Скворцовая площадь — 19 августа 2017

Двухлетние каникулы

Было так тихо, что я слышала, как Земля со скрипом проворачивается вокруг своей оси. На подоконнике хлопнула крыльями бабочка и испуганно затихла.

Редактор кашлянул и продолжил высоким надтреснутым голосом:

— Если же вам захочется написать рассказ про то, что кто-то сидит в кафе и смотрит на дождь за окном, не делайте этого. Также по отдельности не пишите про дождь и про кафе. Это скука смертная, злобная, невыразительная. Это значит, вам не о чем писать. Прогуляйтесь, понаблюдайте за людьми, наберитесь впечатлений… Побольше деталей, но в меру. Не забывайте, что герои — это тоже люди. Они чувствуют запахи, слышат звуки, различают вкусы, у них может быть плохое настроение, они имеют вредные привычки и слабости, которые от всех скрывают. Они хотят пить, есть и… в общем, вы поняли.

Я бы поспорила по многим пунктам, но это потому что я вообще спорщица. Люди? Не всегда. Я вот себя человеком не очень-то считаю, это все знают. Вкусы я не различаю вообще, это врождённое. Кто-то считает, что это очень неудобно, а я даже не знаю, как может быть иначе. Я могу сжевать острый перец с задумчивым видом, или с аппетитом откусывать от лимона, или съесть не морщась пересолённый суп: в конце концов, есть же мне что-то надо. Но в этом моё большое преимущество. Все ходят во вредные забегаловки, чтобы набить животы тяжёлыми гамбургерами и сухой картошкой, потому что их вкусовые рецепторы капризничают и требуют много и вкусно есть, а вовсе не для того, чтобы насытиться. Насытиться можно чем-то более простым и лёгким. А я ем только тогда, когда проголодаюсь. Что довольно приятным образом сказывается на моей фигуре, потому что есть я хочу не так часто.

Мы с редактором в данный момент сидим в небольшом кафе, а на улице идёт проливной дождь. На дождь приятно смотреть. Буйная летняя зелень чуть пригасила свои цвета, а аромат мокрого асфальта чувствуется и внутри кафе. Немного даже тянет сыростью, но летом в этом есть своя прелесть. К тому же шелест струй по стеклу и грохот жестяных подоконников снаружи действуют умиротворяющим образом. Но я хочу дождаться, пока редактор соберётся домой, и остаться на часок-другой в кафе в одиночестве, а дождь этому немного мешает. Тут вполне можно написать следующий рассказ.

Последний месяц я работаю в молодёжном журнале и каждую неделю пишу рассказы на темы, которые придумывает редактор. Это немолодой лысоватый Геннадий в чуть старомодном костюме, обременённый неудачным браком, и всё свободное время он проводит на работе. Если стены редакции начинают давить на него, он выбирает одну из молоденьких сотрудниц и идёт кормить её в кафе и читать немного сварливые лекции. Я — сегодняшняя жертва. Впрочем, я сейчас несправедлива, и слово «жертва» звучит уж слишком драматично. Меня бесплатно покормили и дали много полезных советов. Не знаю, почему мы все так ворчим на редактора. Наверное, просто принято ругать начальство. Надо от этого избавляться.

Редактор иногда пыхтит на нас на чём свет стоит, но это для порядка. Никого он не обижает незаслуженно. Когда он водит молоденьких сотрудниц в кафе, никогда не позволяет себе лишнего. Это его представление об установлении доверительных отношений с подчинёнными. И ещё, скорее всего, это деликатная сублимация того, чего ему не хватает в семейной жизни — просто поесть и поговорить с молодой симпатичной девушкой. Желательно каждый раз с разной.

Опять я ворчу, пусть даже и мысленно. Но это потому, что редактор всё никак не доест свою жареную картошку с рыбой. Он ест всегда вдумчиво и неторопливо. Как я, но при этом, очевидно, ощущает вкусы. Я могу себе это представить чисто теоретически: мне много раз объясняли. Но, думаю, это как объяснять про путешествия во времени: всем понятно в теории, но почувствовать на себе сложновато.

И мне жарко. Я бы скинула жакет и осталась в легкомысленной футболке с цветным принтом, но под футболкой ничего нет (бюстгальтера, а не того, о чём вы подумали; то, о чём вы подумали, в полном порядке), и на такие подвиги перед редактором я не готова. Ногам тоже жарко, но с этим проще: я разулась и поставила ноги сверху на туфли, к сожалению, более тесные, чем красивые. Я бы с удовольствием сейчас прошлась босиком по мокрому асфальту, тем более, что дождь почти перестал и солнце уже выглянуло; но опять же, не на глазах у редактора: перед ним я изображаю правильную и послушную особу.

— Вас проводить, Мариэлла?

Какое у меня красивое имя. Я его придумала специально для работы в журнале.

Редактор, наконец, доел всё, до чего смог дотянуться, выпил кофе и промокнул губы салфеткой.

Я вежливо отказалась, объяснив, что поработаю прямо тут. Он кивнул, попрощался и, расплатившись за обоих, вышел. Минуты через три снова подошла официантка, я попросила принести большую чашку кофе и достала из сумочки тетрадь с черновиками.

— Капуччино, американо, ристретто, латте, варшавский?

Официантка, конечно, не знала о моей особенности, поэтому я сказала наугад:

— Варшавский.

Девушка кивнула и ушла, а я взглянула в окно. Редактора было ещё видно: он удалялся от кафе неторопливо, весь в своих мыслях.

Внезапно я почувствовала, что колени дрожат от того, что я держу ноги почти на весу — поставив на кончики пальцев. Это всё нервы и нетерпение. Я поставила ступни на прохладный пол, отодвинув туфли одной ногой в сторону, поправила юбку на коленях, забрала волосы на макушке в простой хвост и стала искать свои заметки к предстоящему рассказу. Писать приходилось по-русски даже в черновиках, чтобы никто ничего не начал подозревать. Но редактор хвалил мой язык, хоть и говорил о том, что иногда он суховат; значит, и он не заподозрил.

За час с копейками я управилась с планом, всеми персонажами и даже основными сюжетными поворотами; с удовлетворением закрыла тетрадь и спрятала её в сумочку. Остальное вечером — ближе к полуночи звуки стихают, я спокойно сижу и методично печатаю страницу за страницей. Часа за четыре обычно я заканчиваю всё, потому что до вечера делаю множество набросков или обдумываю детали. Рассказы требуются небольшие, всегда одного и того же размера, поэтому раз в неделю это не составляет труда. Ближе к утру я перечитываю написанное вслух для себя самой, правлю сомнительные места и отправляю готовую работу редактору. И с рассветом ложусь с чистой совестью спать. Больше мне постель делить в данный период не с кем.

Ещё я пишу письма в редакцию. Конечно, их приходится подписывать более обыкновенными именами. Девушки с именами Мариэль, Юлдаш, Арабелла, Юмико или Люциния вряд ли будут писать бумажные письма в журнал «Бездна страстей». За всех них отдуваюсь я одна, подписывая свои фантазии то Машей В., то Марьяной Р., то просто Леной Ш., то внезапно Ромой Ж. или Иваном Д. За это я тоже получаю деньги.

Я вздохнула, расплатилась, обула свои печальные туфли и вышла на улицу. Как всегда после дождя, когда светит летнее солнце, бывает немного душно от испарения влаги; я сняла жакет и перекинула его через сумочку.

По пути я решила купить продуктов, но вместо этого на автопилоте забрела в кафе, где работала в позапрошлом месяце за прилавком и готовила сэндвичи. К счастью, меня никто не узнал. Посетители предпочитали во время изготовления сэндвичей разглядывать мою грудь вне зависимости от того, было ли написано на приколотой бирке моё имя («Габриэлла») или нет. Это вызывало ревнивое возмущение моих коллег, молодых девушек, и я как-то слышала, как Татьяна в соседнем зале вполголоса, но эмоционально рассказывает о вопиющем безобразии нашему управляющему. Управляющий тоже вполголоса, но вполне философски ответил ей:

— Больше посетителей, больше продаж.

Татьяна фыркнула и пошла на склад за пачкой свежих перчаток. Они не могли знать, что я всё слышала. Я не могу чувствовать вкусы, но у меня очень острый слух и крайне чувствительное обоняние. Можно сказать, что вкусы я различаю по запаху. Благодаря этому я ещё ни разу не отравилась некачественными продуктами. Летом приходится непросто, когда слишком много потных людей и забитых мусорных баков вокруг; и летний дождь для меня — спасение, поэтому сейчас я могу дышать полной грудью. Но и оттенков приятных ароматов для меня гораздо больше: в дверях парфюмерного магазина, дыша вполголоса, я могу с закрытыми глазами определить, где «Живанши», а где «Нина Риччи». Слышу же я настолько подробно, что часто ношу звуконепроницаемые наушники и наслаждаюсь тихой музыкой. А подъезжающие машины и подозрительных прохожих чувствую заранее, по запаху.

После обеда с редактором ничего существенного есть не хотелось, зато в голове настолько явственно возник образ баночки солёных огурцов, что я развернулась на сто восемьдесят градусов, смело, в стиле Джексона, и побежала (насколько позволяли каблуки) в соседний супермаркет. Вожделенные огурцы занимали две полки подряд; я выбрала те, что в прозрачном рассоле без сомнительных трав, расплатилась и вышла на мокрую улицу, залитую солнцем. Нетерпение было настолько велико, что я зашла за ближайший дом, в тень; и, притопывая от нетерпения ногой, открыла не без усилий баночку и принялась за лакомство, облизывая рассол с пальцев и с аппетитом хрустя огурчиками на весь двор.

Именно в таком виде меня и застал Вячеслав.

Этот юноша всегда выглядит очень серьёзным. Он даже футболку с бейсболкой умеет носить так, словно сейчас будет диссертацию защищать. И движения его музыкальных рук всегда основательные, преподавательские. Он очень хороший человек. Мы очень романтично провели почти два месяца у него дома, на его даче, на безлюдных островах и на крышах торговых центров, где мы пили шоколад и любовались ночным городом; а потом я сбежала без объяснения причин, хотя причины, конечно, были, и немаленькие. Мне было очень стыдно, но деваться было некуда. Я сменила номер телефона, имя, жильё и всё остальное, кроме внешности. Тогда меня звали Стеллой.

Вячеслав горестно усмехнулся, на миг застыв, но сразу же пошёл дальше. Я проводила его с надкушенной половинкой огурца у рта, и выдохнула с облегчением. Аппетит пропал, и я выбросила почти пустую баночку в урну у дома.

Слух и обоняние такие у меня не с рождения. Я их выиграла в нарды у одного странного человека в шляпе — когда-нибудь я расскажу о нём. Не представляю, какие правила у этой игры, просто повезло. Мы с человеком в шляпе пьянствовали в баре по поводу победы бразильских футболистов над аргентинскими. Всегда удивляло, сколько эмоций вызывают ожесточённые попытки нескольких человек завладеть мячиком; но в этом случае попытки были не только ожесточённые, но почти танцевальные, а танцы я люблю.

Я дошла до дома и поднялась на второй этаж, где снимала квартиру.

Домик, собственно, и был двухэтажный: таких осталась всего пара кварталов в пригороде; широкие основательные балконы, дощатый пол, который приятно нагревает солнце к полудню; скрипящие ступени со съеденными уголками и пёстрые соседи, бесконечно занудливые и шумные. Но шумят они как птицы по утрам, слаженно и не грубо, так что привыкаешь и знаешь про них столько подробностей, сколько не знает их жена или бабушка: очень удобно шантажировать. Но самое приятное тут — свет из окна. Когда солнечно, свет мягко заливает комнату, путаясь в стеблях и листьях растений, которыми заполнены все широкие подоконники, и на полу мягкие джунгли из солнечных пятен и теней.

Деревянная дверь с трещиной была условной, не чета основательному замку в ней; я с трудом провернула ключ в замочной скважине и вошла домой. И наконец-то разулась — наслаждение пройтись по прохладным доскам пола после тесной обуви поймёт только девушка. Полмгновения подумав, я выкинула несчастные туфли за окошко. Тут же вспомнила, что больше обуви дома никакой нет, босиком сбегала во двор и забрала их — одна туфелька нашлась сразу, а вторая притаилась под сухим кустом малины. Я очень надеялась, что никто не заметил моего глупого поступка, но тут из квартиры на первом этаже вышел унылый и упитанный сосед Валентин Михайлович, в коротких брюках и вечной горчичной рубашке с рукавами, закатанными до локтей (насколько я знаю, из самых сложных его ежедневных дел были бутерброды со шпротами и чай в китайском чайничке). Он красноречиво посмотрел на мои босые ноги, уже основательно запылённые, скользнул взглядом по легкомысленной юбке в горошек и, обращаясь к моей груди, завёл очередной разговор о том, кто будет убираться в подъезде. В глаза Валентин Михайлович никогда не глядел, стеснялся. Я торопливо согласилась со всем, что он говорил и ещё собирался сказать, и улизнула к себе; вслед мне сосед сообщил:

— Вы бы дверь починили, она на честном слове у вас держится. Мало ли кто залезет. Хотите, я сына пришлю, помочь вам?

С улыбкой я кивнула ему — действительно, у меня дома компьютер, несколько десятков бесценных книг и чемодан, с которым бы я не рассталась ни за какие коврижки.

Я отворила дверь и застыла на пороге: в плетёном кресле посреди комнаты сидел мой давний знакомый, человек в шляпе. Он приоткрыл сонные глаза и произнёс:

— Хисашибури дэс.

Я растерянно поморгала, и он счёл своим долгом перевести и добавить:

— Давно не виделись. Присаживайтесь.

Не то чтобы я не понимала такого элементарного японского, просто появление человека в шляпе было уж очень неожиданным. Я аккуратно поставила туфли у порога, закрыла за собой дверь и присела на краешек кровати.

— Как вы меня нашли?

Человек в шляпе улыбнулся уголками губ. Но не глазами.

 

Год назад я была просто Дианой, чудесное имя для принцессы, актрисы и консультанта в книжном магазине, где я тогда работала. Находиться там было мучительно для меня.

Если идти от книжного не по проспекту, а забирать чуть левее, то город сразу превращается в предместье. Можно было бы сказать «в деревню», но «в предместье» звучит как-то по-французски. В предместье обитатели чуть менее интеллигентны, и несколько раз мне приходилось спасаться бегством — с моей любовью к очень лаконичной одежде причины всегда находились; хорошо, что я была в те два раза не на каблуках. С другой стороны, здесь всегда находилось столько красивых мест, булочных, кондитерских и книжных, что пренебрегать предместьем было бы неосмотрительно. Любая улица из предместья всё равно вела меня к книжному магазину.

Книги, я считаю, это самое трогательное изобретение человечества. Делая вид, что как будто я на самом деле консультант, я ходила по магазину и любовалась сокровищами. Я выравнивала корешки, выставляла книги в приятных для глаза цветовых последовательностях, я подолгу задерживала в ладонях любимчиков, и если кто-то смел касаться их, я никогда не прощала измены. Трогали мои книжки пальцами, дурацкая привычка, а я ревновала, словно эти книги уже мои. Я скупала понравившиеся книги пачками, читала их в невообразимых позах в кафе, парке, на улице и дома, подумывала о Камасутре букиниста. Под конец стащила несколько самых лучших и уволилась; точнее, сбежала под покровом вечера.

Меня сопровождали дождь и сильный ветер: я придерживала одной рукой зелёную юбку, а второй — раздувшуюся от книг сумку; дождь распоясался совершенно, и я заскочила в первое же кафе — оказалось, бар, и я заказала лёгкое белое вино и горячий чай, подумав, что завершение торговой карьеры стоит немного отпраздновать; а по соседству сидел человек в тёмном, в шляпе — не снимал и в помещении, где уже было душно от дождя и дыхания; он смотрел на полупустой бокал с французским ароматным ромом… Аргентина и Бразилия умещались в большом телевизоре над стойкой, неистовые болельщики и крошечные фигурки на поле; через полчаса мне казалось, что мир на ощупь слишком лёгкий, а человек в шляпе рассказывал своим приятным голосом — особенно доводящим до дрожи в нижних регистрах — бесконечные истории из глубины веков, памяти, снов и космических фантазий. Я отведала его ром, он рассказал мне всё о винах в Португалии, словно бывал там каждые выходные; он уверял, что чаще.

К человеку в шляпе подошёл барный кот, вальяжный и толстый — имя ему Гуляш, как сказали завсегдатаи,— понюхал край штанины, взвился на дыбы и упал на бок, моргнул неуверенно, запрядал ушами и унёсся боком на гигантской скорости; все смеялись, а человек в шляпе задумался.

Когда краски мира стали слишком акварельными и поплыли перед глазами, я услышала предложение сыграть в нарды — разумеется, выиграла, хотя секунду назад не знала, что за нарды и с чем их едят; просто всегда везёт в любые игры, я не виновата, поэтому даже правила не тружусь узнать. «Что бы вам предложить в качестве выигрыша?» Я улыбалась, проводя непослушными пальцами по кончику носа, который некстати зачесался — хотя выпили уже немало,— и неуверенно заправляя волосы за уши.

Вино растекалось по телу и доставало до кончиков пальцев ног, ноги приятно немели, и я поставила ступни на туфли сверху, и рукам было горячо, и бар раскрашивался в тёмные акварели, залитые окна и негромкие голоса.

И в какой-то момент я поняла, что оказалась в космосе. Где-то посреди Плеяд, синих и прекрасных в своей безжизненности, подавляющих своей бесконечностью. Я видела их ближе, чем кто-либо, я знаю… Сияние было нестерпимо великолепным, холод охватил меня настолько, что я залпом выпила остатки французского рома, и тишина во мне была такой бесконечной, что я слышала все голоса Вселенной, зажав уши ладонями. Солнце внутри меня разгоралось, сжигая холод, память и опьянение, и меня окатила волна запахов — мне в кровь и в надбровные дуги пробрались мельчайшие оттенки ароматов всех напитков, что стояли на столах и поблёскивали за спиной бармена; я чувствовала все дешёвые и дорогие дезодоранты, спреи, шампуни и все удушливые запахи одежды людей, что окружали меня, смрад прекрасных ароматов смешался в клубок и пробрался в мою голову, стремительно разворачивая щупальца… Я выскочила на воздух и пыталась отдышаться — сверху лил дождь, я вдыхала его, мутный и пахнущий далёкими реками, пока всё в душе не очистилось от тяжёлых запахов людей и вещей, и очнулась я только тогда, когда почувствовала, что стою босиком прямо в холодной луже, ноги покрылись мурашками, а зубы стучат вполне ритмично. Горячие руки коснулись моих плеч — он произнёс:

— Хорошо, что вы вышли подышать. Я не думал, что вы окажетесь так восприимчивы. Вы умница, что вышли на улицу, иначе пришлось бы тяжелее. Вы очень необычная.

Через полчаса, за горячим чаем, он сказал мне:

— Диана, научитесь зажмуривать свои чувства. Приглушать звуки и запахи. Иначе мои подарки быстро погубят вас.

— Подарки? — Я не очень быстро соображала в тот момент.

— Да. Вы мне понравились, и я решил сделать вам что-то приятное. Увидел, как вы наслаждаетесь ароматом французского рома, и сделал так, чтобы вы чувствовали всё. Всё не получилось. Я наткнулся на какое-то противодействие, из-за этого усилились только слух и обоняние.

Внезапно горячий чай подействовал, и в мозгах у меня прояснилось. Я спросила:

— Вы кто? Вы — тот, кого здесь называют…

Я не договорила, потому что он вдруг прижал ладонь к моим губам, и я возмущённо отпрянула.

Он улыбнулся. Уголками губ, но не глазами. Потом мягко сказал:

— Не говорите этого слова. Если скажете, всё станет слишком просто и объяснимо. И, конечно, неправильно.

 

На следующий день я долго отсыпалась. Бывает, что спишь и не можешь проснуться. Под тёплым покрывалом тело было влажным, очень просилось в душ, но подняться я не могла. Такого в той моей, прежней жизни, откуда я родом, я не припоминала. Такая особенность появилась тут.

Рывком сбросив покрывало, я села на постели и потёрла пальцами виски. И снова упала на подушку. Дождь, бесконечный дождь. Казалось, влага проникает сквозь стёкла и пропитывает воздух. Я завернулась в одеяло, как шаурма, и нырнула глубже под подушку. Лаваш из одеяла не позволял запахам окутывать меня слишком плотным облаком.

Сверху раздался грохот, но я уже научилась не вздрагивать каждый раз. Это всё коты. Те, кто говорит о кошачьей грации, не знает о бегемотах, которые притворяются котами и обитают на крыше, прямо над моей комнатой. Посреди ночи табун котов срывается с места, грохочет подковами по жестяной крыше и летит куда-то к луне, пока я ошарашенно пытаюсь заснуть обратно.

Сделав волевое усилие, я развернула одеяло, голышом прошествовала на кухню и выпила ледяной воды. Стало не то чтобы лучше, но холоднее, и я обречённо пошла в душ. В голове дули сквозняки.

Пора искать новую квартиру, подумала я, и это не было связано с котами.

 

— Как вы меня нашли? — повторила я, не дождавшись ответа. Мельком я подумала, что не вытерла ноги после пыльного двора, и теперь нужно будет помыть пол от моих следов. На человеке, что сидел напротив меня, были до блеска начищенные туфли-оксфорды, и они, похоже, не оставляли следов, словно он парил в миллиметре от пола.

Человек в шляпе — я до сих пор не знала, как его зовут,— вместо ответа вежливо осведомился, не хочу ли я принять душ. Душевая кабинка в углу комнаты была почти прозрачной.

— Я терпеть не могу, когда я задаю вопрос, а его игнорируют! — взорвалась я. Мне бы хотелось думать, что это прозвучало сердито, хотя, скорее всего, прозвучало это просто жалобно.

— А я обязан отвечать на все вопросы, которые мне задают? — резонно удивился гость.

— Как минимум, вы обязаны реагировать. Этого требуют правила этикета,— назидательно ответила я.

— Кто составил эти правила? — поинтересовался он.

— Они формировались веками. И будьте добры, соблюдайте их, даже если изображаете из себя загадочную личность.

— Я ничего не изображаю,— насупился он.— И мне лучше знать, что я могу, а что нет. В конце концов, кто создал этот мир? Так-то.— Он замолчал, и я тоже долгое время не могла вымолвить ни слова.

— И всё равно. Почему не проявить элементарную вежливость?

— Кто бы говорил,— парировал он.— Вы знаете, чего мне стоило вас найти? В тот раз вы просто пропали. Это вы считаете вежливым?

Да, в тот раз я пошла в дамскую комнату, а на выходе из неё свернула направо, а не налево, потому что внезапно решила, что обойдусь без провожатого. Шла долго по мокрым и тёмным улицам, дома в горячей ванне чуть не уснула, а потом выбралась, добрела до постели и отключилась, едва тело коснулось простыни.

— И вообще,— продолжил человек в шляпе.— Не думайте, что у меня нет никаких забот. Меня вот выселить обещают, работники управляющей компании звонят и передают жалобы соседей, якобы пахнет серой, что-то грохочет и тянет могильными запахами. Не знаю уж, за кого они меня там принимают.

— Извините, что не предложила вам чаю,— помолчав, сказала я, впрочем, не делая никаких попыток организовать чаепитие.— Но вы появились очень неожиданно.

— Да, собственно, чтобы вы просто не забывали про меня,— ответил он.

Я нахмурилась:

— В каком это смысле?

Он чуть приподнял шляпу одной рукой над головой в знак прощания и молча пошёл к двери. У самого выхода остановился и произнёс тихо:

— Вообще просто повидаться хотел. Так и не скажете, откуда вы?

— Аист принёс, а откуда, не сказал.

Он кивнул и вышел, притворив за собой дверь.

Секунду помедлив, я двинулась было за ним, но, передумав, на цыпочках подбежала к окну — иначе все соседи услышат, как пятки стучат по полу,— но человек в шляпе так и не вышел во двор. Наверное, через чёрный ход ушёл. Правда, его шаги вниз по лестнице я слышала отчётливо…

За спиной скрипнуло, я испуганно обернулась, но это всего лишь подруга вылезла из шкафа, держа свои вечные красные босоножки в руках; в пышной шевелюре её запуталась моя блузка.

— Мэгги Маратовна, скажи на милость, как ты там оказалась?

— Ну, решила сделать тебе приятный сюрприз,— невозмутимо ответила Мэгги, освобождая блузку от плена своих волос.

— Безумная армянская женщина.

— А то.

Мэгги — невысокая чернявая девушка, очень подвижная, любопытная и ревнивая до неприличия.

— Давно ты там сидишь?

— Ну, просто не хотела вылезать, пока этот странный тип у тебя сидел.

— Вот что значит чётко ответить на поставленный вопрос,— улыбнулась я.— А этот странный тип как в комнату пробрался?

— А ты дверь не заперла, чудо в перьях. Ты же за туфлями побежала.

— Да, точно… — Я ушла в ванну, ополоснула пыльные ноги, а потом достала швабру, набрала в ведро воды и протёрла полы.— Не знаю, что с этой дверью делать. Совсем хлипкая.

— Папа сказал, у тебя тут дверь на честном слове держится,— сказал Витька-липучка, заглядывая в комнату. Общежитие, ей-богу.— Я, как послушный сын, уже и инструменты с собой принёс.

Отказываться было глупо, тем более что проблема была актуальной и животрепещущей. За час ловкий Витька заменил дверные петли, обшил металлическими пластинами древние деревянные панели по периметру и даже вкрутил новый дверной глазок вместо старого, с треснувшим стеклом.

— Это я к тебе теперь без спросу не влезу,— печально проговорила Мэгги театральным громким шёпотом.

— Да, такой ритуал, каждый раз выбирать новый путь, чтобы пробраться ко мне,— улыбнулась я.

— Ритуалы — бессмысленная вещь,— заявила девушка запальчиво,— трата времени и вообще средневековье.

— Ритуалы не так уж бесполезны,— сказал вдруг Витька.— Например, когда у меня в жизни случается что-то печальное, я надеваю старый синий браслет на левую руку и ношу его ровно пять дней. Почему пять — не знаю, так придумал. В голове больше мыслей о том, чтобы не забыть, когда снимать браслет, чем о том печальном событии. Иногда за эти пять дней случается что-то ещё, и начинается новый отсчёт по сложной формуле, чтобы не просто складывать первые и вторые пять дней, а в зависимости от разных факторов прибавлять или убавлять день-другой.

Мэгги, красиво приоткрыв губы, заворожённо слушала его.

Я тоже одобрительно высказалась.

Витька усмехнулся. Он навёл последний лоск, после чего я напоила его чаем с конфетами и выпроводила, сказав на прощание «большое нечеловеческое спасибо».

— Это всё? — разочарованно протянул Витька. Он наведывался при любом удобном случае, и ему нельзя было оставлять ни малейшего шанса.

— Всё,— твёрдо сказала я, и он удалился, что-то ворча про красивых, вечно неблагодарных.

Мэгги, напившись чаю, тоже улизнула, а я подумала, что на самом деле неплохо бы принять душ. В углу комнаты за прозрачной плёнкой: в ванной комнате не было ванны и тем более душа.

Я задумчиво разделась, сложила всю одежду на стул и присела на краешек кровати, положив розовое полотенце на колени. Визиты мне эти совсем не нравились.

Вечерело, и тени в комнате стали более густыми. Я почувствовала, что совсем замёрзла раздетая, и всё-таки забралась под условно горячий душ.

В душе я внезапно вспомнила, что мне ещё предстоит закончить рассказ. Время не ждёт, я едва вытерлась маленьким розовым полотенцем и села за стол, скрестив ноги и набросив на плечи рубашку.

Какой-то час — и всё было готово. Темнело, я пошла прогуляться и накупила съестного, хотя есть совсем не хотелось; вернулась к себе, перечитала написанное и сильно расстроилась: ничего не нравилось.

Это финал, подумала я. Первый раз такое, что мне не нравится вообще ничего…

Я достала заветную бутылку с абхазским вином. Приберегла её на крайний случай, и вот, судя по всему, крайний случай наступил. Разумеется, дело сразу пошло на лад, и я, чтобы не сомневаться, уже через полчаса отправила готовый рассказ редактору. Работалось отлично и вкусно. Не думала, что вино так бодрит. Красноватые блики от бокала ложились на страницы раскрытых книг и тетрадей, волновались и заставляли мысли течь необычно.

Ложиться спать на рассвете так же прекрасно, как есть оливки: кому-то нравится, кто-то терпеть не может. Для меня это самое приятное время: я уже встречаю новый день и запахи пекущегося хлеба, но при этом даю себе отдохнуть.

Я со спокойной душой легла спать.

Среди ночи тихий голос спросил, что я хочу на завтрак. Я сквозь сон ответила, что мне всё равно, а потом вскочила, прикрывшись тонким покрывалом — привычка спать голышом всегда соперничала с врождённой стыдливостью. Соседи через квартиру мирно переговаривались и планировали своё утро. У меня проснулся зверский аппетит, и я уничтожила всё, что купила в круглосуточном магазине. После чего снова начала засыпать; тело и голова расслаблялись ровно пять минут.

Потому что со всей отчётливостью я вспомнила, что Мэгги…

Я резко села на постели и завернулась в рубашку, очень кстати лежавшую рядом на полу.

Мэгги я вчера вечером посадила на рейсовый автобус до столицы, и она никак не могла быть сегодня в городе. Я растерянно глядела в окно и думала, почему я не подумала об этом днём, пока Мэгги пила у меня чай.

Ещё через полчаса вещи были упакованы.

Мельком я подумала, что ужасные туфли перестали быть такими ужасными. Когда я ходила в магазин, я совершенно не чувствовала, что они жмут. Это человек в шляпе мимоходом постарался? Если объективно, то не такой уж он и плохой. Но я буду чувствовать себя очень беспокойно, пока буду знать, что он следит за мной.

Перебирая одежду, в шкафу в задней стенке я обнаружила наспех заделанную огромную дыру. Оторвала доску, увидела выход в коридор. Откуда взялась Мэгги в комнате — как-то всё это беспокойно было. Но не могла же она залезть и сразу же за собой приколотить доску? Не понимаю… Мысли вразброд.

Тихо-тихо спускалась я по взвизгивающей старой деревянной лестнице — босиком, туфли в руке, чемодан с самым сокровенным в другой; мурашки по коже каждый раз от звуков просыпающихся машин и собак на улице, скрипа дверей где-то в параллельных мирах и от прерывистого сопения всех спящих. Последний раз в жизни я спускаюсь по этой лестнице.

Дверь была заперта. Закономерно, но неожиданно — снаружи; я, не задумываясь, спускаюсь под лестницей в подпол и иду к небольшому окошку. Я пролезаю в него без труда, чемодан с трудом. Ноги исцарапаны, но такси уже ждёт, и некогда.

Я назвала адрес первого мини-отеля, о котором прочитала, собирая вещи. И через двадцать минут таксист уже остановил машину на другой окраине города, я расплатилась и вошла в трёхэтажное здание. Администраторша, пытающаяся казаться не сонной; ключи, второй этаж; растянуться на кровати. Я включаю музыку на телефоне. Мысли собрались у бровей и тяготят; я встаю, со вздохом обуваюсь и тихо спускаюсь на первый этаж.

Разумеется, человек в шляпе сидит там, на стуле, в безобразно тусклом свете. Недалеко от стойки девушки-администратора, которая всё-таки уснула. Человек в шляпе читает газету вполголоса, шевеля губами, и я слышу — или по запаху понимаю, что она старая, восемьдесят шестого года, и на абхазском языке; я сглатываю, и этот звук слишком громкий — человек в шляпе вскинул глаза и выругался по-древнегречески. И тускло улыбнулся мне одними губами.

Я попятилась, чуть не врезалась в ручку двери спиной — услышала её вибрации в последний момент, помчалась по коридору, и каблук у туфли наконец отломался. Эти туфли были обречены с самого начала. Я с каким-то даже удовольствием сбросила их и побежала ещё быстрее, наступила на какую-то ядовитую складку на половике и зашипела от боли; украла первые попавшиеся кроссовки у двери, нацепила их — девочка шестнадцати лет, а размер ноги у меня такой же, как у неё, куплю ей потом новые… Почти новые, и бежать в них — словно лететь в ночи, сквозь влажный туман запоздалых облаков, наполнять грудь воздухом — я успела забрать вещи в номере и уже бежала по улице. Отдышалась и перешла на шаг.

Когда на улице туман, всегда пахнет кострами. Это странная закономерность, но грустно-приятная, тургеневская. Я шла вдоль улицы деревянных домов и с удовольствием вдыхала аромат далёких костров. Потом миновала небольшую ночную палатку «Мир шашлыка», и туман тут же рассеялся. И запах костра, разумеется, тоже, и весь нежный флёр, и прочая абрикосовая пыльца. Жаровня в шашлычной слишком сильно дымила. Аптечный запах ворвался в мою жизнь ровно через пятьдесят метров, я ускорила шаг, и в очередном проулке Мэгги схватила меня за руку, я забыла дышать от неожиданности, а девушка потащила меня дальше, к себе — куда угодно, лишь бы не куда обычно.

Никогда ещё так никто не заботился обо мне.

Я полчаса приходила в себя при помощи горячего красного вина, объятий и холодной жареной курицы. И небольшого количества слёз, хотя, казалось бы, что тут страшного. Фоном мне включили корейский музыкальный сериал, и я постепенно чуть оттаяла.

Мэгги — разумеется, Маргарита, но не дай боже вы назовёте её Ритой, укусит; очень стройная, грациозная и яркая девушка, маленькая разбойница из «Снежной королевы», импульсивная до сломанных подлокотников у кресел, хранитель диковинных вин и кладезь неожиданных тем для разговора.

— Не люблю английский язык,— заявила Мэгги.— Там все названия и имена звучат так, словно их придумывали снобы: Хэмпстед, Уэнтуорт, Хэпберн, Хэвишем,— ну что это такое? Невозможно произнести; а когда произносишь, лицо надо делать серьёзным, как у лорда с бакенбардами, иначе как будто хурму ешь; а рот надо ещё так раскрывать, как будто у тебя есть запасной, и губы так складывать, презрительно.

— Какое у тебя тонкое лингвистическое чутьё.

— Это потому что я армянка. Это у меня в крови.

— Эритроциты у тебя в крови,— сообщила я ей,— а лингвистика и национальное самосознание витали в воздухе, когда ты родилась.

— Это точно,— рассмеялась Мэгги и процитировала любимое: — «После распада единого большого языка красота возникла: язык грека — нежный, римлянина — резкий, гунна — угрожающий, сирийца — молящий, перса — роскошный, алана — цветистый, гота — насмешливый, египтянина — словно доносящийся из скрытного и темного места, индуса — стрекочущий, а армянина — вкусный и могущий все языки в себя вобрать. И как цвет другим цветом проясняется, и лицо — лицом, и рост — ростом, и искусство — искусством, и дело — делом, так и язык языком красив». Егише, «Толкование творения», пятый век.

— Ломоносов что-то подобное про русский язык писал.

— А вот и не подерёмся. Тем более, русский язык для тебя не родной.

Я улыбнулась и протянула ей пустой бокал. Мэгги прищурилась, оценивая моё состояние, но наполнила бокал снова. Я по запаху почувствовала, что совсем лёгким вином.

После переживаний приятно войти в тёплую прогретую ванную, где пахнет шампунями и гелями для душа; некоторое время я наслаждалась этим ощущением, потом неторопливо разделась и забралась под горячий душ.

— Иногда приятно, завернувшись в чью-то очень большую старую куртку, сидеть и слушать песни ветра, от которого закладывает уши — бесконечного, опрокидывающего — спрятавшись за холмом или каким-то строением,— неторопливо и лирично повествовала Мэгги, сидя в ванной на полу. Сесть с удобством на унитаз ей не позволила гордость, поэтому она в своём узком платье всё пыталась принять красивую позу на тёплом кафеле, а я из-за занавески брызгала в неё водой.

— Какие предметы были в школе на твоей планете? — спросила Мэгги.

— Похолодание, Языки будущего, Скоростная кулинария, Необычные вещи, Самооборона во сне…— Я прикусила язык. Но было уже поздно.— Это из последних предметов.

— И по всем «отлично»?

— Ну да, причём заранее, ещё до того, как нам их читали.

— Мне это сложно понять,— призналась Мэгги.— И предметы… У нас таких нет.

— Чему же вас тогда в школе учат? — я сделала вид, что удивилась

— Математика, родной язык, литература, физика, химия, биология, география, например.

— Вроде бы полезно. Но мне кажется, это слишком абстрактно. У вас никто не спрашивает в школе: «и зачем мне эта химия?», или «как мне эта математика может пригодиться?», или что-то подобное?

Мэгги задумчиво насупилась:

— Мне кажется, это едва ли не самые популярные вопросы.

Я засмеялась, выключила воду и, завернувшись в полотенце, выбралась из ванны на тёплый пол.

— Пойдём на балкон.

— Идём,— согласилась Мэгги.

На стене персикового цвета сидит бледно-зелёное насекомое с прозрачными крылышками. Если бы я лучше относилась к насекомым, то я бы нашла это сочетание красивым. Но сейчас я выскальзываю на балкон, а за мной вприпрыжку бежит Мэгги. Её любовь к насекомым тоже осталась где-то в детстве.

Девушка достаёт дамские сигареты с цветочным ароматом и неторопливо закуривает. Я, завернувшись в полотенце и поставив одну ногу на другую, любуюсь ею на фоне огней ночного города. Пятиэтажный дом напротив освещён так, словно уже светает, если смотреть на него боковым зрением. Не боковое поглощено Мэгги. Всё, что бы она ни делала, элегантно настолько, словно она робот; правда, очень совершенный и сделанный с любовью.

Балкон был пыльный, как и все балконы в этом городе, но моя подруга выглядела элегантно и здесь, босиком и в полурасстёгнутом на спине узком платье; я тайком смотрела на полоску смуглой кожи между лопатками — вьющиеся чёрные волосы легли застывшей волной на одном плече, трогательно обнажая плечи и хрупкие позвонки на шее. В ночном воздухе её тонкая фигурка смотрелась как на афише фантастического фильма про прекрасную инопланетянку.

Допив бутылку португальского вина, мы всё же отправились по кроватям. У Мэгги в квартире было, по моим смутным подсчётам, не меньше десятка спален, и в одной из них я устроилась очень уютно. И спала сладко почти до девяти утра, потому что именно в девять позвонил Роберт.

Года полтора назад мы были с ним дружны, а потом что-то случилось, и общаться мы перестали.

— Паола, ты мне сегодня приснилась. Очень странно. Вот я и решил позвонить, спросить, как у тебя дела.— Для Роберта я была и оставалась Паолой.

— А как приснилась? — полюбопытствовала я.

— Я собирался ловить преступника. Очень красивого молодого человека, который использует яды. И собирал команду. Отыскал тебя…

— Вытащил меня из постели…

— Да, и понёс на руках к машине через какие-то овраги по ночной дороге.

— Не дав одеться, прямо в розовой пижамке и босиком.

— Чёрт.

— Чёрт.— Я не выдержала и рассмеялась.

— Погоди. Откуда ты это знаешь?

— Ну, ты же меня нёс на руках, как мне не знать? — Я снова улыбнулась в трубку.

— Ты же не хочешь сказать, что тебе приснилось то же самое?

— Именно это я и хочу сказать, Робби. В скобках замечу, что я никогда не сплю в пижаме.

— Понял.— Он вздохнул как-то особенно.— Не знаю, как это получается. Ты была такая лёгкая, как пушинка.

 

Почти совсем стемнело, и таксист не рискнул ехать по убитой дороге вверх на холмы, где стояли плотной чередой старые деревянные дома, окружённые прозрачными заборами из ржавой металлической сетки. Роберт, толкнув калитку ногой, вынес сонную девушку на дорогу и аккуратно, на ощупь стал спускаться по каменистой тропинке. Далеко внизу и впереди неясно сияли огни города. Гул далёких машин был однородным и невыразительным.

Пахло пылью, цветами и свежестью, тёмный воздух был прохладен, и Роберт невольно взглянул на босые ступни девушки. Тонкие пальцы, следы прозрачного лака на ногтях, едва заметные вены. Одна штанина из мягкой розовой ткани завернулась, обнажив тонкую щиколотку. Роберт вспомнил, что девушка долгое время занималась танцами. Пижамная рубашка тоже немного задралась, и Роберт заметил след от какого-то давнего шрама на животе девушки. Он удивился, что в сумерках видит так хорошо — обычно с наступлением темноты зрение сильно сдавало позиции.

Роберт чуть не оступился и крепче прижал девушку к себе. Не просыпаясь, она поправила рубашку и устроилась уютнее. Роберт пошёл быстрее, чтобы она не замёрзла.

Следующий кадр — они уже в машине. Пакет с говорящей собакой был изумителен. Водитель-рыбак, который отвёз их на свою дачу, раскинувшуюся на четыре квадратных километра. Прелестный молодой человек, убийца, который по ошибке выпил свой яд. Девушка, всё ещё в пижаме и босиком, сидит в углу полицейского участка и читает мангу, пока все остальные сосредоточенно пьют ванильный кофе. Книжка лежит на коленях, а в пол она упирается пальцами ног. Потом кто-то на вертолёте развозит их по домам.

 

…Я выныриваю из сна и улыбаюсь. Собака здорово удивила и позабавила всех. В полусне Роберт жалел, что она куда-то делась, и пришлось придумать, что собака возвращается к своим знакомым псам.

Если честно, я снилась Роберту почти каждую ночь первые полгода и потом — раз в несколько дней. Не все сны он запоминал. Некоторые его очень удивляли. Все последние — беспокоили. Мне было очень сложно расстаться с ним, как и ему со мной.

— Ты не считаешь, что это очень нечестно? — спрашивает меня Мэгги.

— Что нечестно?

— Делать вид, что это не ты придумываешь ему сны.

— Ну… Наверное,— улыбаюсь я.

Мы завтракаем омлетом, чаем с зелёными конфетами и арбузом. Я и правда умею придумывать сны людям. Чем не развлечение? Как-то во сне одна знакомая девушка вернулась в детство и воровала арбузы с классной руководительницей, а наутро на работе взахлёб мне рассказывала об этом приключении, и я добавляла детали. Только вечером она начала подозревать что-то неладное. Но к вечеру я уже уволилась и сменила имя.

После завтрака решено было пройтись по магазинам. Всё шло отлично до того момента, пока к нам не подбежала кошка. Я к кошкам вполне равнодушна, они ко мне нет. Я считаю, это какой-то намёк. Трёхцветная разноглазая кошка, с голубым и яшмово-карим глазами, с полосатым хвостом сделала три круга почёта рядом со мной, а потом обратила внимание на Мэгги, мгновенно превратилась в дикобраза, сказала человеческим голосом нехорошие слова на каком-то древнем языке и в профиль ушла в пыльный рассвет, бессильно дёргая ухом.

Что-то мне это напомнило.

Я внимательно посмотрела на Мэгги. Девушка нервно пожала плечами.

— Всегда на меня кошки как-то странно реагируют.

В огромном, с Сахару, супермаркете Мэгги придирчиво выбирала продукты и одежду, а я, как обычно, перебирала декоративные чашки, портативные радиоприёмники и футляры для очков. Я устроилась удобно: в огромном зеркальном выключенном экране телевизора было прекрасно видно, что за моей спиной. И то, как в примерочную вошла Мэгги, а вышел человек в шляпе, я тоже видела. Поэтому корзинку со всякой чепухой задвинула в проход, а сама вышла из магазина неслышно и невидимо, насколько позволила себе задержать дыхание.

И только в четырёх километрах от магазина, вытирая слёзы, достала кибернетического гида, крошечный агрегат, который два года пылился у меня в дальнем кармашке. И попросила забрать меня.

Утро превращалось в день, я превращалась в обычную туристку, которая слишком задержалась в детстве и юности, солнце начинало припекать, и я ждала, пока за мной прилетят. Я села по-турецки прямо на дороге и стала рассматривать свои исцарапанные ноги. Вспомнила, что так и не купила новые кроссовки девочке, у которой стащила обувь в отеле, и попросила заняться этим кибернетического гида. Он кивнул — едва заметная вибрация, но я поняла.

Я сжала губы, чтобы сдержать слёзы: корабль садился, едва видимый в утреннем свете. Небольшой, с два футбольных поля, и меня вышла встречать стюардесса в красивой синей форме. Мы обнялись, и она спросила, не больно ли я ушиблась, когда падала при посадке два года назад. Я тряхнула головой — я так рада была видеть эту девушку, влюблённую в первого пилота, что мне сложно было говорить. Она показала мне взглядом на открытый старенький кадиллак, шумно остановившийся рядом с кораблём. Из него вышла Мэгги в шляпе. Шляпа эта была мне слишком хорошо знакома. Мэгги не смотрела на меня, а уверенно пошла к кораблю. Как в замедленной съёмке, шаги по кадрам, и только музыки не хватало. Я не спускала с неё глаз, пока она не скрылась в люке.

— Она тут давно,— объяснила стюардесса,— сорок тысяч лет или даже больше. Немудрено, что ей хочется вернуться домой. Я потом тебе расскажу подробнее, как увидимся. Я же правильно понимаю, что теперь ты остаёшься?

Я кивнула.

— Скоро снова прилетим, лет через четыреста,— сказала девушка.— Кстати, на Марсе ещё водятся сухие богомолы. Смотри.— Она показала мне крошечного зверька на кончике пальца.— Так что мы ещё там побудем, это совсем рядом.

— Но на два миллиона лет назад,— улыбнулась я.

— Ты даже улыбаться стала, как земляне,— заметила стюардесса.— Да, но по звонку прилетим, не переживай. Ты тут не голодаешь? Твой папа беспокоился.

Я рассмеялась.

— Машину, кстати, можешь взять, её гид потом приберёт.

Мы снова крепко обнялись, и я поцеловала девушку в щёку.

— Не углубляйтесь там.

— Хорошо. Побегу завтрак готовить, а то первый пилот скоро проснётся.

Корабль растворился в небе, а я села на заднее сиденье, и кадиллак неторопливо поехал в город.