Скворцовая площадь 04.2016

Шахимат и кальвадос

Я зачем-то купила китайский зонтик, французский словарь позапрошлого века издания и пару невидимых браслетов — на запястье и на щиколотку. Мне стало легче.

К ночи весь горячий шоколад был выпит, но настроение всё сгущалось; я вышла из дома и спустилась к реке. Зашла в воду по колено и любовалась медленно волнующейся чёрной гладью.

 

1.

— У вас с собой точно больше ничего нет? — не вытерпел таксист.

Я отрицательно покачала головой:

— Только книга сказок на португальском языке, зонтик и упаковка влажных салфеток.

— Это я не ем,— уныло ответил таксист. Его звали Рустам, и его размеры намекали на то, что ест он всё, включая салфетки. Мы с ним ехали уже четвёртый час.

«Ехали» — это я, конечно, сильно преувеличиваю. Сначала мы провалились в канаву и вдвоём толкали машину. От меня толку оказалось совсем мало, зато было весело. Мою обувь мы положили сушиться куда-то в потайные места рядом с педалью газа, а ноги мне бережно обогревала печка, включённая на всю мощь. Я сразу почувствовала себя по-домашнему, достала пирожки с капустой и разделила их справедливо, но не в ущерб себе.

Мы ехали от моей бабушки.

Не нужно смеяться, но я дожила до серьёзного возраста, однако не знала, бабушка мне эта по маминой линии или по папиной. Бабушка сама не признавалась и намёков не понимала, а я стеснялась спрашивать прямо. Из моих приездов она устраивала события довольно галактического масштаба, и первый час после первого обеда я отлёживалась, жалуясь вслух на раздувшийся живот; бабушка смотрела на меня с нежностью и кормила дальше.

После неудачного оврага на нас напал дорожный патруль. Они никак не могли поверить, что Рустам трезв, не имеет за плечами опыта нарушений, машина его цела, фары горят должным образом, все пассажиры в салоне пристёгнуты, лицензия на частный извоз имеется, а в багажнике не нашлось ни намёка на марихуану или оружие. Не знаю, как он их убедил в своей непорочности, но всего сорок минут спустя мы уже ехали дальше. Рустам деликатно выражался в сторону вполголоса, но потом оттаял и стал рассказывать про маленькую дочку и жену. Дочка уже умела ругаться на трёх языках, совсем как папа.

Именно в этот момент на нашем пути возник переезд.

В первые полчаса мы не отнеслись к преграде с должной серьёзностью. Рустам легкомысленно объяснил, что две оставшиеся дороги тоже сопряжены с оврагами, а запасной обуви нет, так что лучше подождём. Через час Рустам доел почти все мои пирожки, а ведь я взяла с собой немаленький пакет с провизией. Мне искренне хотелось довезти хоть часть гостинцев от бабушки до дома. Переезд был закрыт, а поезда всё не шли. Ещё через час я готова была толкать машину по колено в болоте из всех возможных оврагов, буераков и колдобин, лишь бы ехать вперёд. Но зато мы пропустили один поезд, так что наше ожидание было не совсем бессмысленным. Музыка в динамиках играла трагическая, что-то из Бритни Спирз, и капли дождя, депрессивно сползавшие по лобовому стеклу, навевали исключительно декадентские мысли. Живот Рустама как-то виновато урчал, но всё равно в такт музыке, так что я деликатно делала вид, что больше пирожков у меня действительно нет.

Ночь наступила внезапно. Через полчаса после полуночи шлагбаум на переезде открылся, и мы, не веря счастью и окрылённые надеждой, несколько натянуто засмеялись от радости. И правильно, что не верили: перед нами у железной дороги стояло ровно семнадцать машин, и сразу после девятой переезд закрыли вновь.

Телефон почти совсем разрядился. Надежды мои угасали, как угольки в сырой осенний день, и я написала своему новому длинноволосому другу, что, наверное, в четыре утра на Соловьиной горе меня лучше не ждать. Боюсь просто не успеть. Мой друг что-то ответил, но прочитать я не успела: телефон обречённо издал новый для себя звук и отключился в тот момент, когда блеснула молния. И загрохотал гром. Мне захотелось забраться с ногами на пассажирское сиденье, укрыться с головой и переждать эту несчастную ночь; на мгновение я задремала, а проснулась от того, что водитель явственно начал продвигаться к сумке, где ещё были тайные запасы вишнёвого, картофельного и грибного пирогов. Кажется, он что-то подозревал. Я блеснула глазами одновременно с разрядом молнии, Рустам принял смирную позу и больше о еде в эту ночь не думал.

Что я скажу завтра своему другу? Что я провела ночь с водителем такси, который шире меня ровно в три раза, а в обхвате вообще стремится к бесконечности? Что он девственно лыс, упирается макушкой в потолок, мастерски умеет сквернословить, маскируя неприличные слова под предлоги и междометия, и что я кормила его пирожками? Это намекало бы на близость, недостойную первой ночи сразу после знакомства.

Светало, когда мы доехали до города. В том месте, где чистое поле превращается в город, у машины Рустама умолк двигатель, и Рустам не нашёл причины этому ни с какой стороны. Мокрый и непривычно суровый до того, что мне хотелось погладить его по блестящей голове, он объяснил, что совесть не даёт ему взять с меня денег, но жена бы этого акта милосердия не поняла. Смеясь, я протянула ему щедрый ворох денег, и меня поглотило туманное утро. Мне предстояло пройти всего три километра пешком. Удивляюсь, как за эти полчаса я не уснула на ходу. Один раз я обнаружила себя на сырой лавочке у какого-то дома. Усилием воли я поднялась и добрела до дома. Едва не плача от усталости, вышла из кроссовок, непривычно разбухших от влаги, стянула всю одежду и заставила себя встать под душ. Пользуясь возникшей во мне искоркой бодрости, я добежала до постели и упала на неё, заснув ещё в воздухе на пути к подушке.

 

2.

Бледный до поэтичности юноша с волосами длиной с конскую гриву пригласил меня встречать рассвет. Он сделал это ещё четыре дня назад, и я морально готовилась все эти дни. Но путь из деревни на такси с беспечным Рустамом перечеркнул все планы: в четыре часа утра я только засыпала, а проснулась неприлично поздно. Тело ныло, словно я действительно провела бурную ночь накануне, а я ведь всего-навсего просидела несколько часов в машине, прижатая водителем к боковому стеклу.

Почувствовав, что глаза уже способны открыться, я сделала набедренную повязку из покрывала и босиком пошла в прихожую. Где-то там терпеливо дожидались меня пироги в большой спортивной сумке. К счастью, они оказались ещё живы, и я с удовольствием позавтракала прямо на пути в кухню, выпила холодного кофе и снова забралась в постель. В окно с распахнутыми шафрановыми шторами предательски светило солнце, словно никакого унылого дождя и не было всю ночь. Улица сияла и весело звенела трамваями, воробьи спорили о чём-то во весь голос, сами не понимая свой птичий язык, и я блаженно улыбалась солнечному свету. Я зарядила телефон, не вставая с постели, и мы, мило пошептавшись в трубку с моим длинноволосым другом — он был на работе,— договорились, что уж на следующее утро точно встретимся, и нам ничего не помешает.

Я выпила ещё кофе, на этот раз горячего, и села за переводы, одетая в шорты и легкомысленную рубашку на голое тело. Посторонние мысли не давали сосредоточиться, и настоящая работа началась ближе к вечеру, когда сияние дня не отвлекало. Я пообещала себе работать до полуночи, а потом немного выспаться перед ранней прогулкой. В два часа ночи спохватившись, что через полтора часа мне уже просыпаться, я героически, в тридцать минут закончила перевод и отослала его в издательство. Не раздеваясь, я прилегла на диван и, конечно, проспала. В шесть утра я подскочила с бьющимся сердцем. Мне снилось, словно мы с Рустамом собираем светящиеся грибы в глухом лесу под громкоговорители дорожно-патрульной службы. Я обнаружила в телефоне тридцать семь пропущенных звонков — и зачем я отключила звук? — и ещё двенадцать сообщений. В первых из них мой длинноволосый друг оптимистично ждал меня, потом спрашивал, где же я, отчаянно обещал уйти домой, оправдывал меня всеми возможными способами и желал спокойного утра. Я улыбнулась и стала спать дальше.

Как хорошо быть девушкой. Даже если делаешь глупости, тебя оправдывают, тебя же и не спрашивая.

 

3.

Трезво обсудив ситуацию в полдень следующего дня, мы выбрали утро встречи с субботы на воскресенье. Так меньше вероятности проспать и попасть в приключения.

Таким образом, у меня оставалась ещё пятница на работу, а в субботу я намеревалась сделать немного всякого по дому и отдохнуть в полную силу, чтобы к утру воскресенья быть готовой для рассветной романтики.

Первая часть этого плана удалась на славу. Я переделала столько работы, что сама не поверила. Это срочно потребовалось отпраздновать. Я позвонила моей верной Марине, которая всегда была готова поддержать меня в трудную минуту походов по магазинам и в кафе, и мы с ней отправились в «Ля Буше» — условно это кофейня, но я знаю ещё со времён зимних встреч с Шахиматом, что там подают самое изысканное вино из тех, за которые не приходится отдавать по четыре зарплаты разом.

Марина — в летнем открытом и одновременно вечернем до томности, с бесконечными ногами и черешневыми губами, глаза её влажно блестят в предвкушении отражения атак вероятных поклонников, и мы пьём венгерское полусладкое — оно такое мягкое и доверительно обволакивающее душу, что ночные огни за окном превращаются в размытые цветные пятнышки уже после третьего бокала, мы делаем серьёзные лица и вежливо едим курицу. Свежий воздух и прогулка вдоль реки по гранитной набережной немного освежают, но тело слишком заполнено счастьем от разговоров по душам, телефонов поклонников, вкусов и ароматов; я привычно разуваюсь, ощущая с удовольствием горячими ступнями свежесть гранитной плитки, а Марина героически продолжает идти на каблуках, правда, только первые триста метров, а потом всё равно следует моему примеру; мы сидим на ступеньках, болтая ногами в воде, и розовые звёзды на акварельно краснеющем небе уступают место светло-сизым оттенкам. По прохладной реке с дымкой тумана к нам приходит аромат свежего хлеба, и мы, повинуясь неизбежному, смеёмся над собой и ищем раннюю кондитерскую; всё так же босиком и в вечерних коротких платьях, мы пьём утренний кофе с горячими сладкими булочками, сидя в плетёных креслицах летнего кафе, которое ещё не открылось, и ветер с реки треплет над нами кораллово-розовую ткань тентов с заграничными словами.

 

4.

В школьном возрасте время кажется бесконечным и невероятно вместительным. Например, вполне можно бросить девушку, чтобы потратить два года на то, чтобы заняться спортом, чтобы через два года предстать перед ней обновлённым красавцем и обнаружить, что она уже встречается с другим, например.

Дашенька эффектно сидела на полу в своём коротком цветочном сарафане, поглощала черешню и с негодованием рассказывала мне про то, что когда она решилась повести Петра на пляж, тот внезапно сообщил, что берёт тайм-аут: ему требуется привести фигуру в порядок.

— Он совершенно не думает, что через год или два я устану ждать. А я взрослею, мне безумно хочется понимания и регулярных объятий, а его интересует только его фигура! Как девчонка, ей-богу.

Даша вся была перемазана в черешневом соке, даже коленки, и ораторское искусство её в этот день было необычайным. Я заметила, что ногти она деликатно накрасила неуловимо нежным оттенком, а глаза её были подведены и оттого ещё более выразительны.

Девочка злостно нарушала все финальные штрихи моего вчерашнего плана.

Я, конечно, проснулась очень поздно, по вдохновению убралась в квартире, и тут зазвонила Даша — едва я взяла звенящую трубку, как её звенящий голосок начал умолять меня разрешить ей ко мне прийти. Движения мои приобрели скорость ураганного ветра, и квартира блистала, а я побежала за угощением.

Я купила пирожные и черешню и зашла домой. Пахло старой фотографической техникой и кожаными чехлами из-под неё. А в туалете пахло табаком дорогих сигар. Словно кто-то тут жил без меня эти двадцать две минуты. Все эти запахи напоминали мне одного учителя немецкого языка и музыки, который предпочитал фотографировать на старую «Лейку» из вкусно пахнущего коричневого чехла, а если и курил, то дорогие сигары по четыре фунта стерлингов за штуку — он заказывал их из Англии, пижон. Память на запахи иногда работает очень неожиданно.

Даша примчалась уже через три минуты, и ещё через пять минут мы весело смеялись над чудесами ловкости, которые она проявляла, пытаясь вразумить непокорного поклонника и вернуть его на путь истинный, то есть к ней на кухню лопать пирожные. Поклонник, он же Пётр, он же Юлька, показывал характер, мучился с гантелями и срывался только в воскресенье, тайком поедая у Даши трубочки с заварным кремом, пока она мыла руки.

Не всё так плохо, подумала я, и мы отправились гулять и наслаждаться солнцем, парком, смешными собачками карманных форматов и трогательными парочками. Даша вооружилась фотоаппаратом, который весил больше, чем она, и деловито снимала всё, что удостаивалось её внимания. Я поедала вишнёвое мороженое, когда моя бывшая ученица, а ныне доверенное лицо, Оля в традиционном бледно-зелёном повстречалась нам на пути и, приветливо поздоровавшись, пообещала забежать ко мне вечером. Даша ревниво заметила, что некоторые проявляют неоправданную фамильярность с учителями. Но, постаравшись быть справедливой, созналась, что Оля в целом достойна дружбы со мной как со старшим товарищем. Я знала, что у девочек своеобразная дружба-соперничество: обе наперегонки занимались музыкой, графикой, плаванием, фотографией и, что удивительно, математикой летом, просто чтобы заслужить моё одобрение.

Когда Даша ушла, у двери плавно материализовалась Оля, и с ней, конечно, мы закончили беседы далеко за полночь. Стараясь быть честной и выглядеть виноватой, я написала длинноволосому другу, что встреча снова откладывается, и, проводив часам к двум ночи девочку домой, где её родители уже стихли, вернулась к себе и категорически уснула.

 

5.

На самом верху Соловьиной горы я подвернула ногу. Не сильно, но обидно. Оступилась, и нога под странным углом провалилась куда-то. Я хотела предстать перед длинноволосым другом в более выгодном свете. Вместо этого я с перепачканной штаниной доковыляла до него и села на холмик, поросший бурой травой.

Мой друг понял меня без слов. Мы даже не поздоровались ещё, а он уже аккуратно стянул с меня кроссовок и носок и стал массировать подвёрнутую щиколотку.

Мой друг был высокий и худой. И я не думала, что у него такие сильные руки. Я старалась не морщиться, когда он пальцами стискивал мне сухожилия, но потом по ноге разлилось такое тепло, что я сразу ожила. А всего пять минут назад готова была позорно сбежать обратно домой. Ну как сбежать… Доковылять.

И я дала волю своему обонянию. Оно отказывалось верить, что в свежем утреннем воздухе едва уловимо пахнет фотографической кожей — настоящей, коричневой, из какой раньше делали футляры для фотокамер,— и дорогим табаком. И ещё чем-то совершенно изумительным, что не смогла понять даже я, угадывавшая запахи за пятьсот метров.

Мой друг надел мне на ногу носочек и кроссовок, зашнуровал в правильном порядке и тогда уже поздоровался. Я вдохнула его запах снова, полной грудью, сказала:

— Привет!

И рассмеялась. До того мне было хорошо.

Его звали Влад. Он не представился мне полным именем, сказал, что этого достаточно. У меня несколько дней не выходила из головы мысль о Дракуле, но на румынского графа мой друг совсем не был похож. Слишком молодые и живые глаза.

Вокруг разливался розовый океан света, и мы сидели рядом и пили кофе из его термоса. Горячий, крепкий и уютный. Я достала из рюкзака два кусочка пирога, и с его кофе пирог был ещё вкуснее.

Влад не обнимал меня, а я сидела рядом, прислонившись головой к его плечу. Он сидел неподвижно, чтобы я не расплескала кофе из кружки. Он говорил не очень много, но часто улыбался. В эти моменты вокруг глаз у него собирались морщинки, и глаза тоже улыбались.

— Ты такой терпеливый со мной.

— Ты же всё равно пришла,— улыбнулся он,— я это знал. Ну, а терпения у меня много. Как говорят ирландцы, когда бог создавал время…

— …Он создал его достаточно,— завершила я, и мы оба поняли, что читаем одни и те же книги.

Несколько минут спустя он рассказывал мне о своих родных местах.

— У меня на планете,— говорил он,— пешеходные переходы есть под землей для тех, кто боится высоты, и над землёй — для тех, кто боится темноты, а кому не подходит ни то ни другое, то прямо по проезжей части, но в другом измерении.

Вечно мне попадаются чудаки и фантазёры, подумала я, но вслух улыбнулась.

— А где твоя планета?

— В моём воображении, конечно.

— Мог бы придумать адрес поточнее.

— Я бы сказал, но ты ведь забудешь. Я тебе пришлю оттуда подарок, и на посылке будет написан обратный адрес. Как соберёшься в наши края, заранее позвони, я встречу.

— Даже если я снова опоздаю на неделю?

— В космических масштабах это такие мелочи,— сказал он серьёзно. Подумал и добавил: — А уж в масштабах моего воображения и подавно. А теперь давай помолчим и посмотрим.

И в этот момент золотистое сияние стало разливаться по всей долине под ногами. Солнце, выглядывая из-за прорези в холмах где-то на горизонте, оплавило цветом розового золота сначала каждую крышу, а потом вообще всё. Бурая трава, до этого унылая и тёмная, пропиталась солнцем — цвет кальвадоса, сказал Влад, один в один «Отец Жюль», и аромат почему-то похожий,— я вдохнула поглубже; и правда, слабый карамельно-яблочный аромат.

Солнце прорисовало для меня каждую мелочь в долине под ногами. Я смотрела во все глаза, ошарашенная красотой и, конечно, настолько переволновалась, что краски потухли, а я стала видеть всё в привычной монохромной палитре. Которая, впрочем, в этот раз мне показалась гораздо богаче, чем обычно, не такой серой. Но куда ей до цветной…

Я снова прислонилась головой к плечу Влада. Запах кожаной куртки стал ещё ближе. Я прикрыла глаза и улыбнулась.

А когда открыла их, утро сияло всеми возможными красками. Словно после дождя, когда зелёный лес становится ещё более зелёным, а синее небо как будто умыли с детским мылом.

_______________________

Страницы: 1 2 » Читать с начала