Скворцовая площадь — 26 мая 2019

Пансион для девочек в парке на берегу озера

m/m18aWYJMxV4.jpg
26 мая 2019 (05:59:04)

Пролог

— Стоп машина! — говорит папа.— Сломались. Возвращаемся в отель,— и маленькая Корнелия, цветастое беспокойство четырёх лет от роду, радостно смеётся, потому что можно будет снова переключать рубильники и дразнить большого Симеоне, который совсем не страшный, а угощает шоколадными конфетами, виноградом и орехами. Орехи девочке не нравятся, потому что их трудно грызть, а таскать у Симеоне пиццу нравится.

— Ура,— говорит Корнелия с чувством, пританцовывая и опасно сидя на краешке сиденья.— Мы возвращаемся в отель! Хорошо бы навсегда в отель вернуться.

— Дочка,— возражает папа,— папа не Рокфеллер, чтобы мы всё время жили в отеле.

Корнелия убеждённо, с врождённым женским коварством отвечает:

— Папа, ты гораздо лучше, чем Рокфеллер!

Без Симеоне не обходятся: затолкать машину обратно в ангар, именуемый скромно гаражом, угостить грибными пирогами, а Корнелию японскими солёными конфетами из сливы, вызволить Клавдию, застрявшую в занавесках гостиной; спустя полчаса спохватываются, что Иоланда так и не вылезла из багажника; а когда в багажнике никого не оказывается, папа с мамой начинают немного нервничать, и только Корнелия, стянув четвертинку пиццы у Симеоне, затаилась под лестницей и расчёсывает чумазую куколку.

 

Записки на голубых листочках

«Мне нравится бродить по коридорам до утра — босиком, потому что обувь перед сном мы ставим в скрипучий шкаф. Пансион напоминает позаброшенный отель, со своими сквозняками и привидениями. Я возвращаюсь в постель, только когда рассветает, сплю по два или три часа. Мне хватает, потому что дни сонные, воздух болотистый, я не успеваю уставать, так мало всего происходит.

Но здесь картины на стенах. Я не помню, когда последний раз рисовала.

Пансион одной стороной выходит на улицы города, другой в большой парк на берегу озера. Во время классов я смотрю на дождливые улицы города».

 

Морские болезни

Клавдия сидит в кладовке, запустив ладонь в мешок, и перебирает в пальцах пыльные треснутые орехи, расколотые скорлупки и вывалившиеся ядрышки. Правая рука чумазая от пыли, левая задумчиво листает страницы справочника. Названия островов — Питкэрн, Новая Каледония и Науру — звучат будоражащим шёпотом, холодя сердце и в целом грудь заставляя замирать; ещё Токелау, Соломоновы и почему-то Фарерские, хотя Фарерские даже называются холодно, с пронизывающим ветром. На полу бокал с сиреневым вином, но до него не дотянуться — все колени завалены атласами и картами, тяжёлыми, неприлично глянцевыми.

— Бирма,— сладострастно говорит Клавдия глухим, грудным голосом.— Выдумали тоже — Мьянма. Нет, только Бирма. И ещё Бомбей, Калькутта и Цейлон.

Слово «Цейлон» пахнет чаем, морским ветром, старыми поездами, босоногими носильщицами с обнажённой грудью, обёрнутыми стыдливо малиновыми и синими коврами от бёдер до щиколоток. Слово «Ямайка» звучит как ленивая дразнящая музыка, пахнет сладковатым дымом, занавесками, пропитанными солнечной пылью. Дотянувшись до вина и сделав воодушевляющий глоток, девушка закашливается на слове «Киото» и вскакивает на ноги. Тихо ругается, наступая босыми ступнями на рассыпанные орехи в полутьме, при масляном фонаре, при лунной дольке в свежем окне. Нюхает грейпфрутовое масло из флакона, распускает хвост, массирует виски. И мерещатся ей штурвалы — почему бы не стать юнгой на пиратском корабле? Клавдия вздыхает, поправляет повязку на правом глазу и вдыхает терпкий дым из вересковой трубки, уже во сне, конечно, расположившись на сундуке с сокровищами прямо в кладовке на первом этаже. Сквозь сон она шепчет нежно:

— Тегусигальпа…

 

Гроза

Грохочет раскат грома, и Джулия, тихо взвизгнув, сползает со своей кровати и на цыпочках бежит к кровати Ии. Все девочки в дортуаре спят, а если не спят, то спрятались целиком под одеяла, потому что за окном ливень, грохочущий по жестяному карнизу, и вспышки молний, и раскаты, которых ждёшь до мурашек. Из-за мурашек кажется, как будто ноги обдувает холодным сквозняком, хотя Ия тоже лежит под тёплым одеялом.

Джулия забирается на её высокую кровать, берётся горячими ладошками за руку Ии и утыкается носом ей в плечо. Ия уже привыкла; это не в первый раз. Хотя засыпать сложно, когда в тебя вцепились горячими руками. На Джулии длинная ночная рубашка, до пят, но ступни всё равно обнажены; Ия приподнимается и накрывает краем своего одеяла ноги девушки. Одной рукой, не высвобождая вторую, тащит одеяло вправо, так, чтобы накрыть Джулию потеплее. Джулия, шмыгая носом, потихоньку перестаёт дрожать, а вскоре и совсем засыпает: это слышно по её дыханию.

Ия вытягивает ноги, уставшие от одного положения, поправляет светлую прядку волос Джулии, упавшую девушке на глаза, и снова смотрит на пятна света, мечущиеся по потолку. Гроза утихает, но дождь продолжает идти, барабанит по карнизу, и под мерный его шум девушка приводит в порядок мысли. Уснуть снова не получается.

 

Три товарища

Густав, закончив университет, нашёл работу в небольшом издательстве. В университете у него было три друга. Как это обычно бывает, связь с друзьями потерялась; приходя в гости, Густав неизменно заставал закрытые двери и заполненные почтовые ящики. Одного из друзей Густав встретил, но тот был с девушкой, скользнул по однокурснику взглядом и перешёл на другую сторону дороги. Густав недоумённо стоял на перекрёстке. Через несколько дней он дозвонился до другого однокурсника, они договорились о встрече, но тот не пришёл, а трубку больше не брал. Третьего друга Густав встретил посреди города; они поздоровались, и друг вежливо улыбнулся, когда они распрощались — через четыре минуты неловких вопросов и скупых ответов.

В тот же день Густав собрал несколько вещей в общежитии, упаковал их в рюкзак, сел на электричку, забыв взять билет, и долго ехал, пока названия полустанков не слились в голове в одну лазурно-синюю ленту. Через два купе сидела девушка в простом бордовом летнем сарафане — она сбросила сандалии и поставила ноги на сиденье напротив, задумчиво ела тёмно-красное яблоко и смотрела на проносящиеся мимо леса,— Густав любовался ею почти всю дорогу. Потом, сделав над собой усилие, ушёл в другой вагон, а после и вовсе вышел, не запомнив станции, что объявили в вагоне. Через час дорога привела его к приземистому зданию отеля; Густав спросил, нет ли у них работы, и был немедленно принят. За стойкой портье в тот вечер была девушка, поразительно напоминавшая его попутчицу из электрички, только уже в бледной юбке и тесном жакете; на слишком высоких шпильках она бегала неуверенно, но с достоинством, так, что её хотелось подхватить на руки и унести на солнце, греться в вишнёвых ветвях. Волосы у неё, забранные в хвост, были растрёпанными и усталыми; Густав прикрыл глаза, а на следующий день принялся за работу.

 

Не хватает гувернёров и инспектора

Небо в пятнышко, как промокательная бумага, испачканная чернилами или акварелью, с растушёванной монеткой никелевого солнца.

Это отвлекает, Ия улыбается своим мыслям, вполуха слушая немецкие вокабулы, и закономерно получает замечание от учителя — на немецком языке, строго, с кноклаутами. Мама в воспитательных целях то и дело переходит на немецкий язык, и это клекотание уже не сильно тревожит девушку. Но, чтобы не сердить учителя, она встаёт и, смиренно потупив головку с тугими косами, объясняет учителю, что небо сегодня в своей унылости особенно очаровательно для очей и дышит осенью. Объясняет, конечно, на немецком — с лёгким швабским акцентом, неторопливым, чуть прыгающим на кочках. Герр Питкуль в замешательстве, потому что не все слова из речи девушки ему знакомы, и поэтому он нетерпеливым движением руки позволяет девушке снова сесть.

Дождя за окном уже нет, но весь сад мокрый, жестяной карниз весь проржавел, и капли собрались в желобках — когда их накапливается слишком много, вода ручейком сбегает куда-то вниз.

Учитель немецкого лишь напоказ строг, но Ию он уважает, втайне побаивается и тихо боготворит. Это выражается в лаконичных и довольно беспомощных чернильных рисунках и тяжеловесных строчках стихов. Герр Питкуль молод, едва ли на семь лет старше, чем Ия Савина, поэтому, входя в класс и непроизвольно находя девушку глазами, он хмурится, настраивает свой голос на серьёзный лад и изъясняется исключительно на немецком, без послаблений для подружки Ии, Джулии, которая жалобно путает артикли и безжалостно отделяет неотделяемые приставки от глаголов.

Учитель ужасается почерку Ии, своенравному и бегущему, но признаёт, что он не лишён приятности.

 

Будильник на уроке

Часы нестерпимо громко тикают. Ия пытается успокоить себя, что это слышит лишь она, накрывает их ладонью, но от этого они словно звучат звонче. Директриса морщится, прислушивается и вертит головой на тонкой сухой шее, потом идёт целенаправленно на звук, и девушка обмирает. Директриса тонкими узловатыми пальцами метко выхватывает из-под передника Ии часы и долго их рассматривает.

— Воспитанница Савина, вам так хочется, чтобы классы поскорее закончились, что вы даже носите с собой часы?

Девочки вокруг, бросая быстрые осторожные взгляды, лишь пригнули головы и скрипят перьями усерднее. Улыбаться никто не осмеливается. Директриса уносит часы к себе на кафедру и запирает в ящике стола.

— У воспитанниц не должно быть лишних вещей ни в классах, ни в дортуаре,— сухо произносит она.— Это строго запрещено. Вы знаете, какое назначено наказание за нарушение правил? — Она выразительно берёт в руки линейку. Ия уже однажды испытала её на себе, но смело, дрожащим голосом, заявляет, что это нарушение прав человека. Поэтому после уроков сидит в классе без обеда.

 

Из дневника девушки с тёмными косами

«Я попробовала найти будильник. Никаких результатов. Я нарочно осталась после наказания в классе, исследовала все ящики, шкафчики и закоулки. Когда и как она успела унести часы с собой, ума не приложу. Джулия, маленькая и остроносенькая, приносит мне булку с джемом и даже какао в чашке, потому что меня оставили без обеда. Вместо часов, правда, я нашла у директрисы в столе любопытные записки на английском языке. Считается, что английского тут никто не знает. Ха.

Развлечение — приехал фотограф. Когда делают снимок, я пытаюсь поставить одну ногу на носок, но сама себя одёргиваю и встаю смирно, почти в балетной позиции. И пытаюсь сдержать смех.

Фотограф накрылся покрывалом, так долго что-то настраивал там, что я думала, он пригрелся и уснул. Молодой, строгий, но милый, как кот. Жаль, что директриса отобрала мой телефон, я бы за десять секунд отсняла всю группу. Только куда им потом скинуть фото? Даже распечатать бы не смогла.

…Четыре дня назад я стояла на балконе. У балконов тонкие перегородки. Я чувствовала себя невыразимо уставшей, чтобы обращать на кого-то внимание, но меня смущал тонкий запах сигарет. Я повернула голову и сначала не поняла, что меня тревожит. У девушки, что стояла за перегородкой, голые руки и плечи. Свободно распущенные волосы. И короткий клетчатый комбинезон, оставляющий ноги обнажёнными почти целиком. Девушка потушила тонкую сигарету и лишь затем заметила меня. Испуганно распахнула глаза и быстро исчезла в комнате — оставив на балконе едва уловимые ароматы духов и дыма. Я, не помня себя, бросилась в дом, я знала, где и как искать девушку, но для этого нужно было преодолеть две лестницы, а потом пробежать анфиладу комнат — чтобы не стучать каблуками, я сняла ботиночки и бежала в чулках, заглядывая в комнаты, но девушку так и не нашла… Кто она такая? С тех пор я больше не видела её…»

 

Учительница французского

«Кого-то она мне ужасно напоминает»,— вполголоса думает Аннет. «Очень-очень сильно напоминает. Это так странно!»

Аннет сидит через ряд от Ии, скрестив стройные ноги под партой, и смотрит из-под опущенных век. Силуэт новенькой выглядит акварельным на фоне утреннего окна: свет из косых улиц мягко сочится и оставляет по всей классной комнате красивые персиково-черничные пятна.

«Учительницу французского!»

Аннет злится так, что пёрышко в пальцах ломается, и нужно достать новое. Но она погружена в мысли. Учительница французского — это единственное, что примиряет её с действительностью. Ещё, пожалуй, утренняя чашка какао.

Злится и на красоту новенькой, и на её схожесть с учительницей французского, мадемуазель Кристиной, и даже на то, как утренний свет мягко обнимает плечи Ии.

Аннет замечает, что каблук у её ботинка начал отклеиваться. Обидно, потому что новую обувь взять негде. Отчим не приезжал уже давно. Вздохнув, девочка достаёт из ящика стола новое пёрышко, предпоследнее, и задумчиво кусает губы.

 

Встречный ветер в окно

Ветер в раскрытые окна треплет ситцевые занавески, выцветшие и с бахромой естественного происхождения; берёзы и сосны за стеклом мелькают до головокружения быстро, и Клавдия развлекается тем, что читает автографы на истрёпанных кожаных сиденьях: признания в любви и неприязни, откровения и глубокие философские сентенции. Берлинский пончик с варёной сгущёнкой девушка уже съела и запила холодным кофе, но на душе так легко, что снова хочется поесть. Где-то в недрах набедренной сумки притаился сэндвич с ветчиной, яйцом и листьями салата, но Клавдия решила быть сильной.

Увязая по щиколотку в тяжёлом песке, Клавдия добралась до какого-то полустанка, а поезду обрадовалась как родному. Тут же сбросила сандалии и поставила ноги отдыхать на сиденье напротив — какой-то юноша через пару купе внимательно следил за её ногами, кажется, не обращая внимания ни на что другое. Берлинский пончик развеял все душевные тяготы.

Ещё за час до этого Клавдия, едва не забыв прихватить сандалии, выскочила с шестого этажа на безвестный дикий пляж, и солёный ветер смешивался со слезами, пока девушка не осознала, что она свободна теперь и насовсем. Брызги от волн добирались до ног, летний бордовый сарафан нежно трепетал, а устав бродить, Клавдия просто падала в песок, принимавший её в горячие объятия. Сбив пальцы ног о корни, коварно сплетавшиеся у рощиц в узлы, девушка вышла на тропинку, обулась и шла, пока не увидела перрон с дощатым настилом. Она села на него, свесив ноги и пригревшись на тёплых досках, пока в отдалении не услышала свисток поезда.

Дама, подавляющая парфюмом. Бард с гитарой и бесконечной косичкой. Мороженщица в усталых шлёпанцах. Учтивый пожилой мужчина в пиджаке и с саженцами. Вдохнуть аромат сэндвича, откусить условно и застыть с ним надкушенным в руках, глядя на слепящие озёра по ту сторону стекла. Всплески солнца в окно, ветра сквозь занавески, шершавый прохладный пол. Движение, наполняющее грудь утренними шотландскими туманами. Заснувший паучок на поручне у сиденья напротив.

Когда Клавдия видит синюю блёклую табличку «Станция Бунрок», она не сомневается: сходит с поезда, мимолётно глядит вслед выгоревшим хвостовым вагонам, исчезающим в мареве жаркого дня, и идёт по прогретым доскам перрона босиком. Сходит в траву, щекочущую щиколотки.

Девушка кладёт сандалии в бездонную сумку, достаёт маленький небесно-синий фотоаппарат с нарисованной радугой и снимает — качающиеся на ветру стебельки, цветы, оранжевые холмы вдали, свои босые ноги в жёлтых цветах и нежной пыльце, себя, непривычно улыбающуюся. Она вспоминает, как работала учительницей младших классов, а потом средних. Совсем недолго — дольше проверяла тетради по вечерам. Пила чай, пустырник и ямайский ром. Уставала так, что засыпала за столом перед пустым классом, едва просыпалась к утру, а однажды ночью просто ушла в расстёгнутой рубашке и джинсовых шортах, как хиппи, собрав волосы цветными лентами; сожгла все тетрадки и журналы — напоследок, заглянув в школу, меняла местами записки в учительской, журналы, цветы и чашки. А наутро даже не вспомнила, что проработала в школе два года.

Клавдия лежит в высокой траве и вдыхает ароматы. Не может ими надышаться. Они такие глубокие, свежие и терпкие, что девушка тихо плачет. Солнце быстро высушивает её слёзы. Но две высохшие дорожки на щеках всё равно блестят, и девушка сосредоточенно жуёт травинку. Садится, едва выглядывая из травы, и смотрит вслед уходящему солнцу. Всё оранжевое, даже тени. Ветер проводит волнами по траве, балуясь, то в одну сторону, то сразу во все.

Бунрок, говорит вполголоса девушка; это название хочется петь, или снять про него фильм, написать мистическую книгу со странными героями; веселясь, девушка придумывает сюжеты и доедает сэндвич. Трава становится прохладной, и Клавдия вприпрыжку бежит к холмам, за ними спуск, за ними ленточка ручья, и ручей ведёт девушку сквозь рощу, полную жестких шишек, и хвоя приятно пружинит под ногами, интригующе колючая, но свежая, а роща выводит к высоким стенам, и они тоже оранжевые от поглощающего заката, и окна тоже оранжевые, даже слишком, а ступени ведут наверх, на этаж, где Клавдия открывает дверь и видит все эти часы, которые годами подводила, и она так и стоит в дверях, кажется, час, под гитарные риффы, доносящиеся откуда-то снизу, из гостиной; стоит и смотрит, а потом прикрывает дверь тихо, идёт к себе в каморку, переодевается: бледная юбка, блузка, неудобные высокие туфли, от которых ноги натёрты безнадёжно.

Клавдия раскрывает книги учёта и смотрит, не заселились ли новые постояльцы.

«Станция Бунрок»,— тихо шепчет она.

 

Из дневника Иоланды

«Уже месяц я учусь в пансионе для девочек — уроки французского и латыни, немецкого и греческого, история и словесность, хоры, музыка и церковное; милые занятия по домоводству с добрейшей сестрой Игнатией слегка разбавляют скуку беспросветную. Ещё арифметика и геометрия, но так мало, что лучше бы не было. А урок живописи был только один, и это обидно.

В пансионе странно: приходится спать в общей спальне и есть по времени, а не когда хочется; дневник, как ни прячь, девочки находят, читают и хихикают, потому что ни слову не верят и утверждают, что я сказочница. Правда, они всё равно премилые, смешливые и довольно добрые, хоть и любопытные; разве что заводила Аннет задирает нос.

Ногам тесно в чулках и высоких ботиночках. Тугие косы, от которых болит голова. Одинаковые сумки-портфельчики и юбки, закрывающие колени. Ещё ужасное: мне сказали обрезать ногти покороче, придя в ужас от моего маникюра. Страдания и лишения.

Тёмно-серое суконное платье с чёрным фартуком смотрится слишком мрачно, хоть и изящно — бант на шее, воротнички, рукава с маленькими отворотами, тканные пуговицы под ключицами. На уроках музыки беда, петь и музицировать приходится по-настоящему, и фройляйн Зильбек, прерывая меня, страдальчески закатывает глаза и просит не мучить инструмент. С почерком на словесности помогает то, что я рисую. Наблюдательность и старательность, не более.

И катехизисы — учить наизусть. Эту боль я вынесу в отдельную строку.

По ночам Джулия переползает ко мне на кровать, берётся обеими ладошками за мою руку или просто сворачивается клубочком рядом и прижимается лбом к моему плечу. „Ты ангел, с тобой не страшно“. Так и зовёт ангелом. Поначалу это было непривычно, и от горячих сухих рук девушки я не могла уснуть, потом смирилась, потому что с Джулией никто не дружил, слишком уж она казалась невзрачной. За ночь всё одеяло оказывается на ней, а я приучаю себя к прохладе. А утром привожу в порядок её волосы и незаметно рисую ей скулы и веки.

Один раз я нарисовала её. До вечера было нечего делать, я усадила её на обширный подоконник, устроилась рядом и карандашом попробовала набросать её портрет. Джу не шевелилась и, кажется, не дышала. Портрет ей так понравился, что она чуть не расплакалась. Я отдала рисунок ей.

Кстати, она знает, как меня зовут по-настоящему, но при всех зовёт, конечно, Ией. Хотя моё настоящее имя, когда услышала, повторила раз пять подряд и смотрела на меня большими глазами».

 

Неловкое молчание

— Я ведь помню всё, я видела, как ты появилась из воздуха,— вполголоса говорит Джулия,— ты была в своём странном костюме и босиком. Я сначала подумала, что ты вышла из-за дерева, но ты шла с другой стороны. Поэтому ты ангел, я знаю.

Девушки сидят на заправленной кровати Ии. Ия стянула чулки и рассматривает свои ступни и щиколотки. Царапины на них почти зажили. Джулия устроилась в уголке и обняла подушку. Смотрит на подругу в ожидании ответа и мусолит в пальцах краешек рукава. Остальные воспитанницы на прогулке, и лишь Ия с Джулий тихо сбежали и вернулись в дортуар.

— Ну какой я ангел. Я нуждаюсь ещё в одном преступлении. Мне нужно выкрасть у директрисы свои вещи.

— Которые она отобрала? Я помогу! — радостно подхватывается Джулия.

— Мне кажется, лучше я сама. Я не хочу, чтобы тебя поймали на месте преступления. Тебе ещё тут жить и жить,— неосторожно добавляет Ия, и подруга всё понимает, и лицо у неё сразу поникшее, и глаза на мокром месте. Ия легонько щёлкает её пальцем по кончику носа, и Джулия не выдерживает, пытаясь улыбнуться, всё же начинает реветь.

— Ну ты чего…— Ия бережно обнимает её, гладит по гладко зачёсанным волосам, по спине, чувствует, как девушка вздрагивает от накопившихся слёз.— Я ведь тебя не собираюсь бросать…

— Просто… У меня же больше никого нет.

Ия неловко молчит. Это правда, она знает. Джулия совсем одна. И было бы настоящим преступлением взять и исчезнуть.

 

Коктейли забвения

Клавдия готовит простой и крепкий коктейль: мартини, «Монте-Шоко», вишнёвый нектар и «куантро». Выпивает залпом целый бокал, тяжёлый, цветом рубин со слезой. Листает дешёвый любовный роман, неожиданно увлекается, вспоминает выставку, готовит себе ещё бокал. Потом ещё, чтобы ноги не держали; садится на пол, допивая бокал, обнимает себя за коленки, чтобы не упасть. И шмыгает носом, вспоминая, как совсем маленькой девочкой пожелала всегда жить в отеле. Допивает коктейль залпом, засыпает в обнимку с книжкой и поджав коленки, а просыпается, чтобы поправить прядку волос, прилипшую к виску. Спина влажная, и девушка сбрасывает блузку.

Ей снится, что она любит. Что любимый человек готовит ей завтрак, когда она ещё нежится в постели.

А когда вороны начинают каркать, Клавдия просыпается, смотрит на себя удивлённо, полуобнажённую. Идёт в душ, медленно одевается. И выходит в холл, проверить, нет ли новых посетителей. И подготовить отель к новому дню.

 

Черничный сок

Мадемуазель Кристина высокая, стройная и смешливая, в её улыбку влюблены все воспитанницы больше, чем в молодого учителя немецкого; у неё полные губы и острые скулы, как у сицилийских женщин. В руках у неё всегда карты городков Европы, или шкатулка с секретами, или карандаши, и движения пальцев колдовские. Даже то, как натягивается тонкая шерстяная юбка на её коленях, когда учительница садится, приковывает взгляды.

Внутренняя поверхность её губ фиолетовая от черничного сока. Учительница так открыто смеётся, что это прекрасно видно, но она нисколько не стесняется перепачканных губ.

— Спасибо, девочки!

Ия неловко крутит в руках чашку, в которой был сок. «А ведь она совсем молодая девушка. И хочет казаться старше, но когда смеётся, она совсем девчонка».

Вздохнув, как будто читая мысли девочек, мадемуазель Кристина собирает записи и книги, улыбается на прощание и скрывается в коридоре. Стук её каблучков быстро затихает где-то вдали. Солнце прячется за облаками, и золотистый цвет столиков меняется на светло-коричневый.

— Ты видела, какие у неё печальные глаза? — вдруг спрашивает Джулия.

Ия поражена, потому что думает о том же самом.

 

Разборки в дортуаре

Ия просыпается в выходной и с недоумением смотрит на девочек, столпившихся в дортуаре у её кровати. Все ещё в ночных сорочках, босые, но уже расчёсанные и раскрасневшиеся от решительности. Во главе, само собой, Аннет, рядом её верные Инесса и Зулейка. По другую сторону кровати Джулия нервно комкает в руках краешек простынки.

— Вот что,— говорит Аннет,— так нельзя.

— Что нельзя? — ласково спрашивает Ия.

— Столько знать. Ты как будто не человек. Знаешь немецкий, французский, даже английский. Из латыни тоже всегда высокие отметки. Учителя тебя всегда ставят в пример, это досадно.

— Скажи, Аннет,— говорит Ия, подтянув к себе ноги и обняв коленки,— я разве это демонстрирую специально? Я разве тяну руку и всегда рвусь отвечать? Чаще всего я гляжу в окно и просто слушаю.

— Да ты даже географию знаешь, как будто везде была! И говоришь не как обычная девочка.

Что ж поделать, думает Ия, если я и в самом деле кое-где была.

Аннет сопит сердито, но понимает, что линия обвинения пока слабовата. Поэтому она бросает своей свите:

— У нас ещё есть другие занятия,— и они дружно уходят, стуча пятками по ссохшимся доскам пола.

— Ано… нихонго мо ханасэру ва, сиката га наи,— бормочет Ия, когда они скрываются за дверью.

— Это ведь по-японски? — робко спрашивает Джулия.— Ты говоришь, что ты ещё и японский знаешь, и что ж с того, да?

Ия заинтересованно смотрит на подругу.

— Просто я была там, в Японии, в Иокогаме…— объясняет Джулия.— Очень маленькая ещё, но что-то запомнила.

Ия целует её в лоб.

— Ты умница,— говорит она.— А девочек не бойся, я тебя им в обиду не дам.

Ия снова откидывается на подушку и под одеялом проводит ступнёй одной ноги по другой, чувствуя, как они устали от жёсткой обуви за все эти дни. Думает о массаже ног и неожиданно представляет большие ладони учителя немецкого.

— Есть хочу,— заключает она вполне последовательно.— Идём что-нибудь утащим с кухни? Эх, сейчас бы ленту инстаграма полистать.

— Что? — спрашивает Джулия растерянно.— Инста-кого? А так идём, конечно. Я знаю безопасные входы на кухню. Доверься мне.

 

Досужие развлечения

Разбойник Расмус раздобыл подзорную трубу на чердаке под одной из зелёных крыш и любуется сеансами живописи — а скорее не слишком одетой Клавдией, пока Роман вдумчиво запечатлевает её. Своими открытиями и наблюдениями Расмус даже поделился с Брусниллой, и девушка, чувствительная к красоте, тоже захотела взглянуть, поэтому рассвет они встречают вместе.

Старожил Элемирио наблюдает за Кристиной, учительницей французского. Кристина неуверенная в себе, очень милая, с выразительными скулами и ключицами, пугается учителя музыки, что живёт в другом крыле; ведёт себя как француженка, легкомысленно и невероятно элегантно, даже когда у неё на пальцах цветные кольца или на запястьях несерьёзные фенечки с колокольчиками; она то в костюме, но босиком, то в летнем условном сарафане, но в кроссовках, и за ней ухаживают почти все. Расмус окончательно спелся с Элемирио, они делятся друг с другом сплетнями о девушках и на всякий случай смешат всех.

Бруснилла оттаивает. Снова играет на фортепиано. Вечера с ней собирают всех немногочисленных постояльцев отеля, и Клавдия порой до пересохшего горла и до холодных рук любуется игрой меланхоличной девушки.

Антоний, по слухам, пишет новый эпохальный роман об инопланетной принцессе в бейсболке и кроссовках, в связи с чем просил раньше ужина его не будить. Художник Роман забрал все свои работы, и не свои тоже, и съехал, но к вечеру вернулся и развесил всё обратно. Все деликатно сделали вид, что так и было.

Густав сидит на кухне, медитативно наблюдает за хлопочущими Мартой и Майей — дел сейчас немного, и с Клавдией они вчетвером пьют кофе и уничтожают сладкие булочки с корицей и тимьяном; Клавдия забежала на минутку, всё проверить, но так и не выбежала обратно, потому что, внимательно исследовав круги под её глазами, кухонные феи усадили и включили кофеварку «Карина». Густав, менее всех занятый, рассказывает:

— Когда я родился, родители целый месяц не могли придумать мне имя. Пришла тётушка, воскликнула: как, целый месяц! А что, это идея, сказала маменька, пусть будет целый месяц, например, Август. Не Май или Март же,— официантки в этот момент хихикают.— Папенька на радостях излишне усердно дегустировал вишнёвую, а когда пошёл записывать меня, всё перепутал и вместо Август записал Густав.

— И правда, буквы одни и те же, какая разница,— улыбается Клавдия.

 

Сын пекаря

Две девушки бегут и наперегонки вдыхают аромат сдобных колечек с орешками и — в честь дождя — маслянистый запах берёзовых серёжек: эти серёжки везде, ажурные и отчаянно зелёные на ветвях, сочные и увядшие вперемешку, на земле, под ногами, сиреневые — когда на них наступаешь, они снова выдыхают свои ароматы, тревожащие грудь, на грани нежного; Ия сжимает ладонь Джулии, поскользнувшись на мокрой брусчатке, они смеются, крепче держатся друг за дружку и забегают в проулок, где неодобрительная тётушка с мопсом под мышкой вслед им поджимает губы, а импозантный мужчина с седыми бакенбардами и такой же седой крепкой тростью делает движение, словно хочет им что-то сказать, но Ия сверкает глазами, и в отдалении грохочет гром. На ботиночках блестящие брызги, чёлки мокрые, длинные платья отяжелевшие от влажного воздуха, путаются в коленях; тоненькая гувернантка у тусклого парадного, поминутно вскидывая красивые глаза к небу, пытается загнать домой двух детей в матросских костюмчиках, дети выражают недоумение; высоко, затерянные в облаках, каркают вороны, пытаясь выговорить какие-то слова, и капли дождя усеивают высокие трёхэтажные дома, оранжевые стены сменяются малиновыми, а серые сиреневыми, строгие окна смотрят со своими фикусами на весёлое безобразие погоды, и девушки со звоном колокольчика и порывом ветра влетают в булочную к Гансу, бесконечно пышному и увитому усами и бакенбардами, мучными и добродушными; получают булочки с джемом, свитые затейливо, ещё горячие, и с удовольствием, обжигаясь, уплетают их, запивая какао с шапочкой молока. По стеклу потоки дождя обгоняют друг друга, а фрау Грета, помощница Ганса вот уже тридцать лет, усаживает девушек за столик и приносит им сырные слоёные солёные палочки, мармелад и черничный чай, расспрашивает про учёбу, про сына, герра Питкуля, и втроём они по-девичьи сплетничают и смеются.

Герр Питкуль в мокром сюртуке заходит, сосредоточенно стряхивая зонт, вспыхивает, видя Ию, и девочка, стараясь не засмеяться, прячет глаза и с усердием принимается за ореховое колечко, а Джулия, прикрыв губы ладошкой, улыбается вместе с фрау Гретой, которая своим уютным передником смахивает крошки со столешницы; грохочет гром совсем безудержно, все подпрыгивают от неожиданности, звенит посуда, и чаепитие продолжается с новой силой, в ритм потоков дождя — сквозь стёкла сумрачно, но светильники масляно поблёскивают в глубине лавки.

 

Ещё одна учительница французского

— Привет,— говорит маленькая Корнелия, как всегда, картинно появляясь в дверях.— Меня зовут Корнелия, что не может не радовать.— Окончание фразы девочка подслушала у папы и теперь не может напробоваться: звучит очень солидно, как раз в её стиле.

— Привет,— с улыбкой отвечает Кристина.— А меня Кристина.— Она сидит в кремовых брюках и в тёмно-синей блузке — такое сегодня настроение; ноги ещё в пушистых тапочках, переплетены под стулом, а пиджак кремового цвета висит на плечиках рядом. Кристина мечтает о шляпе такого же цвета, желательно с широкими полями. В отеле вряд ли есть шляпная лавка, и это удручает девушку. Вероятно, стоит ещё поискать штиблеты, как у Майкла Джексона, но тогда возникает вопрос с подтяжками и перчатками. Как сложно быть девушкой.

— Какое богатство,— восхищённо говорит Корнелия, во все глаза глядя на косметику на столике перед Кристиной. Девушка последние десять минут решала непосильную задачу: рисовать на глазах стрелки или нет. Появление девочки, стремительной и существующей одновременно в разных частях комнаты, в целом решило вопрос.— Ты работаешь…— и в этот момент девочка замолкает. Её лингвистические способности дают сбой. Она знает слова «косметика» и «макияж», но не представляет, как образовать от них название профессии.

— …учительницей французского языка,— приходит ей на помощь девушка, окончательно сбивая Корнелию с толку.

— А как же всё вот это? — девочка обводит руками богатство, не в силах оторваться от него. Слишком много баночек, тюбиков и разноцветных коробочек. Где-то в сердце предчувствие, что это всё ей не достанется, и Корнелия чувствует себя несчастной.

— Ты права,— отвечает Кристина и безжалостно отодвигает богатство,— это всё совершенно лишнее.

— Правда? — в глазах девочки загорается надежда.

Кристина берёт тюбик с помадой персикового цвета и осторожно проводит ею по губам поражённой девочки; Корнелия смотрит на себя в зеркало с восхищением и тут же начинает чувствовать себя принцессой. Кристина дарит ей помаду. А потом, выбрав пару ярких флаконов и коробочек с цветами, тоже отдаёт девочке.

Корнелия счастлива, мысленно осыпает Кристину благодарностями, потому что губы заняты новыми ощущениями — помада с конфетным привкусом, и это удивляет, надо попробовать откусить кусочек, когда никто не увидит; занятыми руками она обнимает Кристину и убегает. Вопрос со стрелками полностью исчерпал себя.

— Кстати, совсем забыла спросить,— мордочка Корнелии снова появляется в дверях.— А как это — французский язык?

— Же не регрете рьен,— мгновение подумав, отвечает Кристина.

— Понятно,— кивает Корнелия,— спасибо!

И снова убегает, прикрыв локтём дверь.

 

Истории любви

«Мадемуазель Кристина приготовила лапшу с курицей. Девочки были безмерно удивлены, что она готовит сама (почему-то казалось, что у неё должен быть полный дом миленьких служанок в передничках; но мы сидели в тесной комнатке, и Аннет даже не колола иголкой меня в бок и не опрокинула свою тарелку на меня — так странно). Получилось вкусно, по какому-то восточному рецепту. Лапша пахла баней из-за трав с древесными ароматами. Я вспоминала, как прошлой зимой выбегала из натопленной бревенчатой бани голышом прямо на снег. Это был чистый, кристальный восторг от пяток до макушки. Холодно от снега не было — разгорячённая, мороза вообще не ощущала. Было ощущение, что тело способно взлететь к звёздам, а потом мягко опуститься на землю.

Кстати о звёздах. Таурус ведь так и не свозил меня в другую галактику.

Всё это гнусно и грустно: я почувствовала от Тауруса запах другой девушки. Не парфюма и не шампуня, хотя это тоже было бы показательно, а запах кожи — девушки старше его, лет двадцати семи, очень стройной и высокой, почти с него ростом. Было смешно и грустно наблюдать, как вытягивалось его лицо, когда я ему описала эту предполагаемую девушку, угадав даже с размером обуви и с тем, что она ходит быстро и любит шоколад... По запаху так многое можно сказать.

Подозреваю, Таурусу стало просто скучно. Что взять с девушки, отставшей на несколько веков? Наверняка мне тоже было бы не о чем разговаривать с каким-нибудь драгуном или уланом из восемнадцатого века. И я рисовала, ужасно много рисовала, и бумага становилась мокрая, конечно, от акварели.

Часы — это переключатели условий, то есть получается, что я не путешествую во времени, а оказываюсь в ситуации, где время уже ушло вперёд. Или ещё не пришло. Поэтому и могу встречать сама себя. Часы — лишь винтажно выглядящие приборы, как хипстерский фотоаппарат, который папа подарил мне на день рождения — все думали, что фотоаппарат плёночный. Это сложно, но краешком гипоталамуса я начала это понимать. Чем это отличается от путешествия во времени, я не знаю, но помалкиваю, чтобы не выглядеть неучем.

Всё это мне объяснил друг Тауруса, Альбин, смешной, но безумно умный. Он строгий, ему приходится верить. У него красивые музыкальные руки. Из-за этого у меня неприличные мысли. Стыдно.

Он меня даже покормил. Я сидела у него в комнате и ревела, когда распрощалась с Таурусом. Наплакавшись, спросила: ты же меня покормишь? Он приготовил что-то такое невообразимо вкусное, что я даже не поняла, из чего это всё было. Смущённо призналась, что вообще-то пошутила, но отказываться было глупо.

Альбин ушёл на работу, оставив меня у себя.

Я лежала на его диване, закинув ноги на высокую подушку, обнимала вовремя подвернувшуюся плюшевую корги. Глядела на пальцы своих ног силуэтом на фоне закатного окна, думала, как всё странно. Потом вскочила, стала бродить по тёплым комнатам, открывать двери внутрь самих себя. Комната одна, но их несколько, и я пока не поняла, как это объяснить. Я трогала книги, удивлялась, что спустя триста лет обычные бумажные книги тоже читают. А за окном был город, до обидного обычный и маленький, почти без людей. Если не смотреть за окно — никакой фантастики. Шум машин над мокрой дорогой. Вороны кричат. Вечерняя прохлада.

Таурус вообще-то обещал свозить меня на Марс, а лучше на Альдебаран, но свинтил куда-то с новой подружкой. Разочарование, фрустрация, депрессия, холодильник, утешение, ожирение. Я вспомнила про рубильник с надписью «Альдебаран», значит, и комната с таким названием где-то в отеле есть. Справлюсь без него, когда вернусь к себе.

У Альбина мне хорошо, и это неправильно.

Именно поэтому я завела будильник на четыреста лет назад. Ну и оказалась в этом пансионе, в саду на берегу озера.

Потому что кто мне мешает при желании вернуться в эту же минуту на этот же диван — с видом на закат и на мои прекрасные ноги? Директриса мешает и отсутствие будильника.

…Через два дня после того, как мы с девочками были в гостях у мадемуазель Кристины, об этом узнала директриса. Кто ей сказал, непонятно, потому что всем девочкам понравилось в гостях. С тех пор вместо Кристины французский язык у нас ведёт мсье Жак, скучный долговязый тип. Грамматики он даёт больше, слова учим как не в себя, но черничных губ Кристины это не заменит.

Столько серьёзных мыслей. Я чувствую себя ужасно старой, почти тридцатилетней».

 

Галерея

Небольшая галерея, где висят картины. Пахнет мелом, немного пылью и кожаным креслом. Когда никого нет, в предрассветном воздухе, Ия бродит в ночной рубашке, босая, и подолгу рассматривает барышень на полотнах. Усталых, грустных, с затаённой чувственностью, с нелюбовью рядом со взрослыми мужчинами. Ия проводит указательным пальцем по застывшим мазкам масляной краски, большим пальцем стирает пыль с потускневших рам. На одной из картин — азиатская девочка-подросток с робкой надеждой смотрит в высокое окошко, приподнявшись на цыпочки; на ней длинная простая рубаха, а волосы заплетены в две косички.

Это любимая картина. Даже сегодня, торопливо пробегая по галерее, Ия на мгновение замирает рядом с молоденькой невольницей, написанной в сангиновых тонах, в старой раме. Касается её пальцами и бежит дальше, неслышно, придерживая подол рубашки, а за углом, едва не вскрикнув, замирает и зажимает рот себе ладонью, наткнувшись на маленькое белое привидение. Привидение тоже старается не завизжать, зажав губы рукой.

— Джулия,— сердито шепчет Ия.— Ты меня до инфаркта доведёшь. Чего бродишь?

— А что такое инфаркт? — интересуется Джулия.

— Лучше не знать,— честно говорит Ия и поправляет ей волосы на висках. Девочка вся мокрая от духоты и волнения — её короткие волосы, спускаясь по шее, завиваются в колечки и блестят в лунном свете. Ия в который раз поражается, какая у Джулии тонкая шея, почти нереальная.

В руках у девочки огарок свечи и спички.

— Ты собралась на преступление со мной?

Девочка виновато признаётся, что сама хотела выкрасть будильник, пока все спят, и принести его подруге. Ия обнимает Джулию, ощущая, что и спина у девочки влажная. Все окна наглухо закрыты, а майская ночь масляниста и тяжела. В коридорах жарко и неясно потрескивают полы.

После четвёртого поворота — смутное бормотание, как сквозь подушку, и обширная спина директрисы. И ещё руки инспектора, жадно расстёгивающие ей воротничок блузки. Ия прикрывает ладонью глаза Джулии и увлекает её за собой по коридору. Джулия тихо смеётся:

— Да знаю я, что они собрались делать. У нас на корабле матросы с туземными девушками тоже обнимались и целовались, а потом… ну…— Она неожиданно краснеет.

— Ты совсем маленькая тогда была?

— И да, и нет… Сначала мне было восемь лет, потом тринадцать — когда уже одна обратно плыла…

— Ох.

Кабинет директрисы ещё дальше по коридору. Есть надежда, что хозяйка будет ещё долго занята у покоев, отведённых инспектору. Из спичечного коробка Джулия вынимает тусклый ключ, и Ия, до сей поры не думавшая о подготовке к преступлению, изумлена:

— Откуда ты его взяла?

— Знаешь, у матросов и не тому научишься…

Дверь подаётся легко. Входить в святилище самого страшного человека пансиона удивительно: мурашки от шеи до пяток, в пальцах покалывает от волнения. Ия одёргивает на Джулии рубашку — когда девочка присела на корточках, открывая замок, рубашка задралась до колен. Ия замечает чуть выше щиколотки у подруги какой-то рисунок, похожий на татуировку. Но решает спросить об этом потом. Стараясь не шуметь, они выдвигают ящики стола, перебирают бумаги. Но часов нигде нет. Если быть точнее, то часов множество, даже с кукушкой и кузнецами с медведем. Ни одни не ходят. Но среди них, конечно, не находится нужного будильника. Девочки в отчаянии чуть было не повалили вешалку со шляпами; рассыпали стопку табелей учениц, выкопали из земли зачахший кактус и вообще произвели много не слишком конструктивных действий.

Огарок свечи догорает. Джулия, сидя на полу, кончиком пальца собирает потёкший воск. Ия, обхватив колени, думает, что наверняка это горячо. Свеча совсем крошечная, но свет от неё такой, словно включили прожектор. Ковёр на полу тонкий и истёртый. Ия видит, как подруга поджимает пальцы на озябших ступнях, обнимает девочку за плечи и греет своим телом. Она знает, что её руки всегда горячие. Джулия, до сих пор не привыкшая к тому, что к ней могут проявлять какие-то эмоции, сначала вздрагивает, а потом расслабляется и прикрывает веки.

— Я не знаю, где они могут быть.

Она говорит подозрительно в нос. Ия задумчиво ерошит ей волосы, и Джулия улыбается. Огарок свечи с шипением догорает и гаснет, вспыхнув напоследок, но за окном уже серый воздух — скоро рассвет. В комнате всё голубое, как горы.

Джулия смотрит на Ию внимательно, как будто что-то хочет сказать. Но в коридоре раздаются шаги; Ия не успевает ничего подумать, как Джулия уже тащит её за руку к шкафу, заталкивает в него и закрывает за ней створки. И за доли секунды убирает огарок свечи, прячется в шкаф напротив, тихо притворяет дверцы, и мгновение спустя директриса входит, устало садится на стул у двери и тяжело вздыхает. Потом медленно встаёт, поправляет воротник и рукава, раскрывает окно и вдыхает свежий воздух. Ия, наоборот, старается не дышать. И уверена, что Джулия тоже. Её шкаф рядом с окном, и любой шорох директриса сразу услышит.

В горле першит — от волнения, от пыли, от запаха старых книг; щекочет в носу, и Ия испуганно думает, что чихнуть сейчас будет слишком неуместно. Она трёт пальцами переносицу, проводит кончиком языка по нёбу,— всё, как учили в детстве,— а потом с удовлетворением понимает, что чихать уже не хочется. В голую пятку врезалось что-то острое и деревянное, это ужасно неудобно, но пошевелиться смерти подобно. Вдруг свалится на голову вешалка? Чешется левая лопатка и одновременно правая щека, девушка героически терпит, сжимая зубы; пальцы ног свело от неудобного положения, а директриса всё бродит по кабинету. Раскрывает ящики, листает папки, словно ищет что-то; но в полумраке Ия видит её отстранённые глаза и даже румянец на щеках, что совсем удивительно.

— О! — говорит директриса и рывком распахивает дверцу шкафа, в котором спряталась Джулия.

Ия замирает, вдохнув в себя весь воздух, что был в шкафу, но даже его мало, пыльного и невкусного. Директриса шуршит очередными папками с бумагами. В шкафу нет Джулии, и это заставляет Ию вообще забыть о том, что нужно дышать. Через пару минут, захлопнув дверцы и пригасив светильники, директриса выходит, тяжело ступая, и запирает дверь снаружи на ключ.

Ия считает про себя — до десяти, потом до пятидесяти.

Спуская ноги, безбожно оцарапав щиколотки и запястья, она сползает вниз. Вощёные доски пола ужасно холодные. В шкафу было уютнее.

— Джулия.— Девушка произносит это хриплым голосом, словно во рту не было ни глотка воды сутки, если не больше.— Джу!

Она раскрывает дверцы шкафа напротив. В шкафу сидит Джулия, прислонившись к стенке. В маленьких ладошках её будильник — тот самый, злополучный, латунный, отстранённо сияющий, совсем небольшой, но тяжёлый. Джулия протягивает его подруге, и на лице у неё безмерная усталость. Потом она соскальзывает на пол; Ия замечает, что ноги у подруги совсем чёрные, словно та ходила по колено в мокрой пыли. Джулия угощает Ию сладкой вишней, словно утонувшей как-то в ликёре, и девушка машинально кладёт ягоды в рот.

— Знаешь. Он на самом деле работает,— говорит Джулия. Голос её сиплый; в неясном рассветном полумраке Ия находит графин с водой среди вороха бумаг на столе; Джулия пьёт жадными глотками.— Как надо работает. Слушай, она же меня не видела, да?

Ия молча мотает головой. И напряжённо ждёт продолжения.

— Сестрёнка у тебя чудо,— вдруг говорит Джулия.— Твои уже вернулись в гостиницу.— В глазах у девушки печаль.

— Сколько ты пробыла там?

— Несколько часов, просто сначала потерялась и бродила по болотам.— Джулия кивает на чумазые ноги.— Давай. Часы действуют, скорее заводи. Не забудь свою одежду, она вон на тех антресолях. Я помогу достать.

Ия поражённо смотрит на девушку. Джулия поджимает губы и отводит глаза. Глаза подозрительно блестят. Ия берёт её лицо в ладони и кончиками больших пальцев вытирает влагу, скопившуюся у девушки в уголках глаз.

— Скорее,— говорит Джулия бесцветным голосом и дёргает головой, высвобождаясь. Её плечи опущены, а ночная рубашка выглядит так, словно в ней гуляли по лесу не меньше недели. Пальцами девушка сжимает ткань на груди.— Давай, я залезу, я уже доставала твой костюм.

— Погоди! — Ия берёт её за руку.

— Чего ждать? Мы нашли часы. Сколько раз ты мне говорила, что хочешь вернуться.— Девушка вытягивает руку из ладоней Ии, ловко забирается на спинку софы и, опасно вытянувшись на цыпочках, достаёт из верхних ящиков мешок. В нём костюм Ии, собранный в плотный жгут, и пара тетрадок её дневников. И телефон, конечно, давно разрядившийся. На спинке софы остаются следы ног Джулии.

Ия думает, что хорошо бы сделать совместную фотографию напоследок. Но решает, что это неуместно, да и зарядить телефон негде. Джулия вдруг спохватывается, достаёт откуда-то из кармана небольшую фотографию, чудом не помявшуюся:

— Возьми. Я хотела себе оставить, но случайно стащила вторую, так что у меня две.

На фотографии все девочки на крыльце пансиона. Не разобрать, какая погода, снимок немного размытый. Ия и Джулия рядом, конечно — Джулия стоит вполоборота к подруге, взяв обеими ладонями её за руку.

Кивнув, медленно Ия распаковывает свой костюм, смотрит на него в зарождающемся свете дня. Без стеснения скидывает ночную рубашку, чувствуя голой спиной, как свеж воздух и как дует из щелей окна; надевает костюм и скрупулёзно застёгивает все пуговицы и молнии. Раскладывает тетрадки дневников по глубоким карманам, проводит пальцем по гладкому экрану телефона и тоже кладёт его в боковой карман. После свободной ночной рубашки в костюме жарко. Ноги, правда, босые, об обуви и не подумала, и пол всё такой же холодный; на коленках Ия замечает пятна, а на боку ткань немного потёрта. Она смотрит на Джулию — девушка, присев на подлокотник софы, безучастно смотрит в окно.

Ия подходит и садится на пол у её ног. Улыбается:

— Ты грязнуля.

— Я торопилась, неправильно завела, вот и бегала по лесу. Будильник был в шкафу, почти на виду, и если бы не директриса, я бы ещё раньше тебе отдала его. Она завалила его бумагами. У неё всегда такой беспорядок…

— Кстати, а как ты смогла воспользоваться будильником? Он же только для меня работает.

— Ты меня обнимала, на моей ночной рубашке был твой волос.

Скорбное личико Джулии не трогает даже слабый отголосок улыбки. Губы смешные, как у обиженного утёнка. Её шея в утреннем свете особенно тонкая и беззащитная — ворот ночной рубашки разошёлся. Ключицы такие хрупкие, что хочется провести по ним пальцем. Джулия сидит, запрокинув голову, чтобы слёзы не потекли по щекам. Она сцепила ладони, натянув рубашку, и Ия вдруг с удивлением думает, что у девушки не такая уж маленькая грудь. А она всегда считала Джулию подростком. Пальцы на перепачканных ногах девушки тонкие и длинные — «надо её в ванну отправить, грейпфрутовый гель, и ещё ароматная соль». Ия долго смотрит в пол, вздыхает и поднимается на ноги.

— Не прощаемся.

— Не надо,— сухо говорит Джулия, некрасиво морща лицо.— Снова на пару дней? А потом мне снова жить с этими всеми? — Она стягивает ленту с головы, и волосы рассыпаются по плечам — это очень красиво в нежных розовых лучах, отражающихся от зеркальных шкафов, от пресс-папье, от чернильницы и подсвечников, и поверх веснушек на лице Джулии, влажных и упрямых, россыпь пятнышек солнца.— Иди.

— Тогда прощаемся,— сердито говорит Ия. И заводит будильник.

Джулия, ни слова не говоря, вскакивает и сжимает её в объятиях, целует в щёки, сжимает её ладони в своих и, сжавшись в комочек, снова садится в уголок софы — плечи её снова худые, как у тринадцатилетней девчонки на солёном ветру.

— Иди. Ключи у меня есть от всего пансиона,— она достаёт связку ключей из складок рубашки.— Я не пропаду.

Ия заводит будильник; остаётся только отпустить пружину. Она лукаво улыбается.

— Джу.

— Отстань.

— Джу!

— Ну что тебе?

Ия, сжимая в одной руке часы, подходит к подруге и легонько щёлкает её по носу. Джулия изумлённо смотрит на неё, непроизвольно прикрывая ладонями нос; Ия берёт девушку за одну руку, а потом отпускает пружину.

Джулия зажмуривается, потому что утреннее солнце бьёт по глазам. Она смотрит на свои голые ноги, которых почти не видно в густой и тёплой траве, на ноги Ии в её невообразимом костюме небесного цвета, поднимает мокрые глаза, что-то хочет сказать, но не может.

Ия смотрит на неё с улыбкой.

— Ия! То есть… Ио, ты что…

Джулия запутывается в словах, поэтому Иоланда берёт за руку и ведёт за собой.

— Ты что, серьёзно думала, что я тебя там оставлю?

— Да… Нет! Так не бывает… Это что, правда? Эй!

Иоланда смеётся и бежит бегом к отелю — она знает, где задний вход, где в комнаты можно проникнуть незамеченной. Джулия, путаясь в ночной рубашке, торопливо бежит, стараясь не отставать и ни в коем случае не выпустить руки Иоланды из своей.

 

Печали и радости Густава

Густав грустит: Иоланда уехала, желание работать в связи с этим всё меньше и меньше, и он борется с дремотой на дубовом основательном стуле; и является ему видение, Густаву, вкушающему после смены положенный отдых и бокал пармского розового. Нежное, мимолётное, но вполне осязаемое: рядом за столом сидит Иоланда в длинной, до пяток, ночной рубахе, и уплетает маринованные вишенки, которые предполагались для торта.

Камердинер протирает глаза, глубоко вдыхает и понимает, что это совсем не Иоланда, а девушка, неуловима похожая на неё. На всякий случай Густав мысленно называет её Иоландой-2. Он молча и с удивлённым обожанием достаёт следующую банку, но Иоланда-2, светленькая и смешливая, говорит, что уже наелась: «давай чай пить». Густав послушно заваривает чай с дымными осенними ароматами, чтобы не упустить эти мгновения счастья и тихой безмятежности. Девушка, поджав босые ноги и смирно положив ладони на колени, улыбается чему-то, и сердце Густава выпрыгивает из груди от восхищения. Ноги девушки чумазые, но даже это вызывает у молодого человека необъяснимую нежность. Густав торопится достать из настенных шкафчиков ещё угощений, а потом уютные звуки исчезают, и он оборачивается. Девушки на стуле нет. И банка маринованной вишни наполовину пуста. Густав садится за стол, наливает себе чай и продолжает печалиться.

 

Галантерейный мастер

Ромуальд находит для Кристины шляпу кремового цвета. Кристина незамедлительно влюбляется в шляпу и всерьёз раздумывает, нужен ли костюм к этой безупречной шляпе? Запершись на случай вторжения Корнелии или, например, Густава, Кристина разоблачается и в одной шляпе кружится перед зеркалом; Ромуальд подобрал оттенок не только под цвет костюма, но и под цвет кожи, и лишь непослушные волосы, плещущиеся по плечам, разбавляют нежные оттенки; Кристина внезапно смущается, потому что окна невероятно большие и бесстыдно прозрачные, а деревья слишком тепло шумят в раскрытую балконную дверь.

Галантно проводив Кристину до её этажа, Ромуальд спускается к себе в коморку; у него гости — одна в жемчужно-голубом, но весьма перепачканном костюме его работы, вторая в одной безбрежной ночной рубахе до пят, миловидная, немного испуганная, с кудрявящимися светлыми локонами — обе неуловимо похожи; Иоланда обнимает его, как родного, и умоляет помочь, и Ромуальд как-то сразу понимает, что второй гостье тоже нужен удивительный костюм. В тёмно-синих тонах, решает он, это пойдёт ей больше; гостью и портного важно представляют друг другу, Ромуальд вежливо предлагает девушкам чая с сухарями (без изюма), а пока они угощаются и рассказывают ему последние новости конца девятнадцатого века, портной рассматривает повреждения на жемчужно-небесном творении, деликатно обходя Иоланду вокруг.

— Его нужно модернизировать. Снимай, починю.

Джулия испуганно смотрит на подругу: не будет же она раздеваться при мужчине? Впрочем, Иоланда нисколько не смущена. Девушка выкладывает из карманов дневник, будильник, два карандаша, блокнот для эскизов, конфеты, половинку бутерброда, телефон, две фотографии, камешки, цепочку, тени для век, бальзам для рук, крем для ног, пакетик кофе и пилочку для ногтей. Портной ошарашенно смотрит на гору вещей. Девушка сердито говорит ему отвернуться. Потом раздевается, всей кожей чувствуя, насколько она голая. Заворачивается в холст ткани цвета утреннего неба, пыльно-розового, и смирно сидит на краешке кровати, поджав ноги.

— Я всё.

Ромуальд трепетно берёт костюм и раскладывает его на верстаке. В его распоряжении не только зингеровская швейная машинка и сотня катушек с нитками. Джулия терпеливо, закутавшись в ночную рубашку, поглощает глазами неведомые приспособления, предназначения которых она даже представить не может.

Пока Ромуальд колдует с костюмом, Иоланда сначала скучает, рассматривает книги, потом рисует портного, со спины, за работой, и в профиль; потом Джулию, которая клюёт носом, смирно сидя на стуле; потом укладывается набок и дремлет. Тихо, как в классе, и пылинки беспокойно кружатся в солнечных лучах. Ромуальд, возникнув у кровати на границе сна и яви, показывает ей костюм. Он уже не жемчужно-голубой, а тёмно-красный — в голове появляется слово «ализариновый». Иоланда от неожиданности просыпается окончательно, и Ромуальд довольно смеётся и показывает её переключатель цветов для костюма — чёрный, серебристый, цвет спелой хурмы... Переключатель спрятан в рукаве, за изящной тонкой манжетой. Девушка насчитала семнадцать цветов и устала удивляться. Ромуальд показывает девушке наброски, где она смотрит в окно, дёргает за длинный рукав подругу, а потом мирно спит. Лёгкие, воздушные, наполненные скрытым движением. Иоланда улыбается и показывает ему свои наброски, где изображён сам Ромуальд. Портной предлагает выгодный обмен рисунками, а потом внезапно становится серьёзным и обращается к Джулии:

— Ну-с, барышня, давайте снимать мерки.

Бедная Джулия изо всех сил старается не дышать и не краснеть слишком отчаянно, когда Ромуальд деликатно измеряет окружность её груди, талии и бёдер, прижимает свободную ткань к бокам, сосредоточенно изучает её запястья, ключицы и щиколотки. Пунцовая, она садится рядом со смеющейся Иоландой и изо всех сил сжимает её ладонь. Иоланда легонько толкает её плечом и вполголоса говорит:

— Ты же говорила, что матросы многому тебя научили?

— Да, только они с меня не снимали мерки!

Через полтора часа тёмно-синий костюм готов, и Джулия тоже ревниво переключает оттенки и любуется игрой света и тени на переливчатой ткани.

 

Иоланда поражается Джулии

— Навигатор на телефоне виснет,— жалуется Джулия.— Процессор совсем слабенький. Я даже не могу понять, где мы находимся. Это совсем не похоже на то место, где был пансион.

— Навигатор,— уточняет Иоланда.— На телефоне. Это неожиданно. Процессор…

— Ну да.— Джулия пытается говорить небрежно, но голос выдаёт слабо скрываемые эмоции. Она уже примерила все самые короткие платья из гардероба подруги. Познакомилась с Клавдией, и та подарила новой постоялице чей-то давно забытый телефон. Джулия освоила камеру и от души пофотографировала: натюрморты из хлеба, вина и сыра, вид из окна на далёкие холмы и усталые деревья, каждый уголок отеля, свои голые ноги — с особым замиранием сердца, всё ещё не веря, что это не запрещено,— и приблудившегося кота у дверей кухни, на всякий случай страницы своего дневника и красиво засохшие цветы в гостиной для гостей. А потом она обнаружила выставку и несколько рисунков Иоланды.— И ещё я на тебя в инстаграме подписалась.

— Ты пользуешься инстаграмом,— стонет Иоланда.— Теперь я не смогу тайком выкладывать фотографии девочки, которой больше ста лет! Как ты до инстаграма-то добралась?

— Сможешь,— невозмутимо говорит Джулия.— Столетняя девочка совсем не возражает. У столетней девочки пока ещё только шестьдесят четыре подписчика, и лишняя огласка ей не помешает. Добралась исключительно методом удовлетворения низменных потребностей, а именно любопытства.

— Ты тщеславна,— замечает Иоланда.— Но в целом я горжусь тобой. Я-то родилась с телефоном в руках, мне было проще, а в твоё время вряд ли вообще телефоны были.

Джулия с достоинством поджимает губы, но отвечает:

— В моё время телефон уже лет двадцать как был. Вот только фотографировать в моё время на телефон нельзя было. А жаль. Но фотоаппарат просто не помещался в телефон, это объяснимо.

— А сейчас умещается,— безмятежно сообщает Иоланда,— целиком, и ещё немножко места остаётся.

— А если кто-то будет издеваться надо мной, то я ещё не придумала, что я с тобой сделаю,— и девушки смеются, проникают на кухню, а добрейшие Марта с Майей наделяют беглянок пирогом с ревенем и черничным компотом.

— А скажи, блог ты тоже завела? Уже готовишь мемуары для публикации?

— Блог — это прошлый век,— отмахивается Джулия.— Ну, так все говорят. Но вообще завела, конечно, а как ты догадалась?

— Интуиция,— объясняет Иоланда.— Сложно всё это?

— Сложнее всего отвыкать от «еров» и «ятей». Хорошо, что я не нашла «ять» на клавиатуре, да и вообще, никогда его не любила. Я скорее удивляюсь, как ты быстро научилась грамотно писать тогда, в пансионе.

— То есть ты сразу догадалась, что я из будущего?

— Не сразу… Дня через два. Девочки нашли твой дневник, но из них никто не обратил внимание, какую дату ты ставила карандашом под своими заметками. А я обратила.

 

Запутавшиеся во времени

Иоланда озадачена. Она была ужасно рада видеть Ариадну, бросилась обнимать её, но Ариадна, хоть тоже была рада девушке, оказалась немного удивлена, сказав, что ведь только пару часов назад виделись. Иоланда объяснила ей, что отсутствовала почти три месяца, просто вернулась почти в те же дни, из которых исчезла. Ариадна, угощая девушку свежим абхазским вином, поделилась своими сомнениями, потому что ещё одна Иоланда тоже где-то в отеле. В погребке с винами было холодно ногам, и они перебрались на крышу, где была тень от разросшихся дубов. Дубы в жаркую погоду пахли натопленной баней. Крыша — как лоскутное одеяло: терракотовая черепица соседствует с унылым серым шифером, листы раскалённого металла — с прогретым рубероидом. Иоланда с Ариадной выбирают деревянный настил, выглядящий как веранда с остатками парапета. Подставив голые ноги солнцу, девушки лежат в ажурной тени от листвы, и Иоланда всё больше и больше хмурится, несмотря на вино и вкусный хлеб с паприкой. В то время, пока её не было, она жила в отеле, пару раз ходила на прогулки с Ариадной, наконец-то стала общаться с Брусниллой, съела двухмесячный запас шоколада и подарила Клавдии несколько любовных романов, которые та читала с удовольствием.

— Она была то в костюме — как на тебе сейчас, только таком, серебристо-голубом, то вообще в коротких летних платьях. То в нежно-персиковом костюме, и это было самое удивительное.

— Почему? — любопытствует Иоланда.

— Пиджак был на голое тело.

Иоланда краснеет.

— Кто-то выдавал себя за тебя? — спрашивает Ариадна.

Иоланда вспоминает, как писала в списке желаний о костюме персикового цвета, и обдумывала, как лучше его носить. И задумчиво качает головой.

— Слушай.

В этом коротком слове Ариадна слышит такой заряд электричества, что понимает: если не отнесётся к девушке сейчас со всей внимательностью, то гроза, разряды небесные и молнии покажутся пустяками.

— Слушаю,— она мягко улыбается.

— А какая Иоланда для тебя настоящая? Я или та, другая? Или те, другие, не знаю…

Ариадна садится, поджимая ноги и обнимая колени. Это очень сложный вопрос. От этого прохладно, хотя ещё минуту назад свежий ветер был невыразимо приятным.

— Во-первых, неясно, как вообще могут существовать две Иоланды. Копии друг друга. И правда ли она Иоланда.— Ариадна совершенно ни в чём не уверена, но изо всех сил старается дать понять девушке, что настоящей она считает именно её. Это на самом деле недалеко от истины.

— Да правда, просто…

— Подожди. Не перебивай. Дослушай.

Иоланда покорно замолкает.

— Во-вторых, очень может быть, что все настоящие. Ты бессистемно то прыгаешь в прошлое на триста лет, то проваливаешься на сто лет назад.

— Больше даже…

— Тем более. Если сейчас тебя попросить посчитать, сколько тебе лет, ты не сможешь дать точного ответа. Ты можешь возвращаться на день-другой раньше того дня, из которого решила сбежать в будущее. Или в прошлое. Возвращаться из прошлого в своё недавнее прошлое, где есть ещё одна ты,— согласись, в этом есть что-то безысходное.

— Это немного пугает.— Голос у Иоланды дрожит. Она сидит насупленная, греет босые ступни ладонями. Маленькая букашка ползёт по ногтю её большого пальца, и девушка сбивает букашку точным щелчком. Ей тут же становится жалко бедное насекомое. Вино давно выветрилось из головы, и хлеб черствеет на покрывале у ног.

— Все эти путешествия очень затягивают…— задумчиво говорит Ариадна.— Возможно, в какой-то момент стоит остановиться. Я тебе уже говорила, что в какой-то момент ты столкнёшься с выбором.

Иоланда молча растягивается на покрывале и смотрит в небо сквозь ажурную листву. Тяжело вздыхает, поворачивается набок и, обняв колени Ариадны, шепчет:

— Я почти жалею, что во всё это ввязалась… Помоги мне?

 

Из блога девушки с русыми волосами

«Тёмные интерьеры прокуренных опиумом залов, щемящие сердце саксофонные импровизации, звон винных бокалов и редкие аплодисменты, переходящие в тишину иокогамской ночи... Сложно представить, но всё это было в моей жизни, когда мне было всего тринадцать лет. Недолго, месяца два, а потом был долгий путь кругом через Индию, Суэцкий канал и Турцию…

Тринадцать даже на Японских островах для меня стало несчастливым числом. С отцом я так больше и не увиделась, и меня селили в коморке на втором этаже, где двери не закрывались до конца — тамошним жителям чуждо понятие личного пространства. Я сплю, а больше порывисто дышу в полусне, дверь открывается, и заходит хозяин этих комнат, коротконогий плотный мужчина с ёжиком коротких волос; он свистяще шепчет что-то на окинавском диалекте, который я едва понимаю, и нюхает мои вещи. Я до того наивна, что боюсь, как бы он меня не съел, напав на мой след — за шифоньером, за грудами тряпок, за ширмой, я едва дышу, а потом, когда дверь снова хлопает, могу беззвучно плакать от страха до утра, пока верхние углы комнаты-сундука на окрашиваются розовым светом. Тогда мне становится спокойнее, и я ненадолго засыпаю. Это потом я узнала слово «фетишист» и до сих пор ещё путаю его со словом «фашист», потому что мне долгое время был чужд настоящий русский язык. Для девочки тринадцати лет такие откровения способны были превратить сердце в камень. Я боялась всего и всех, а одной ночью вместо коротконогого пришли двое с длинными ногами, с гортанной речью, и, едва дав накинуть что-то поверх ночной рубашки, отвезли в порт…»

 

Встреча

— Как ты думаешь, мы можем обняться?

— Я не знаю. Во всех фантастических фильмах говорят, что нельзя.

— Ну так ведь они фантастические. Верить им не стоит.

— Это точно. Значит, можем?

— …Да.

— Потрясающе. Всегда думала, каково это: обнимать такую потрясающую девушку, как я.

Иоланда смеётся. Обнимать саму себя — очень странное ощущение.

— Я тоже,— говорит Иоланда.— Спасибо, что разрешила.

— Теоретически мы могли бы даже не разговаривать.

— Меня сложно заткнуть.

— Меня тоже,— улыбается Иоланда.— Ты хороший собеседник.

— Взаимно,— вежливо отвечает Иоланда.— Правда, года через два-три станет скучно, когда знаешь, что и в какой момент ты собираешься сказать.

— И сделать.

— И съесть.

— Ты обжора.

— Вся в тебя,— отвечает Иоланда.

За обменом шутками, конечно, есть некоторая неловкость. Иоланда не может прямо смотреть в глаза той, что тоже зовут Иоланда, потому что чувствует щекотание в животе, как будто это ей глядят прямо в глаза. Поэтому она смотрит вниз, на привычно босые ноги, обращает внимание на то, что бесцветный лак хорошо было бы удалить и освежить, и досадует сама на себя. Жидкость для удаления лака тоже отобрала директриса, как и сам лак. Иоланда чувствует взгляд девушки и прячет ноги под себя, поудобнее садясь на кровати. Вторая Иоланда сидит на самом краешке. Несмотря на объятия, она не может преодолеть скованность.

Иоланда берёт её за руку и сильно сжимает ладонь, так, что кончики пальцев белеют. Приходится притворно нахмуриться и ущипнуть собеседницу свободной рукой за бок, за секретную точку, единственную, где щекотно. Иоланда смеётся и взъерошивает на ней чёлку; потом в дело идут подушки, летят перья, и через десять минут девушка уже лежит, удобно устроившись головой на коленях Иоланды, и та расчёсывает ей спутавшиеся волосы.

— Это сложно.

— Я понимаю. Но нужно же что-то решить.

— Слушай. А если так: например, ты сейчас с родителями, а я пока тут, потом незаметно меняемся и рассказываем друг дружке все новости?

— Имеет смысл. Ты гений. Вся в меня!

Ещё час назад Иоланда не понимала, как называть вторую Иоланду: на «ты», на «вы» или, может быть, на «я»? По имени, или это глупо? Она поделилась сомнениями, и обе рассмеялись; это немного разрядило наэлектризованную атмосферу.

Иоланда поднималась к себе на этаж, ударилась пальцами ноги о выступ на старых ступеньках и, тихо ругаясь, массировала ступню, стоя на одной ноге. Сверху весело сбегала девушка, и когда их взгляды встретились, тишина показалась очень густой и тяжёлой — обе могли бы не глядя описать друг друга в мельчайших деталях.

— Давай говорить на немецком.

— Даже если я буду начинать фразу на тех огрызках японского, которые знаю, а заканчивать на грузинском, ты всё равно поймёшь.

— Я буду опережать тебя. Спорим, ты ещё не начинала учить греческий?

— Ты уже проиграла. Вчера утром начала.

— Вот же чёрт. Кстати, я сто лет назад познакомилась с учительницей французского.

— Я тоже. Только вчера, и тут, в отеле. Её зовут Кристина.

— Да, Кристина. Высокая и очень стильная. Вкусно готовит.

— Не знаю, как она готовит, мы с ней вместе воровали булочки с утреннего стола и спасались бегством от учителя музыки. Невысокая и очень милая, хотя хочет казаться элегантной и стильной, но ей бы пошли шорты и рубашка.

— На голое тело?

— Ага.

— Кстати, зачем ты носила пиджак на голое тело?

— Кто меня выдал?

— Служба разведки.

— Мне кажется, ты сама была бы не против. С брюками с завышенной талией это потрясающе смотрелось.

— Конечно, не против. Дай примерить.

Иоланда вскакивает и бежит к шкафу.

— Если, конечно, твоя Джулия ещё не утащила костюм на примерку.

— Она такая же моя, как и твоя.

— Я пока с ней даже не знакома!

— Сто лет назад познакомилась, просто ты в это время спала или ела, как обычно.

— Не дождёшься ты костюма.

— Ну пожаааалуйста!

Иоланда смеётся и достаёт костюм. Дверца шкафа протяжно скрипит на высоких нотах.

— Поднимай дверку, когда открываешь, не будет скрипеть.

— Ой, я не знала. Держи.

— Отвернись, я переоденусь.

Иоланда закатывает глаза:

— Ну чего я там не видела, скажи? — Она садится с ногами на кровать и демонстративно не отводит глаз от Иоланды, которая почему-то ужасно смущается.

Девушка успевает застегнуть обе пуговицы на пиджаке, когда, деликатно постучавшись, заходит Джулия. Она несёт с собой целый пакет с сэндвичами, соками и салатом. Иоланду в костюме она целует в щёку. Потом ставит пакет на стол, подходит к Иоланде, что сидит на кровати, и протягивает руку. Она в космическом, производства Ромуальда, костюме глубокого сапфирового цвета, и делать книксен немного неловко.

— Привет,— говорит девушка.— Я Джулия. А ты Иоланда. Приятно познакомиться. Я принесла еды. Эти сэндвичи с яйцом очень вкусные. Угощайтесь.— Она немного нервничает.

— Погоди,— говорит Иоланда.— Как ты так сходу разобралась, кто из нас кто?

— Когда я вошла, ты застёгивала пиджак на последнюю пуговицу. Выглядит это так, словно ты его примеряешь. А она смотрела на тебя ревниво, потому что это её любимый персиковый костюм. Значит, она его уже носила. А ты ещё нет. Всё утро вы были в коротких платьях, ты в синем, а ты в бежевом в цветочек. Костюм всё расставил по местам. Кроме того, у тебя ноги чумазые, значит, ты ходила по крыше, очевидно, с Ариадной. А у тебя чистенькие. Ещё у тебя ссадина на запястье, это ещё из шкафа, который стоял у директрисы сто лет назад. А у тебя нет ссадины.— Джулия поправляет на носу воображаемые очки и гордо задирает маленький нос.— Элементарно.

_______________________

Страницы: 1 2 » Читать с начала