Скворцовая площадь 11.2016

Продолжение следует

1.

 

Осенним вечером после проливного дождя на улице оказалось неожиданно хорошо. Я поймала себя на мысли, что сижу, бессмысленно уставившись в монитор, поэтому выключила компьютер, оделась и вышла на улицу, включив в наушниках музыку. Это было за день до посещения больницы.

Ветра не было, и редкие капли с деревьев оседали на рукавах пальто и на щеках. Стемнело уже часа три назад, но город продолжал жить своей жизнью, непривычно тихой. Машины в каплях дождя и отблесках витрин казались игрушечными и очень красивыми. Огни фонарей выстроились цепочкой, увлекая за собой. Редкие прохожие — внутри своих мыслей, руки в карманах, быстрая походка; один раз я чуть не споткнулась о женщину, что аккуратно раскладывала у стены рыбок для бездомных котов, но вовремя свернула в сторону. Пару недель назад я поскользнулась, едва не упала и стукнулась лбом о голову прохожего, который в этот же момент решил растянуться на скользкой листве прямо передо мной. Мы оба вскочили, я извинилась и в смущении убежала, пока молодой мужчина отряхивал свой серый плащ. Именно с тех пор, подозреваю, у меня всё немного наперекосяк. Если и было лёгкое сотрясение, то в больницу, конечно, я не пошла, а зря: координация движений иногда меня подводила, да и голова первую неделю болела нещадно.

Мокрые листья под ногами. Всё так уютно, что уходить с улицы совсем не хотелось. Я выключила музыку, чтобы вдохнуть побольше городского воздуха. Мне показалось, что где-то недалеко включено радио, где диктор обстоятельно, как двадцать лет назад, читает новости; но это большой мужчина в тени говорил по телефону. «Следующая станция — Алтуфьево». Слишком большой, тень его под тусклым фонарём не помещалась на тротуаре. Или не Алтуфьево, а Кропоткинская. В Москве у станций метро такие добрые и уютные названия — я была там восемь лет назад, и голоса дикторов метро остались в моём сердце.

По мокрой дороге ко мне ехали отражения фар. Самой машины не было, только тихое отражение. Когда деревья закончились, появилась и машина. Она прибавила скорость. Из неё мне, неторопливо бредущей по мокрым листьям, прокричали предложение прокатиться, но я уже снова надела наушники с любимой скрипачкой и не слышала ничего, кроме неё.

Ровно пятая часть букв на объёмных вывесках отсутствовала. Работали три продуктовых магазина, на остальных вывески просто сияли ночным светом — город призрачных витрин. Иногда налетали порывы ветра, и хотелось утонуть в воротнике, но два тонких проводка с Джексоном не давали. В эти моменты походка сама собой становилась скользящей, а полы пальто красиво развевались на разноцветном ветру. Вот бы кто-нибудь в этот момент любовался мной; фотографировал меня; написал бы обо мне красивые стихи или даже повесть, о танцующей в осенней цветной темноте под стайками листьев. Зазвучали аккорды из Колтрейна, и танцевальное настроение сменилось задумчивым.

Я бы ещё долго не уходила домой, но дома меня ждали главы повести. Я, проходя мимо киоска одним холодным утром, купила пару выпусков еженедельного журнала, в котором печаталась повесть с продолжением — совсем как раньше, несколько глав раз в неделю. Только раньше приходилось ждать месяц, а сейчас тоненькие журналы выходят чаще. С любопытством я прочла начало, увлеклась продолжением, но второй номер пока не успела даже пролистать.

Странные сны, странные вечера, странные повести, странные разговоры; Рома с работы написал что-то о цветных людях, о том, как пахнет настроение, но сумбурно, и я посоветовала ему выспаться, а теперь жалела. Мне снились две обнажённые девушки-близняшки, не сёстры, светлые и миниатюрные, и очень много оружия, и слишком много музыки звучало в моих снах. В подъезде снова не было света, и это заставляло каждый раз с замиранием сердца подниматься по лестнице и прислушиваться к шорохам — замок на двери подъезда был сломан уже две недели. Не хватало споткнуться и что-нибудь себе вывихнуть в темноте. На ощупь я открыла свою дверь, дважды проверила, не забыла ли ключ в двери, зашла и включила свет. Лампа, как только что проснувшийся человек, недовольно зажмурилась, несколько раз поморгала, но всё же загорелась; пора поменять; я разулась и повесила пальто на вешалку. Дома витали правильные запахи — днём я готовила, и мне нравилось — когда я возвращаюсь с улицы, пахнет уютно и тепло.

Я согрела чайник и налила себе чаю с вишнёвым ароматом, достала пачку печенья и шоколад; и с ногами устроилась на диване. Аэрокосмический диван со всем необходимым: подушки для прыжков в невесомость, спинка со сложной траекторией, а главное — подлокотники, широкие, как космодром, моё спасение, благодаря чему чай пить за столом не было нужды, и я только удобнее уместилась в уголке у подлокотника.

Через двадцать минут я встряхнулась и посмотрела в мокрое тёмное окно; волосы растрепались и стали мешаться, и чай остыл, и босые ноги замёрзли, и я нашла носочки и плед, налила чаю снова и принялась читать дальше. Стиль мягкий и неторопливый, о днях девушки, что летом ездит на велосипеде за сдобными булочками, гуляет босиком по утренней мокрой траве, заканчивает колледж по специальности «Право», зачитывается Конан Дойлом по ночам, рисует красивые картинки мягкими карандашами, но никому не показывает их. Если бы не столько деталей, напоминающих мне меня саму, я бы, вероятно, оставила повесть на первых страницах. Но мне стало любопытно. Автор словно был знаком со мной. Я подумала, что можно перечитать Дойла, всю серию про Шерлока Холмса — уже полгода не прикасалась к этим книгам. И хорошо, что сейчас занятий в колледже мало — утром иду на одну-две пары, потом забегаю на работу, поболтать с ребятами и взять задания, иду домой и работаю в своё удовольствие. Мне захотелось порисовать; я отложила журнал и рисовала цветными карандашами любимого персонажа — девочку в костюме енота, которая подружилась с настоящим енотом. По радио играла негромкая музыка, и меня скоро сморило. Я выключила свет, положила карандаши и рисунки рядом с диваном и немедленно уснула, даже не раздевшись.

 

Утром я проспала будильник, поэтому позавтракать решила в обед; покидала в рюкзак с именем «Сильвия» тетрадки и вечерний журнал — у меня все сумочки и рюкзаки с именами; выпила полстакана воды и побежала на трамвай. Это было за полдня до посещения больницы.

Ночью, оказывается, подморозило, и вся вечерняя красота оказалась покрытой тонкой скользкой прозрачной пластинкой; спасибо мне, что я догадалась обуть зимние ботинки, иначе бы точно не удержалась, догоняя трамвай — проскользнула в закрывающиеся двери в последний момент и даже нашла свободное сиденье. До колледжа двадцать три минуты на трамвае и ещё шесть минут пешком. Я достала журнал, но почитать почти не удалось: сначала контролёр, которого я едва сумела убедить, что кондуктора в вагоне ещё не было; потом хмурый кондуктор; потом компания молодых людей, уже с утра что-то отмечавших. Прочитать я успела ровно полстраницы, где героиня догоняет утренний трамвай по морозному воздуху.

 

После колледжа я, как обычно, зашла на работу, где меня угостили чаем с пирожным и познакомили с новой сотрудницей, очень милой девушкой Ариной: я едва не поперхнулась, потому что девушка была вылитая близняшка из моего сна. Арина была в лёгком шейном платке, но я могу поспорить, что на шее внизу у неё небольшая тёмная родинка спереди. Удивительно всё это. Впрочем, мы даже поговорить не успели: девушка была занята, а я допила чай и отправилась домой.

Всё шло хорошо, но тот, кто ведает моими приключениями, решил затеять спортивные игры. Мне на пути попался подозрительно красивый молодой человек. Прямо во дворе того дома, где была моя работа, он играл со стенкой в мячик. Совершенно непринуждённо он предложил мне присоединиться, а я подумала, почему бы и нет. Скинула рюкзак и повесила его на ажурном заборчике; подтянула рукава курточки и отбила первую подачу. Непонятно, во что мы играли — то ли пляжный волейбол на подтаявшей листве, то ли бейсбол, где вместо бит — наши руки, то ли бои без правил. Я склонялась к последнему, потому что синяки на запястьях появились тут же, а ещё через десять минут я очень неудачно поскользнулась, схватилась за ветку дерева и почувствовала, что левая рука у меня двигается с трудом — плечо тут же заныло, и я по инерции я задела мяч по касательной, едва не заплакав от острой боли. Молодой человек засмеялся как-то странно и велел мне догонять мяч, который укатился уже чёрт знает куда.

— В другой раз,— сказала я возмущённо; он что, не видит, как мне больно?

Молодой человек скроил презрительную рожицу и что-то сказал мне вслед, пока я неловко правой рукой подхватила рюкзак и пыталась его надеть. Но мне было уже не до его слов. Я левша. Убеждённая и радикальная. Правая рука у меня очень условно и по желанию помогает левой, но обладает не такой хорошей координацией. Я мечтала добраться до дома и выяснить, насколько рука пострадала. Болела она несносно, и я, глотая слёзы, шла по мокрому тротуару, мечтая не поскользнуться снова.

Пока меня не заключила в свои объятия статуя.

Это было за двадцать минут до посещения больницы.

 

Правой рукой делать себе успокоительное неудобно. Но я очень стараюсь.

Это происходит почти через два часа после посещения больницы. Потому что первый час я просидела, задумчиво разглядывая обои на стене, потом медленно разделась и даже приняла душ.

Успокоительное — это просто трёхэтажный бутерброд. Не знаю, что может действовать более умиротворяющим образом. Потому что сначала статуя, потом огромный плюшевый медведь, потом такси и в конце — Нина Петровна, большая, добрая и удивительно сильная. Когда я обняла её на прощание, а она меня, я боялась не выжить.

Я жую бутерброд и слушаю тоненькую песню закипающего чайника. Мы с ним уже два года придумываем дипломатические ухищрения. Например, я отворачиваюсь, чтобы как будто не видеть, когда он закипит, чтобы он быстрее закипел. В ответ он плюётся кипятком на свежеотмытую плиту. Сейчас я не чувствую в себе сил для борьбы, поэтому слушаю его песню. Она грустная, протяжная, как чукотские напевы, и по-своему красивая.

Статуя на моём пути возникла неожиданно. Я такие видела в Петербурге, на Грибоедова. Выглядят натурально как статуи, но это живые люди. Неожиданно начинают двигаться. Я не запомнила, кого изображала сегодняшняя статуя: левая рука очень мешала воспринимать действительность. Запомнила, что статуя была в плаще. Полой плаща статуя приобняла меня и спросила, сильно ли болит. Я не выдержала, и полились слёзы. Тогда подошёл плюшевый медведь — выше меня, уютный, с горшочком мёда, и меня усадили в такси и увезли в больницу. Там Нина Петровна вправила мне вывихнутую руку. Она объяснила, что Тимур наблюдал за тем, как я играла в мяч. И провожал меня, пока я не столкнулась с его друзьями, что-то рекламирующими, поэтому и одетыми в карнавальные костюмы.

— А кто такой этот Тимур?

— Моряк один. Всех ко мне приводит. Молодой совсем мальчишка. У него правая рука не очень хорошо работает после аварии.

Я пью чай и доедаю великолепный бутерброд. Потом я вспоминаю про недочитанную повесть в журнале и открываю её на нужной странице. Как обычно, когда мысли текут сразу в нескольких направлениях, я читаю рассеянно; потом откладываю бутерброд и одним махом перечитываю сразу несколько последних абзацев.

«…насколько рука пострадала. Болела она несносно, и я, глотая слёзы, шла по мокрому тротуару, мечтая не поскользнуться снова.

Пока меня не заключила в свои объятия статуя.

 

Продолжение следует».

Я перечитала эти слова ещё; и ещё раз, и ещё. Снова взялась за бутерброд, снова перечитала всю главу с начала и до конца, очень и очень внимательно. Совпадали даже цвета одежды, которая была на мне сегодня.

Я немедленно занялась расследованиями. У автора было замечательное имя — Кирилл — и странная фамилия: Зелёный. Замечательным именем я называла в детстве любимую куклу мужского пола, в пятнадцать лет мечтала о принце по имени Кирилл, но ни одного по-настоящему знакомого Кирилла в моей жизни не было. Я перекопала весь интернет, но ничего не нашла про этого автора. «Жизнь в дневнике» — старомодное название для повести. И я горевала ровно до того момента, пока не вспомнила, что у меня есть следующий выпуск журнала. Журнал оказался под стопкой выглаженных полотенец, но мне было некогда размышлять, как он туда попал. Я прочитала продолжение залпом: про себя всегда интересно.

 

С утра я стою на остановке и незаметно танцую. Ночью снова были заморозки, а я решила, что раз внутри меня непонятная весна, то и вокруг должна быть тоже. Танец я придумываю на ходу. В этом танце я выражаю мировую скорбь человека, рождённого летом, и грусть по тем месяцам, когда я выбирала между купальником и полупрозрачной туникой; воспоминания об обжигающем песке и ледяном лимонаде. Асимметричными движениями рук и ног в танце я рассказываю о том, как удивительно читать в безвестном журнальчике повесть о себе самой. И немножко нервничать от того, сколько подробностей автор знает обо мне. Я даже бегала на кухню посреди ночи и уточняла, есть ли у меня полотенце в зелёную полосочку; есть. И проверила, открыв ящик с бельём, имеются ли у меня трусы в розовое сердечко. Я покраснела, когда нашла их. Откуда автор это знает? Чтобы не краснеть и не сердиться, я грелась танцем, но проходящий добрый человек сказал, что автобусы сегодня устроили забастовку.

Я бегу на электричку. Я очень, очень надеюсь успеть. Надеюсь, занятия хореографией с утра на свежем воздухе не заставят меня громко ругаться вслед уходящей электричке.

Успела в последний момент. Села на единственное свободное местечко рядом с молодым мужчиной в сером плаще; солнце в заляпанное окно светило вовсю, и в вагоне было даже жарко; всех вокруг разморило, и если не считать стука колёс по рельсам, стояла тишина; я размотала шарф и достала почитать учебник венгерского языка: то, что подвернулось первым, пока с утра в спешке собиралась. Мужчина неторопливо писал что-то синим карандашом в большом блокноте. Я пару раз кинула взгляд в его каракули, но почерк и в самом деле был ужасным. Словно руки дрожат, и карандаш оставляет неровные линии на бумаге.

Поэтому я принялась за полиперсонное спряжение у неправильных глаголов венгерского языка.

Когда зевать надоело, я снова украдкой стала наблюдать за тем, что он пишет. И в тот самый момент, когда я разобрала в его каракулях своё имя, он перевернул страницу. И написал: «Успела в последний момент. Села на единственное свободное местечко рядом с молодым мужчиной в сером плаще; солнце в заляпанное окно светило вовсю, и в вагоне было даже жарко; всех вокруг разморило, и если не считать стука колёс по рельсам, стояла тишина; я размотала шарф и достала почитать учебник венгерского языка…» Он задумался, а я, оторопев, посмотрела на него. Электричку тряхнуло на плавном повороте, и я чуть не свалилась с сиденья. Моим соседом оказался тот самый прохожий, о которого я стукнулась лбом пару недель назад.

— Остановка — станция Площадь Ленина. При выходе из вагонов не забывайте свои вещи. Будьте внимательны и осторожны.

Мужчина в сером плаще спохватился, вскочил, едва не наступив мне на ногу, и, не извинившись, выскочил на остановке, на ходу укладывая блокнот в сумку через плечо. Моим первым порывом было выбежать вслед за ним, но пока я сомневалась, двери уже закрылись, и электричка тронулась дальше.

 

Пицца — это прекрасно. Это вдвойне прекрасно, если пицца не одна; нам только что принесли две коробки горячей ароматной пиццы, и мы уже успели умять по три кусочка. Я валяюсь на огромном диване, раскинув руки и ноги, а рядом валяется моя ближайшая подруга Агния, которую я зову на польский манер Агнешкой. Сама виновата, столько рассказывать мне про польский язык. Агнешка тоже раскинула руки и ноги.

— Моё пузо,— жалобно стонет девушка.

Одна нога у неё в полосатом цветном носке с пальчиками, а вторая босая, потому что второй носок украла я. И, разумеется, надела сама. Вместе мы образуем сложную фигуру, потому что одна нога Агнешки почему-то лежит на моей, а её руки заплетают мне косичку, потому что под руку подвернулся красный бант в белый горошек. Площадь дивана позволяет эти девиации, учитывая, что обе коробки с пиццей лежат рядом.

Вообще-то Агнию в одном носке, в микроскопических чёрных шортах и просторной футболке на голое тело дозволено видеть только мне. Остальные её видят в строгих чёрно-белых костюмах, в колготках, идеально подчёркивающих ноги, и в прекрасных туфлях; или в синих брючных костюмах; или в белоснежных платьях без намёка на вольности вроде открытых плеч или обнажённой спины.

У Агнешки стиль Самой Умной Девушки. Это не просто стиль. Она на самом деле бесконечно умная. Иногда она мне рассказывает, почему альфа Ориона называется Бетельгейзе, или что-то про виды конформных преобразований в математике, или отчего на Тибете у женщин могло быть по несколько мужей в одно и то же время. Порой она услаждает мне слух захватывающими историями о пятидесяти деепричастиях в корейском языке, или наизусть рассказывает биографию Шампольона и его ближайших друзей. Кстати, Агния наизусть помнит все немногочисленные упоминания о царевне Сатамон в египетских хрониках. Если я спрошу её, сколько сейчас времени в Северной Калифорнии, Нижнекамске или в Киото, она обязательно ответит, уточнив про расхождение в связи с переводом стрелок. В полиперсонном спряжении венгерского языка я сумела разобраться после вдохновенной лекции моей подруги.

Агния не носит очков. У неё глаза и без того умные. Она ещё учится — на курс старше меня, но уже работает в юридической фирме. Её там очень любят. К сожалению, только как сотрудника. Потому что, как вы понимаете, у девушки с великолепной фигурой, с волосами до пояса, с самым милым во вселенной курносым носиком и с массой полезных сведений в голове, конечно, в личной жизни удручающие и беспросветные неудачи. Примерно так же и с друзьями. Если бы у неё не было меня, всё было бы совсем грустно. Чтобы не было грустно, мы едим пиццу, по очереди разных видов, пьём апельсиновый сок, смотрим с перерывами корейские фильмы и изливаем друг другу душу.

Когда я решаю, что подходящий момент настал, я даю ей прочитать повесть обо мне. Я любуюсь тем, как её брови, и без того изящные, медленно поднимаются вверх, а губы шепчут какие-то непривычные слова. Не сомневаюсь, что она лучше меня знает и про полотенце в зелёную полоску, и про мой гардероб. В один из последних визитов она заставила меня устроить генеральное сражение с беспорядком в моей комнате, но, конечно, львиную долю работы сделала сама.

— Агнешка,— говорю я,— и я сегодня видела автора в электричке. Второй раз.

 

Номер с заключительными главами повести Агния купила первой. Я проснулась от её звонка и, смешивая сон с реальностью, пыталась разобрать скороговорку подруги. Если коротко — через пять минут я должна была быть внизу, у собственного подъезда. Я рывком села на постели и едва успела поймать ускользающее покрывало.

— Зачем?

— Выйди на балкон.

Я, завернувшись в синее покрывало, босиком вышла на остывший за ночь балкон. Покрутила пальцем у виска, адресуясь Агнии, невозмутимо машущей мне рукой, но пошла умываться; времени на раздумья не оставалось, так что я нарядилась в довольно симпатичный бледно-зелёный брючный костюм — единственный, который оставался чистым и выглаженным. Накинула пальто, обулась, чуть не порвав шнурки на ботинках, и бегом спустилась во двор: терпения ждать лифт не было. Агнешка схватила меня за руку и усадила в такси; лиловый экипаж уже, оказывается, ждал нас.

Семь часов утра.

Журнал она купила поздно вечером в магазине бытовой химии, очень логично.

Красным карандашом она подчеркнула места, которые мне нужно прочитать в первую очередь.

В прошлых выпусках тоже речь шла о моих предстоящих днях. Если бы я прочитала их вовремя, я бы, вероятно, не вывихнула руку. И сдала бы вчера зачёт, а не умолчала бы об этом позорным образом, потому что не хватило нервов подготовиться к нему.

Информация медленно загружалась в меня; часть из того, что вывалила на меня Агнешка по телефону, я восприняла только сейчас. Девушка достала шоколадный батончик и поделилась со мной: как обычно, когда кто-то ещё, кроме нас, присутствовал, мне доставалось девяносто пять процентов лакомства, а Агния аристократично надкусывала кончик шоколадки, делая вид, что ей хватает. Если бы я не знала про вчерашнюю пиццу, я бы серьёзно волновалась за неё.

Прямо в такси я читала про собственный сегодняшний день, начиная с обеда, и про несколько предстоящих. Навыкам быстрого чтения тоже научила меня подруга, так что я успела прочитать не только подчёркнутое. И осталась глубоко озадаченной.

Но слишком много времени у меня не было. Агния показала мне дом, сказала, что номер квартиры — четвёртый, а сама поцеловала меня в щёку, села обратно в такси и укатила.

— Чёрт!

Я поднялась на ватных ногах на второй этаж по жиденьким ступеням, раскрашенным в цвета туманного утра, и нажала кнопку звонка.

 

 

2.

 

Прямо в семь часов двадцать минут прозвонил будильник. Я с трудом раскрыл глаза и попытался найти кнопку выключения звука. С первого раза не удалось, я прикрыл глаза и посмотрел ещё два чудовищных сна. Это немного взбодрило, и я понял, что звонят в дверь. Ещё раз с неудовольствием взглянув на часы, я наспех привёл одежду в порядок. Оказывается, я уснул, не раздеваясь. С волосами после сна ничего нельзя было сделать, и я надел бейсболку задом наперёд. Писателю можно позволять себе такие вольности в стиле. На полу красовались две полупустые бутылки вина. Я экспериментировал, поэтому проснуться было так сложно. Спрятав бутылки и напившись воды, я пошёл открывать.

В миниатюрных ботинках, в бледно-зелёном брючном костюме и в светлом пальто, всего на тон отличающемся цветом от костюма, с красиво распущенными волосами передо мной стояла Инна.

Она трезвонила и трезвонила, и когда я открыл, она не успела убрать палец от звонка, поэтому её первым словом было:

— Ой.

Я сглотнул, прикрыл зачем-то глаза, а когда снова раскрыл их, не нашёл ничего лучшего, как захлопнуть дверь, чтобы привести мысли в порядок.

Когда я пишу, я слишком хорошо представляю себе своих героев. Особенно героинь. Вплоть до того, каким образом они завязывают шнурки на ботинках, как на корейский манер подводят губы или сжимают тремя пальцами ремешок сумочки, когда нервничают. Их глаза, скулы, кисти рук, талию, движения головы, когда они поправляют волосы. И такого совпадения быть не могло. Я только позавчера сдал в редакцию последние главы повести про Инну, читающую о себе в журнале.

 

 

3.

 

Агния расплатилась с таксистом, поднялась на второй этаж недостроенного дома и достала из сумочки бинокль. С этого места квартира Кирилла Зелёного, никому не известного писателя из журнала «Волга», просматривалась замечательно. Она достала вишнёвый слоёный пирожок и методично позавтракала, запив его клубничным йогуртом. Достала из сумочки пачку сигарет, но, подумав, вернула её на место. Вместо этого она расстелила на подоконнике ткань, которая тоже по случаю оказалась в сумочке, и устроилась поудобнее. Ожидание обещало быть долгим. В бинокль было видно, как Инна заходит в квартиру.

 

 

4.

 

Он захлопнул передо мной дверь.

Правда, почти сразу же открыл.

— Заходите и разувайтесь, только медленно. За эти семь секунд я должен прибраться в комнате.

— Здравствуйте,— наконец, сказала я.

— Я же правильно понимаю, что вы Инна? Доброго утра.

Мне послышалась в его голосе лёгкая ирония. Семь утра, ясное дело.

— Да, всё так.— Я решила не тянуть.— То есть своими злоключениями я обязана вам?

Он остолбенел.

— Почему?

— Потому что всё, что вы написали, сбывается дословно.

Он сел на краешек кровати и незаметно задвинул ногой под неё пару носков.

— И вы считаете, что я всемогущий этот самый, который управляет вашей судьбой?

Я к этому времени нашла табуретку и уселась посреди комнаты. Ноги в тонких колготках мёрзли на стылом полу, но тапочек я не нашла.

Я киваю, но как-то неуверенно.

— Инна.— Его голос даёт сбой, и он идёт на кухню и возвращается со стаканом воды.— Я просто пишу всё, что приходит в голову. Уже седьмую повесть. Я думал, их никто не читает. На этот раз мне в голову пришли вы. Причем в буквальном смысле.

Я киваю, хотя пока ещё мало что понимаю.

— То, что несколько деталей совпали с тем, что происходит в вашей жизни, конечно, удивительно, но честное слово, это просто то, что я пишу в свободное время. Я вообще фотограф, а не писатель. Свадьбы всякие, детские утренники, знаете. Скука страшная, вот и пишу, чтобы развеяться.

Я молча смотрю на него, и он нервничает:

— Да и сбывается не всё, ведь правильно? Вот вы сейчас у меня сидите, а по тексту, вы должны сидеть на пересдаче в университете, и там вы внезапно засыпаете, потому что очень устали, а ваш преподаватель, забавный старичок по прозванию Хоббит, деликатно кашляет у вашего уха.

— Кирилл. Вы свои тексты вообще внимательно читаете?

Он смотрит на меня изумлённо.

— Кирилл, всё, что вы сейчас сказали, было завтра. Будет завтра то есть. На следующий день. У вас один день выпал из «Дневника»!

Он кидается к стопке журналов, сверяет даты, и лицо его вытягивается преглупым образом.

— И редактор ничего не заметил,— шепчет он. Конечно, в таких случаях проще свалить вину на кого-то другого.

Но какая же Агнешка умница, что заметила это!

 

Под вечер мы с Кириллом сидим в кафе у огромного окна, в котором мерцают тусклые огоньки засыпающего города.

— Ты — мой герой,— говорит Кирилл, и его язык слегка заплетается. Я выпила ровно столько же вина, сколько и он, но почему-то сознание моё кристально чисто, и я напряжённо думаю. Я слишком взбудоражена, чтобы опьянеть.— Надо же. Героиня то есть. Неважно.

— И всё же. Получается, что ты меня выдумал?

Эти слова выходят у меня как-то жалобно. Если он даже в шутку согласится со мной, я буду плакать.

— Глупая ты,— в сердцах говорит он, но, видя мою рассерженную мордочку, поправляется: — Такая умная, а говоришь глупости.

— Почему это?

— Ты до сих пор не поняла?

— Нет.

Он грустно усмехается. Доедает рис с курицей, который ещё остаётся в его тарелке. И допивает вино.

— Это ты меня выдумала.

 

Я рисую чистыми палочками узоры на лиловой скатерти. Поднимаю на него глаза:

— Что?

— Это ты меня придумала. Не я тебя. Ты придумала себе автора. Захотела побыть героиней. Помнишь?

У меня становится сухо во рту, и я жадными глотками допиваю вино. Оно как будто мгновенно растворяется во мне, не оставляя ни малейшего следа. Только за окном огоньки всё более размытые.

— Ты хотела, чтобы тобой любовались. Фотографировали тебя. Писали о тебе книги. До книг я ещё не дорос. Ты слишком легкомысленно загадала желание, поэтому тебе достался средненький писатель, о котором никто не слышал, он же средней руки фотограф, правда, искренне и с удовольствием тобой любующийся. Я даже рисовал тебя много раз. Показать?

Он пытается достать из сумки блокнот, но смахивает со стола локтём посуду, и я подхватываю бокал в полуметре от пола. Рисунки на самом деле очень напоминают меня. Как если бы меня рисовали для комиксов. В голове туман.

— Кирилл, пошли на воздух, ты совсем уже напился.

— Я? Ну ладно, пошли.

Я расплачиваюсь за двоих почему-то, Кирилл осознаёт это уже на улице и сердито суёт мне деньги в карман пальто. Я улыбаюсь; на воздухе нам обоим легче.

Из кафе звучит музыка, и я кружусь в ночном воздухе, потому что кажусь себе невесомой; Кирилл сначала смеётся, потом аплодирует мне, а потом замирает и любуется. Я, вдохновлённая его вниманием, впускаю в себя каждый такт, каждый аккорд, каждый удар ритм-секции, и звёзды надо мной сливаются в огненный круг.

Я кланяюсь и ищу глазами Кирилла. Голова от танца на свежем воздухе совсем чистая. Нет и следа хмеля. Кирилла, впрочем, тоже нигде нет.

 

Спустя час я звоню Агнешке.

— Инна… Да что случилось?

Я не выдержала и разревелась прямо в трубку.

— Погоди. Сейчас приеду.

Нервное потрясение слишком велико, так что я просто отключаюсь и сажусь на холодный тротуар. Через несколько минут на такси приезжает Агния, чуть ли не за воротник поднимает меня, сажает в машину, и мы едем к ней.

На часах полночь, и после чашки крепкого кофе я могу связно говорить.

Агния включает негромкую музыку и переодевается в домашнюю одежду. Потом приносит мне пижаму. Я послушно переодеваюсь и с ногами забираюсь на диван. Агния приносит мне стакан воды и спрашивает:

— Теперь рассказывай.

— Я не знаю, с чего начать. В голове всё перепуталось.

— С утра, как проснулась. Я целые сутки не могу до тебя дозвониться.

Очевидно, моё лицо слишком явно вытягивается от изумления, потому что подруга испуганно спрашивает:

— Ты чего?

— Агнешка. С утра ты забрала меня и повезла к нему. Потом мы ещё раза четыре созванивались. Ты…

— К нему — это к кому?

 

В этот момент я протрезвела окончательно, и Агнешка совершенно бессовестным образом улыбается:

— Ладно, не пугайся. Это такой психологический приём, чтобы ты пришла в себя окончательно. И не ругайся. Я нарочно, потому что ты была варёная, как две курицы.

Я краснею, но мне нечем крыть. Помолчав, я рассказываю:

— В общем, по телефону я тебе основное уже рассказала. Потом мы пошли в кафе… Кстати, откуда ты узнала, где меня искать?

— Инна, ты даёшь. Ты думаешь, я могу оставить тебя неизвестно с кем? Я до самого вечера следила за вами, а решила отдохнуть, только когда вы уединились в кафе.

— Ясно. Шпион. Но я тебя всё равно люблю. Так вот…

Я рассказываю о том, как танцевала под звёздами. И как искала его.

— Ты его не в той стороне искала,— улыбается Агния.— Там квартал такой, симметричный, но к западу его дом, а к востоку такого нет. А ты как раз в восточную часть пошла. Хорошо, что к кафе догадалась вернуться, иначе бы я тебя дольше искала.

— То есть…

— Дома его тоже нет. Дом закрыт на такой замок древний, покрытый не то ржавчиной, не то гречневой кашей.

Я смеюсь, хотя впору снова заплакать от неизвестности.

— Как будто ничего и не было?

— Как будто ничего и не было,— кивает подруга.— И знаешь. Ведь этот день не описан в рассказе. Вот у тебя и получилось его провести рядом с ним.

— То есть,— я сглатываю,— ты хочешь сказать.— Тут голос перестаёт подчиняться мне.

— Я хочу сказать, что я не знаю, удастся ли встретиться с ним ещё. Учитывая, что его ни разу не видел редактор журнала, потому что Кирилл всё время присылал главы по электронной почте.

— Откуда ты знаешь? — Я действительно удивляюсь, хотя Агния уже приучила меня не удивляться, когда я рядом с ней. Я ищу глазами клетчатый плед и накидываю его на ноги: носков в доме Агнешки почти не водится, и ноги основательно замёрзли. А сама Агнешка сидит в лёгкой рубашке, в шортах и босиком, словно не чувствует холода.

— Вечером я подружилась с редактором,— хладнокровно отвечает девушка.— Пока по телефону, но он меня уже пригласил на чашечку кофе. Он рассказал мне про Кирилла всё, что знал, и даже прислал ещё один рассказ про тебя, который не собирается публиковать. Говорит, слишком резко обрывается, буквально на полуслове.

— Ты покажешь?

— Он скучный. Как будто недописанный. Но один любопытный момент там есть.— Агнешка протягивает мне свой телефон с загруженным текстом, и за пару минут я жадно проглатываю коротенькую зарисовку. Любопытное там действительно есть. Героиня выигрывает какой-то давний конкурс, и ей присылают крупный денежный приз.

Я вопросительно смотрю на подругу. Она смеётся:

— Проверяй уже счёт.

Страдая от глупости ситуации, я иду в прихожую, достаю из кармана пальто телефон и отправляю сообщение, чтобы проверить счёт. Ответ приходит сразу же, и сумма на счёте не умещается в одну строчку.

— Агнешка. Это же не ты подстроила?

Девушка снова смеётся:

— Я, конечно, тайная наследница Ротшильда и Онассиса, но даже у меня таких денег не было. Но не переживай, мне почему-то на счёт тоже кое-что перепало.

— Ты ведь тоже упоминаешься в рассказе.

 

Через полчаса в дверь позвонили и отдали заказанную пиццу. Все впечатления дня нужно было как-то усвоить, и с пиццей это было сделать легче.

— С ума сойти,— говорит Агния.— Я сто лет не ела пиццу, а тут второй раз за два дня.

Окончательно успокоившись, я спросила, больше в воздух, чем надеясь на ответ:

— Но я всё равно не понимаю. Он появился, потом исчез. Словно этот день действительно выпал из жизни. Но при этом оказался самым насыщенным. Как так?

— Слушай,— сказала Агнешка,— историю. Лет десять назад, когда я была школьницей, родители уехали на двое суток к друзьям. А у меня была подготовка к экзаменам. Оставалось ещё четыре дня, но ни о каких поездках для меня речи не шло. Я заперла дверь на задвижку, чтобы снаружи никто не мог открыть, потому что страшно боялась оставаться одной. Наелась шоколадных конфет. От них чувство страха притупляется. И готовилась до поздней ночи. Выучила билеты с первого по восьмой, как сейчас помню. Потом выключила свет и легла спать. А наутро проснулась от того, что мама гремит кастрюлями на кухне и уже готовит обед, а папа включил пылесос в гостиной. Понять я этого была не в состоянии: родители утверждали, что дверь не была закрыта на засов. А там засов такой, знаешь… Танком не сдвинешь, если не знать хитрость, даже изнутри. Потом я смирилась, сажусь снова за подготовку. И обнаруживаю, что все билеты с девятого по двадцатый тоже отмечены как готовые. И что странно, я их тоже помню, как будто учила. Смотрю на календарь: у нас на кухне висел перекидной. А там вместо двадцатого числа — двадцать первое. Как будто день выпал… Но я его провела, хоть и не помню. Одноклассница на экзамене поблагодарила, сказала, что мои книги ей очень пригодились. Те, что я дала ей в тот день, который не помню. И отдала мне книжки…

— Дела,— выдохнула я. Потому что забыла дышать, пока подруга рассказывала.

— Это точно. Поэтому просто советую выкинуть из головы. Всё равно не поймём. Спи уже, тебе с утра на пересдачу. Я тебя пораньше разбужу, повторишь всё,— сказала Агнешка.— А мне к завтрашнему свиданию тоже выспаться бы.

— У меня тетрадки дома,— жалобно сказала я, укладываясь на диване и сворачиваясь под пледом.

— Я съездила к тебе вечером, взяла тетрадки, свежее бельё и твои любимые духи для экзаменов. Всё в пакете на стуле,— она кивнула головой в сторону стула.

— Агнешка…

Я хотела сказать, до чего я люблю её, но уснула.