Скворцовая площадь — 18 июня 2016

Шахимат и мандариновый чай

Если обложка мне не нравится, то я даже не стану раскрывать книжку. Я прохожу мимо них, оранжевых и зелёных с чёрными буквами «О», заполненными белой пустотой. Мимо невнятных и невзрачных, на которых неумелая обложка спрятана снимком от безвестного фотографа, не потрудившегося пролистать книгу. Я как на собеседовании по ту сторону стола: встречаю по одёжке. И открываю первую страницу. Если я не влюбляюсь в первые же строчки, то ставлю книгу обратно на полку. Если влюбляюсь, то должна убедиться, крепка ли моя любовь. Открываю посреди, наугад. Если и там всё хорошо, то я уже никому не отдам эту книгу. Я не маньяк, я не готова выносить половину книжного магазина каждый раз; я ограничилась всего пятью и по пути к кассе гадала, как их уместить в плотно упакованный багаж. К вечеру мне нужно будет сесть на поезд и прожить в нём двадцать четыре часа.

 

1.

Сто тысяч лет назад, в девятом классе школы, мне нравился один мальчик. Его звали Виктор. Со всеми я изображала мизантропию и дурной характер, а с ним у меня пересыхало в горле. Вопреки мифам о мужчинах, они не все поголовно дураки, ничего не замечающие. Виктор дипломатично подарил мне шоколадку и спросил, буду ли я с ним гулять. Не знаю, какая селёдка вильнула хвостом в моей голове, но я решила показать себя во всей красе и довольно надменно объяснила, что я мизантроп, эгоист и очень избалованная девочка.

— Ну ладно,— сказал он и спокойно пожал плечами.— Нет так нет. Поищу другую.

Было бы враками сказать, что с тех пор я умница и веду себя так, словно я — это просто я. В тот момент я возненавидела весь свет и отдельно Виктора. Я довольно глупо смотрела, как он уходил от меня в закат навсегда. Я обвиняла всех, кроме себя. Через несколько недель, перечитывая свой же дневник, я отчётливо осознала, какая я дурочка с большой буквы. В выпускном классе мы с Виктором, впрочем, премило танцевали вместе, напились сладкого вина и, кажется, целовались, но потом очень быстро выветрились друг из друга, едва поступив в университет. Я настолько поумнела к выпускному, что поблагодарила его за своевременный урок. Он выпил ещё бокал шампанского и ответил, что спать хочется, а ещё весь вечер веселиться. И ушёл в ночь. Серьёзный был молодой человек, и иногда я по нему скучаю.

Дашенька в незначительном, но цветастом платьице по своему обыкновению сидела на полу, вытянув на полкомнаты загорелые ноги, и внимательно слушала меня. Выводы она сделала совершенно верные:

— После третьего бокала шампанского даже старые враги кажутся вполне симпатичными. Но я всё равно вас поняла. Будь собой, не изображай из себя невесть что, потому что люди поверят. А вдруг, если я буду изображать умницу и красавицу, люди как раз и поверят?

— Ты хочешь, чтобы я тебе опять наговорила приятных вещей.

— Конечно, Кристина Робертовна! Вы мой кумир, я ведь сто раз говорила.

— Двести.

— Ну, пусть двести,— миролюбиво согласилась она.— Зато я теперь знаю, куда я буду поступать.

— Куда?

— На факультет шпионажа, конечно. Если есть хоть маленькая вероятность, что вы там будете преподавать, то я не могу упустить этого шанса.

— Буду. Уже договорились, как приеду, бумажки подпишу.

— Отлично. Я буду ходить и задирать нос, что вас знаю, и мне все будут завидовать.

— Почему это тебе все будут завидовать?

— Потому что в вас все повлюбляются, уж будьте уверены,— пожала плечами девочка.— И будут просить меня устроить с вами свидание.

— Ну, в школе что-то за мной толпы поклонников не ходили.

— Ага, ага,— покивала Дашенька.— Ни Принцесса, ни Зомбий Петрович. Вообще ни разу и никто. И охранник краснел, когда вы мимо проходили. И мальчишки на партах ваше имя пишут раз в полчаса. До сих пор, прошу заметить, в летнюю практику. Потом стирают и снова пишут. Как барышни в девятнадцатом веке. И директриса вас терпеть не могла, а это главный показатель.

— Хватит меня смешить! — Я улыбалась так, что болели скулы.

— Да я просто заранее скучаю. У вас поезд уже через час, да?

— Да, пора уже собираться. Беги домой.

Девочка вскочила с пола.

— Кристина Робертовна, можно, я вас обниму?

— Как будто я хоть раз говорила «нет»,— я снова улыбнулась.

Дашенька крепко обняла меня, не глядя нащупала ногами босоножки в полутёмной прихожей и, помахав мне рукой, ушла.

 

2.

Буду учить их мимикрировать под французов, подумала я, устраиваясь на своём месте в середине вагона. Благо, с французами я знакома не понаслышке. Я была очень удивлена, когда меня пригласили работать на факультете шпионажа и сыскного дела — преподавать французский язык. И многозначительно пояснили: настоящий французский, а не по учебникам. Раздолье; и смутные опасения, смогу ли я. Но опасения жили во мне секунд шесть: авантюризм победил.

Я расправилась с постелью и полотенцами, поставила сумку вниз и тут же заварила себе кофе. На сутки с лишним нужно приучать себя к растворимому. Я взбила кофе с сахаром, капнув туда горячей воды, и добавила какао. Кипяток из титана, по ощущениям, был градусов под двести, и я опасалась расплескать ароматный кофе на голые пятки пассажиров. Почему-то люди в поездах всегда длиннее или толще, чем лавки, и компактные исключения вроде меня крайне редки.

Соседи, заворочавшись от аромата кофе, сначала настороженно принюхивались, а потом стали инстинктивно разворачивать шуршащие пакеты с курицей, яйцами и пирожками, повально наливать чай и раскладывать редиску с помидорчиками. В вагоне воцарились уют и гастрономическое умиротворение. Проводницы сердито бегали по вагону и ворчали, что кипятка на вас не напасёшься, а потом все туалеты займут. Я заметила, что проводницы сегодня не из тех, на кого хочется любоваться.

Свет в вагоне выключили раньше, чем я дочитала восьмую главу в книге про учительницу французского. Я сердито засопела и пошла за чаем. А что ещё делать, так рано спать я не привыкла. Проводница материализовалась из небытия и ещё раз напомнила о пользе экономии. Я упрямо налила горячей воды и, купая в ней пакетик с чаем, на ощупь отправилась обратно. Путь от моего места до титана с кипятком занимал тридцать два шага, я успела это выяснить ближе к полуночи. Обратно гораздо быстрее, потому что приходилось спасаться от внимательных проводниц. Меня в красных шортах и белоснежной маечке оказалось очень легко запомнить.

Надо мной проживала очень милая семнадцатилетняя девушка с бесконечными ногами, изящными руками и строгим личиком. Она взяла с собой в дорогу ботанический атлас и плюшевую собачку. Напротив — широкий в талии усатый мужчина, папа этой самой девушки и ещё одного беспокойного молодого человека лет девяти. Молодой человек успел два раза чуть не свалиться с верхней полки на усатого папу, но невозмутимый папа вовремя заталкивал его обратно наверх. Время от времени он снабжал детей едой в специально упакованных пакетиках — чувствовалась заботливая женская рука, или даже две, собиравшие всех в дорогу. Пока ещё не все заснули, я любовалась на девушку-соседку, прекрасную и высокую, как гладиолус, и на молодого человека, который слишком часто ходил за чаем мимо наших мест.

 

3.

В полуночной темноте в проходе возникла старушка. Она терпеливо тащила на выход огромную тяжёлую сумку. Первым моим порывом было вскочить и помочь ей, но внезапно я помимо своей воли подумала, что как-то очень спать хочется, и где вообще мужчины в вагоне, и осталось ей совсем немножко до выхода.

Спустя четыре минуты старушка возникла в том же направлении, но с другой сумкой, поменьше. Бедная, набрала тяжестей, медленно подумала я, задрёмывая и стыдясь того, что не встаю и не помогаю. К третьей сумке я пересилила себя и помогла донести вещи до выхода. Что можно было везти такого тяжёлого, как не слитки свинца и чугуна, не знаю, но сумка оказалась не последней. Пока я спускала поклажу на перрон полустанка, старушка принесла ещё одну сумку, средней тяжести. В точности такую, какая была у меня. Я не поверила. Но, спуская сумку вниз, запустила пальцы в боковой карман и нащупала свой паспорт. Вот же неугомонная старушка. Я не знала, сколько поезд будет ещё стоять на полустанке, поэтому забросила свою сумку назад и скорее кинулась к проводнице, пока хрупкое создание отправилось за очередной добычей. Проводницу я еле добудилась, и мы успели конфисковать у старушки все вещи (кажется, даже её собственные) и оставили на перроне.

Поезд тронулся. Бабушка одиноко и покорно стояла на пустом и узком перроне, и мне было по-дурацки жалко, что из её авантюры ничего не получилось.

 

4.

Наконец, глубоко за полночь, я засыпаю, и мне снится сон, который я вспоминаю потом в деталях, как вспоминают любимый фильм.

Я сижу голышом на своей полке в вагоне, закутавшись в простыню. Свежий ветерок из поднятого окна шевелит мне волосы и остужает ноги, на которые не хватило белой простынки. Вагон почти пустой, и передо мной, как на лекции, ходит Шахимат с указкой и кусочком мела, а за ним классная доска. Он говорит мне что-то и рисует на доске формулы, которые не имеют отношения к его речи — это просто для развлечения. Он читает лекцию на латинском языке, но слова я запомнила на русском; не знаю, как так вышло. Шахимат выпил слишком много рома, и его язык заплетается. Чтобы это не было так заметно, он и перешёл на латынь:

— В нашем мозге хранится вся информация, которая только может быть. Обо всех фактах прошлого, настоящего и будущего. Обо всех вещах и людях. В нас живут миллионы других людей, и иногда их можно разбудить в себе. Но вся эта информация — как замороженные фрукты в холодильнике, закодирована специальным образом. Эта информация не пригодна к использованию, пока крестики и нолики не сложатся в нужную картину. Ассоциации, сны, прочитанные книги — всё делает своё дело. Иногда нам снится то, что будет, мы просыпаемся и удивляемся. Иногда видим во снах фантастику, которая для кого-то — реальность. Во снах мы можем говорить друг с другом, если находим способ, и иногда просто приходим во сны друг к другу. У нас в мозгу уже всё есть. В человеческой голове так плотно всё зашифровано, что можно восемь раз уместить всю информацию подряд, и ещё место останется. Из-за того, что там всё так плотно, мы и не находим ответы сразу на все вопросы.

Шахимат, как и в моём школьном детстве, любит ходить из угла в угол, пока что-то рассказывает. Он быстро шагает по вагону из конца в конец, и мне очень сложно следить за ним — приходится вертеть головой так, что простынка постоянно сползает с плеч и коленок, и Шахимат наконец замечает:

— Кристина, вы что, голая? Немедленно вон из класса! Простыни сдать в гардеробе! — до ужаса знакомый высокий голос.

Он распахивает для меня вместо двери окно, но слишком сильно, поэтому сам вываливается наружу, в тёмную ночь, и я, вздрогнув, просыпаюсь.

Все мирно спят. К счастью, я немного одетая и даже укрытая покрывалом. Освещение тусклое, под потолком себе под нос. Девушка-соседка чувствует себя как дома, потому что её босая нога свесилась с верхней полки, и я испытываю непреодолимое желание её пощекотать. И не удерживаюсь, конечно. Девушка вздрагивает, убирает ногу и пытается рассмотреть в полумраке, кто это. Я уже мастерски прикидываюсь спящей, но со второй верхней полки раздаётся тихий смешок. Я сама едва сдерживаю смех и изобретательно посапываю в совершенно расслабленной позе. Через полчаса, впрочем, я снова отправляюсь за чаем. Во тьме я вижу на чашке соседки бордовый подтёк. Это значит, что она любит красный чай, но не любит мыть за собой посуду. А утром я сижу у себя на покрывале, поджав ноги, мы все вместе играем в карты, и девушка незаметно пытается меня пощекотать, не зная, что я не боюсь щекотки. Это моя секретная суперспособность.

Мы проезжаем станцию Гремячий Ключ, и я пытаюсь вспомнить, откуда у меня в голове это название и почему оно кажется таким знакомым. Следующий полустанок называется Ключищи, а потом — Малые Ключики, и это нас всех смешит.

Мы несёмся на такой скорости, что телефон совершенно не ловит сеть. Быть вне связи забавно и немного пугает, особенно когда поезд начинает издавать такие звуки, словно оперный хор привидений бродит по пустому замку и пробует голосовые связки. В один момент связь неожиданно появляется, и мне приходит сообщение с неизвестного номера: «Сегодня меня забрало счастье». Я не знаю, как к этому относиться, поэтому мы наперебой придумываем историю, когда телефоны решают поговорить со своими владельцами, но пишут всякую чепуху.

Девушка — Юля — угощает меня мандариновым чаем и изумляется, узнав, что мне не семнадцать лет: она говорит, что я выгляжу, как её ровесница. Я оставляю ей свой адрес и приглашаю в гости.

 

5.

Я люблю поезда за то, что они меня привозят туда, где встаёт солнце; или нежный вечер заливает улицу медовым цветом; или в ночи восторженно вопят цикады и сверчки; привозит в моменты, которые я пробую на вкус, а остальные при этом спят или бегут по делам.

Я вышла из вокзала и села на лавочку в сквере неподалёку. Приземистое и красивое здание с надписями на трёх языках было золотисто-розовым от огромного оранжевого солнца; небо расступилось, и облака осели на горизонт; деревья, звенящие на ветру зеленью, были апельсиновыми на просвет. И все люди — загорелыми по-мексикански, в красную медь и бронзу. Резные деревянные лавки, оправленные в нагретый ажурный чугун. Бордовая трава, пробивающаяся между плитками дорожек в сквере. Город встретил меня так тепло, как только мог.

Я выключила телефон. За секунду до того, как погас экран, я увидела, что мне пришло какое-то новое сообщение. Но решила быть сильной и не поддаваться любопытству. Положила телефон в сумку и включила второй, номер которого никто не знал. Нашла небольшой отель совсем неподалёку, познакомилась с приветливым юношей-администратором и тут же отправилась в душ. Стоя под прохладными струями воды, я старалась выбросить из головы вообще всё. Шахимата. Работу. Девушку-попутчицу по имени Юля. Своих учеников. Это сложнее всего. Студента-сыщика. Платежи, которые я забыла сделать перед отъездом. Зомбия Петровича. Менеджера в издательстве. Невкусный кофе на одной из утренних промежуточных станций. Влада (я поморщилась). Прямо так, по пунктам: вспомнить и выкинуть из головы, чтобы не мешало.

Раз в год, иногда чаще, я отправлялась на несколько дней в Другой Город. Каждый раз он был новым. Я ничего не читала о нём заранее, только узнавала про вокзалы и гостиницы. Мне не нужны были достопримечательности — я знала, что на месте в центре города я узнаю всё. Я не хотела встречаться с людьми из этого города, с которыми я переписывалась или которых знала случайно. Мне нужен был только город и его незнакомые жители. Город мог быть маленьким или большим. У каждого был свой вкус и аромат. У каждого было своё понятие простора и ширины улиц. В каждом по-своему относились к остановкам, билетам, кино, ночному распорядку суток, туалетам и надписям на стенах. В этом городе все автобусы оказались жёлто-зелёными, а трамвай был только один, ходил по центральной улице с раннего утра до полуночи, а потом затихал устало и чуть обиженно. Ему хотелось юных и прекрасных девушек, но его населяли днём сварливые старушки, догадалась я.

Плескалась вода, и я пошла на запах — услышала её я, конечно, гораздо позже, спустя четыре улицы, а аромат воды я всегда ощущала издалека. В этот раз я взяла с собой и фотоаппарат. Я вспомнила, как измучила консультанта в магазине, когда выбирала себе фотокамеру. У меня оказались настолько непривычные для него представления о том, какая должна быть камера, что от отчаяния мы рассматривали даже глубоководные модели ядовито-голубого цвета. Но остановились на очень компактной и очень чувствительной. Мне наказали беречь её от пылинок, кружащихся в воздухе, и от завистливых взглядов свадебных фотографов. Я послушалась, а ночами перелистывала скопившиеся снимки. Ночью и утром фотоаппарат снимал акварельно, а вечерами золотисто. День он мог превратить в Ренуара, если мы с ним сходились во мнениях.

Я нашла спуск к реке, разулась и села так, чтобы пальцы ног едва касались поверхности воды. Свежий вечерний ветерок пытался взъерошить гладь небольшой реки, и тогда брызги доставали до моих колен. Я придерживала подол синего короткого платья, смотрела на огни на противоположном берегу — двадцать метров от меня — и впитывала запахи выпечки и тихую музыку откуда-то из кафе.

Мимо прошла взволнованная стая подогретых молодых людей, но меня они не заметили. Кажется, факультет шпионажа благотворно влиял на меня. Через несколько минут я встала, взяла босоножки за кожаные ремешки и тихо пошла вдоль реки. Остановилась и сфотографировала одинокого молодого человека, классически ждущего с тремя небольшими розочками под светящимися часами. Судя по его спине, ждал он уже долго. Я обулась и прошла мимо — тротуар был только один.

— Девушка!

Я обернулась.

— Это вам,— он протянул мне цветы.— И доброго вечера. Только по Добровольской не ходите, там сейчас шумный бар. Лучше по Радиационной — это чуть левее,— он показал рукой.

Я улыбнулась и сказала:

— Спасибо.

Он кивнул и вскоре скрылся за поворотом. Я нашла улицу со странным названием — она действительно оказалась тихой и приятной. У стены стоял велосипед с пустой корзинкой на руле. Я рассматривала свои цветы в свете неярких фонарей. Стащила целлофановую обёртку, чтобы ощущать цветы руками. Его избранницу звали Сельмой, была она из Швеции, и сейчас поезд уже деловито уносил её в родной Мальмё, например, поэтому юноша не мог дозвониться, думала я, чтобы цветы не пахли разочарованием. Хоть цветы и не были мне предназначены изначально, но подарил он их искренне, поэтому их и не хотелось выкидывать.

Светать начало совсем рано, и я отправилась в отель.

 

6.

Я не могла уснуть. Было очень жарко, я сняла с себя всю одежду; я вспомнила сон про лекцию Шахимата; мне в мысли лезли сообщения, которые я не прочитала; мне представлялось, как студент-шпион, узнав, где я, лезет ко мне в комнату по водосточной трубе, а Влад караулит со стороны улицы, перекрыв все выходы; я промучилась час, приняла спасительный душ и отправилась на поиски круглосуточного бара. Он нашёлся в трёх минутах от отеля. Я вообще очень удачно выбрала место. Не считая хмурой девушки-администратора, которой я сдала ключи, мне нравилось всё: никаких вопросов, чистота и тишина.

Заказав лёгкий коктейль, я села у самого окна и стала смотреть на пустынные улицы, залитые предутренним светом. Проехала поливальная машина. Я любила её звук уже много лет, и тут он мне показался приятным и родным. Пробежала деловитая собака, высунув язык. В баре играла тихая фортепианная музыка. Только спустя десять минут я поняла, что музыка живая: в недрах бара, в полутьме, сидел человек и играл что-то незнакомое и спокойное. Лица его не было видно. Мне принесли коктейль, и я тянула его из трубочки целый час, не хмелея, а только успокаиваясь. Когда я уходила, музыкант всё ещё играл.

Я вернулась в отель, кивнула девушке-администратору, пьющей кофе, разделась в номере и мгновенно уснула.

 

7.

Только на пятый день мысли о людях моего города забились в уголок и дали мне спокойно наслаждаться моим временным местом обитания. Я встала рано утром, прошлась по безлюдным улицам и спустилась к реке. Было свежо, и поэтому я надела рубашку и джинсы вместо привычного открытого платья. Я шла, иногда фотографировала, улыбалась флегматичным ранним рыбакам и уступала дорогу сосредоточенным спортивным девушкам, устроившим утреннюю пробежку.

Перекусив в кондитерской «С маком», я взяла пару рогаликов с собой, вышла на улицу и столкнулась нос к носу с Зомбием Петровичем. Он несколько мгновений смотрел на меня, а потом по своему обыкновению сделал попытку улизнуть. Но я схватила его за рукав:

— Вы за мной следите, да? Почему я даже в чужом городе…

Но тут он очень ловко выскользнул из куртки и торопливо пошёл прочь. Я в сердцах швырнула куртку на газон, и упала она как-то подозрительно тяжело.

— Телефон! — крикнула я вслед.— Телефон хотя бы заберите.

Я подняла куртку и протянула её Зомбию Петровичу. Он взял осторожно и неожиданно проговорил:

— Я не нарочно, честное слово. Но я металлический, вы же помните, а у вас внутри магнит, очевидно.

Я улыбнулась:

— Вы же у мальчишек вели, это они про вас так говорили.

— Ну да.— Он вдруг тяжело вздохнул.— Но вообще я сбежал. Честно. Я устал от него.— Я поняла, от кого.— Он себе выбирает персонажей с очень тяжёлым характером, а сказывается всё на ассистентах.

— Вы тоже там работаете?

— Ну да… Взял отпуск, отдохнуть. Уехал туда, где гарантированно никто меня не знает.— Он выглядел одновременно и несчастным, и забавным. Я достала из кармана рогалик в бумажном пакетике и вручила Зомбию Петровичу. Потом неожиданно для себя обняла его, развернулась и быстро зашагала по улице Седых Фонарщиков.

Завтра утром уже обратный поезд, а мне требовалось провести этот день наедине с городом.