ошиблась квартирой, случайно заглянув в коридоре в незапертую дверь; а с подносом особо не будешь манёвренной, вот она прямиком и на балкон.

— Немного притянуто за уши.

— Конечно. Но за пару секунд ничего лучше в голову не пришло. А ты был слишком похож на полицейского, единственного, который запомнил некую девушку перед похищением Тициана. И эта девушка, вдумчиво курившая, думала, как бы тебя укокошить. Не насовсем, но так, чтобы не совал нос.

— Ого. Тогда снимаю шляпу. Ты ловко всё устроила.

— Спасибо! — Марина польщённо улыбнулась.

Помолчав, я задал вопрос, который меня очень волновал:

— Скажи. А Света… Та чукотская девушка. Что с ней?

Марина подскочила на диване, сбросив клетчатый плед:

— Вот я как знала. Ты что, влюбился в неё?

От неожиданности я рассмеялся.

— Да почему? Просто она осталась одна в совсем чужом городе.

— Не переживай за неё,— проворчала девушка, снова укладываясь, и я укрыл её пледом.— Я уже положила её на место, на берег того озера, и наловила ей свежей рыбы. Правда, пришлось для этого достраивать почти семь тысяч километров, но кого эти мелочи когда смущали?

Я продолжал улыбаться. Ревнующая Марина была очень забавной.

— Ты её слишком нежно обнимал,— насупившись, объяснила она.— Вот и утащил за собой, когда я собиралась тебя на место вернуть. Я всегда знала, что однокурсницам не стоит доверять.

— Однокурсницам? — удивился я.

— Да, мы учились вместе, в МГУ. Она осталась в аспирантуре, я уехала сюда, потом встретила… В общем, неважно.

— Неважно так неважно, потом же всё равно расскажешь.

Марина взглянула на меня с любопытством, села на диване, подобрав колени и укрыв ноги пледом.

— Принесёшь мне ещё бульона? Вкусный.

— Да, конечно.

Я отправился на кухню. Форточка была приоткрыта, и хотя дождь уже прекратился, влажный воздух стелился по полу. Я плотно закрыл окно и стал разогревать бульон с маленькими кусочками курицы, моркови и картофеля. Разложил остальные купленные продукты по полкам — они так и лежали в пакете. Даша, сестра Марины, загадочное существо, снова закрылась в своей комнате. Я настоял, чтобы входную дверь заперли, и не было опасений, что снова придут какие-нибудь возмущённые гости.

— Моим именем назван астероид,— сказала девушка, глядя на меня большими зелёными глазами, когда я вернулся в комнату.— Как и обещал человек в шляпе. Правда, он выразился более поэтично: в мою честь назовут звезду. Но астероид тоже ничего, я согласна.

Я поставил поднос с мисочкой перед ней и взял газету, которую она мне показывала. Там была заметка, в которой, действительно, рассказывали про новооткрытый астероид; ему присвоили имя и фамилию загадочной девушки, с аппетитом уплетавшей сейчас бульон.

 

Вечером я ушёл к себе. Кажется, меня тут не было целую вечность, хотя всего неделю назад я сумел добраться до дома после очередного путешествия; правда, ненадолго: часа на два или три. Потом моя фигурка опять упала за пределы родного города.

Я раскрыл окна, проветрил квартиру и поставил кипятиться чайник. Выкинул из синего заварочного чайничка заплесневевшие листья, тщательно вымыл его и проинспектировал холодильник. Жить можно. Я принял душ и нашёл чистую одежду. Переодевался я быстро, потому что, если вдруг ослабевшие от постоянной температуры руки девушки снова выронят мою фигурку, я бы не хотел оказаться где-нибудь посреди людной улицы без штанов. Чайник согрелся, я заварил чай с ароматом грейпфрута и достал вечные печенья. Загадочный вид, который мог неделями казаться свежим. Отыскал в недрах холодильника шоколад и немного увядший сыр. С аппетитом перекусил и растянулся на диване.

Мысли в голове бродили самые противоречивые. Я ожидал, что с минуты на минуту я снова провалюсь в небытие и вынырну в каком-нибудь безвестном городке на севере Камбоджи (а я до сих пор не выучил кхмерский алфавит, стыд и позор мне), но время шло, а я всё ещё оставался на диване. Марина. Я не мог верить ей до конца. Она всё время казалась словно в полусне, и вряд ли это можно было объяснить только повышенной температурой… И этот загадочный человек в шляпе, о котором она упомянула. У меня были только иррациональные объяснения его сущности, поэтому думать об этом не хотелось. И эта странная Даша, которая и вправду смахивала на робота: ни одного лишнего движения, появляется только по мере необходимости, как в плохом спектакле. Почему почти во всех этих моих путешествиях рядом или в обозримой близости оказываются симпатичные и довольно необычные девушки? Не то чтобы я был против, но это тоже выглядит как сценарий.

Я вздохнул, встал и нашёл в завалах на письменном столе «Лолиту» Набокова. Уже несколько раз принимался её читать, но сначала язык показался слишком затейливым, потом внезапно я увлёкся книгами Мураками, и только было собрался вернуться к Набокову, как меня отправили в первое путешествие; урывками пытался продолжить между, но какое в этом удовольствие... После возвращений голова работала очень туго. Да и сейчас мне приходится пока просто принять эти факты как есть, даже когда я получил некое подобие объяснения.

«Лолита» снова удручённо лежала рядом. Даже закладку забыл положить — надо будет просто с начала начать, и всё. Спать не хотелось, хотя тело устало просто смертельно, до того, что настроение упало глубже некуда. С полчаса я лежал, просто глядя перед собой. Думал о разном, чтобы уснуть: вспоминал все сорок шесть падежей табасаранского языка; пытался написать алгоритм вычисления факториала на разных языках программирования — в уме, конечно; умножал трёхзначные числа на четырёхзначные — последнее вызвало только приступ раздражения, но никак не сонливость. Ругаясь вслух и с выражением, я ушёл на кухню и откопал в шкафчике пыльную бутылку ямайского рома. Когда купил, думал, будет вкуснее, но как-то не оценил.

Откупорил бутылку, налил себе немного и вышел со стаканом в руке на прохладный балкон. Ночью на фоне крайнего раздражения ром неожиданно оказался вкусным, и я с удовольствием пил его маленькими глотками, ощущая, как тепло пробирается по горлу внутрь. Глаза наконец начали слипаться, и я, чтобы не упустить момент, зашёл в комнату, выключил свет и уснул, пока голова ещё была на пути к подушке.

Проснулся я от ярких лучей солнца, но что самое странное — в своей квартире, на том диване, где заснул ночью. Это было непривычно, и от этого моё настроение взлетело до небес.

На приятной волне я привёл себя в порядок, прибрался в квартире, соорудил лёгкий завтрак и за чаем наконец почитал Набокова, потом собрался и пошёл проведать Марину. Не то чтобы в этом была сильная необходимость, но почему бы и нет — кроме всего прочего, мне ещё хотелось загладить вину за вчерашнюю резкость.

Я зашёл в соседний подъезд и на всякий случай проверил, не заработал ли лифт. Не заработал. На двенадцатый этаж снова пешком. Всё бы ничего, если бы подъезд не был пропитан едкими запахами готовящихся обедов. Я задержал дыхание и пошёл скорее.

До двенадцатого этажа я, правда, не дошёл, потому что где-то между четвёртым и пятым я оступился и, не успев ухватиться за перила, неловко свалился вниз, в траву, ударившись головой о какую-то ветку.

 

Я даже не удивился. Потирая ушибленный затылок, я поднялся и осмотрелся. По правую руку — лес. По левую большие поляны, спускающиеся к приземистым строениям — до них километра четыре. Красивые просторы, и даже сразу не поймёшь, в какую страну занесло на этот раз. Хорошо бы Швейцария, подумал я, желательно франкоязычные кантоны, потому что немецкого я не знаю. На голове под волосами оказалась ссадина, потому что на пальцах осталось немного крови; я вытер руку о влажную траву, отряхнул одежду и пошёл по просёлочной дороге вдоль леса. На ходу я обследовал карманы походных штанов, которые были на мне уже третий раз за все путешествия: пачка сухих печений, плоская бутылка с напитком подозрительного тёмно-бордового цвета, немного денег, наших и не наших, и мой блокнот, в который я записывал всё подряд, как семиклассница. Не слишком богато, но в целом сойдёт.

Ударился я, чувствуется, сильно, потому что голова кружилась. Я нашёл прогалину в лесу, сел на поваленное дерево и открыл плоскую бутылку. Аромат густой, но без спиртного запаха, так что я осторожно сделал глоток. Правда, так и не понял, что за напиток: жажду утоляет быстро, на вкус немного травянистый и в целом освежающий. Удобно. Я завинтил крышечку и положил бутылку в карман. Потом увидел между деревьями силуэт — против солнца неясный, но тоненький; встал и прикинул, на каком языке придётся общаться.

— Робби! Наконец-то.

Я уже привык не удивляться, но пришлось. Силуэт оказался Мариной, ещё более худенькой, чем обычно,— потому что в шортах и узкой клетчатой рубашке, но с небольшим рюкзачком, с волосами, забранными в длинный хвост; босая, с ногами и руками, искусанными комарами и исцарапанными, девушка казалась очень уставшей.

Я бережно обнял её и усадил рядом, на то же поваленное дерево.

— Ты только ничего не подумай,— вдруг всполошилась Марина,— лишнего. Я здесь тоже только потому, чтобы ты не подумал… Ну, что я тебя сюда отправила. Ты же, скорее всего, так и подумал.

— Ты по-прежнему босиком. Тебе не холодно?

— У меня сандалии порвались совсем, и я их выкинула. Так что ты должен где-то украсть мне новые. У меня есть немного денег, но я боюсь, их нигде не примут.

Марина достала из кармана тусклые большие монеты. Итальянские флорины. Не позже шестнадцатого века. Я удивлённо посмотрел на девушку, взяв с её узкой ладошки монету.

— Это со мной человек в шляпе расплатился за работу. Насыпал мне горсть монет и отправил…

— Скажи мне, что это за таинственный…

— Тише. Я вполне допускаю, что он нас может слышать,— вполголоса проговорила Марина.

— Как так?

— Он, думаю, сейчас в некотором недоумении. И вполне вероятно, даже злится.— Девушка вытащила из другого кармана две фигурки. Мою зелёную — я легко узнал — и, очевидно, свою, в жёлтых тонах.

— Это ты? — спросил я, показав на вторую.

— Ага,— она улыбнулась.

— А почему она на тебя не действует?

— Потому что я очень умная и знаю, как отключать.

— И ещё очень хитрая и любишь тайны.

— Это точно,— девушка снова улыбнулась. У неё была очень открытая и располагающая улыбка.

— Скажи ещё… Почему рядом со мной всегда оказывались красивые девушки? В этих путешествиях.

— Потому что рядом с ними ты не поддаёшься панике. А даже в самой нелепой ситуации делаешь вид, что всё под контролем. Как сейчас, например.

Я рассмеялся.

— Находчиво. Это тоже ты так придумала?

— Конечно. Я же говорю, я очень умная,— серьёзно ответила Марина.

— Твоя сестра поможет вернуться?

— Как? Фигурка-то у меня. Запасной нет, кажется. Да и не сестра она мне.

— Как так? — удивился я.

— Пить хочу.

Я достал бутылку с загадочным напитком и протянул девушке. Она сделала пару глотков, вытерла губы тыльной стороны ладони и поблагодарила меня.

— В общем, этот человек привёл её ко мне. С этого всё и началось. Но у меня сильное ощущение, что она не человек. А как робот. Она не ест, ничем не интересуется. Даже не читает. Просто спит. А когда нужно, уже внезапно бодрствует.

Слово «бодрствует» далось Марине нелегко. Я снял свою лёгкую куртку и расстелил её на траве, а потом попросил девушку отдохнуть лёжа. Она с благодарностью взглянула на меня и растянулась на куртке.

— Да, так гораздо лучше.

Я снял гусеницу, которая ползла по её ступне к пальцам, и незаметно выкинул.

— Ты чего щекочешь меня?

— Соринка.

— Поняла… Ну и вот. Она не Даша, а Дари. Человек в шляпе мне про неё наплёл какую-то странную историю — две сестры-близняшки, разлучённые в младенчестве. Сериал какой-то. Я точно знаю, что этого не могло быть.— Её глаза погрустнели.— А в её присутствии я как-то странно цепенела, сложно было с места сдвинуться.

— Вот что. Ты же знаешь, где мы?

— А, точно, забыла сказать. Это Подмосковье, так что доберёмся обратно быстро. Я надеюсь, он уже убрал город и Дашу из моей квартиры. Иначе мне где-то придётся жить.— Она искоса взглянула на меня, и я не смог сдержать улыбки.

— Ты так и не скажешь, что это за тип в шляпе?

Она вздохнула.

— Если бы я сама знала. Но он может как-то подозрительно много всего. По крайней мере, он отправил меня к тебе без твоей фигурки, то есть знал, где ты.

— А твоя?

Девушка поняла мой туманный вопрос:

— Я не только умная, но и ловкая. Когда он подкинул фигурку, я её поймала. Не люблю ощущать сильный контроль со стороны подозрительных личностей.

— Забавно выразилась,— я снова улыбнулся.

— Давай я только подремлю немножко. Я уже вторые сутки тебя ищу, хожу по всему лесу.

— Как вторые сутки? Я же только минут двадцать назад упал с лестницы сюда…

— Видишь, как мало ты знаешь о людях в шляпе,— сонным голосом произнесла девушка.— Когда доберёмся до города, ты же достанешь мне новую обувь? Мне нравится ходить босиком, но когда немножко и когда под ногами нет вечных веток, шишек и неожиданных насекомых.

— Конечно, достану,— ответил я, но она уже спала.

_______________________

Страницы: 1 2 3 13 » »» Читать с начала