Скворцовая площадь — 22 октября 2015

Великие актрисы

x/x_ef51e455.jpg

Посреди огромного торгового центра в зале «Для всей семьи» молодая, но строгая дама отчитывает помощника, который носит за ней покупки. Даме лет тридцать пять, не больше; её спутнику — не больше девятнадцати. Даже на двадцать он не выглядит, слишком неловкий и ещё умеет краснеть. Дама отчитывает его на весь зал. Модуляции её голоса прекрасны — были бы в том случае, если бы она озвучивала звуки утренней стройки за окном.

В каком-то языке есть слово, обозначающее чувство неловкости за других. Я физически ощущаю неловкость тех, кто слышит каждое её слово. А слышат все, и кажется, даже соседние залы. Менеджеры хотели было подойти и урегулировать конфликт на дипломатическом уровне, но их снесло звуковой волной. Конфликт заключается в том, что помощник не взял тележку для покупок и вот уже уронил коробку с туфлями. Он не подозревал, что покупок будет так много, наивный. Его зовут Данила, и я уже знаю почти всё о его генеалогии. По всей видимости, его по знакомству устроили в фирму, где строгая дама работает начальницей второсортного отдела.

Но я не психолог, поэтому прекращаю свои фантазии и просто подхожу к отделу игрушек. Там есть радиоуправляемые машинки. Я выбираю одну, с нарисованной свирепой рожицей. Я прячусь за гору коробок с игрушками, вставляю в пульт две батарейки (у меня в сумочке хранятся не только батарейки, но об этом в следующих сериях) и направляю машинку под ноги строгой даме. Я её вижу, а она меня нет. Строгая дама хватается за воздух, тембр её голоса неуловимо меняется, а в словарном запасе обнаруживаются неизведанные глубины. В этот момент я узнаю, что её зовут Терпсихора Владиленовна — её помощник бросает коробки и спешит на помощь, искренне переживая вслух; я понимаю, отчего она такая злая: с таким именем вообще сложно. Что-то мне подсказывает, что она из театральной семьи, и драматические интонации ей как родные. Терпсихора Владиленовна с помощником отгоняют ногами назойливую машинку со свирепой мордочкой, половина зала сгибается пополам от хохота, потому что машинка норовит откусить даме каблук, а дама в панике хлопает крыльями и зависает в воздухе. Я оставляю мстительную машинку ездить кругами и ухожу обратно к себе в отдел купальников. Мир между Данилой и его мучительницей пусть шаткий, но восстановлен.

— Наташа! — громко шепчет мне подруга, розовая от смеха.— Это ты всё устроила?

— Это всё он уронил её коробку с туфлями, она имела полное право казнить его,— невинно отвечаю я.— Покажи, что выбрала.

Радосвета показывает мне ниточки и заплатки, которые она называет купальниками и платьями. Я человек широких взглядов, но даже мне очевидно, что у подруги будет идеально ровный и непрерывный загар. Кроме того, я понимаю, что на пляже она будет собирать больше зрителей, чем я. Прикидываю, где поблизости есть пляжи, откуда нас не выгонят за неподобающее поведение.

Радосвета — девушка из двадцать четвёртого века. Она родилась на сто лет позже меня. Училась, безуспешно искала работу; махнула рукой, сбежала на машине времени в сказочные времена, работать там русалкой. Там мы с ней и встретились год назад, когда я проходила практику на четвёртом курсе университета. Мы иногда созванивались, но телефонная связь сквозь десять веков очень дорогая, и поэтому мы тайком приезжали друг к другу в гости. В этот раз она приехала ко мне на работу, в двадцать первый век, где я занималась прогнозированием глобальных и локальных катастроф на пару столетий вперёд.

По дороге домой Радосвета осторожно спросила:

— А куда мы отправимся отдыхать?

— В Сен-Тропе,— не задумываясь, ответила я.— Путь неблизкий, но почему бы и нет.

— Почему именно туда? — озадаченно поинтересовалась она.

— Потому что в своём купальнике ты будешь как голая. Придёт Луи де Фюнес и отведёт тебя в полицейский участок.

— Кто такой Луи де Фюнес?

Я фыркнула:

— Вот ты неуч. Жандарм это. То есть актёр, играющий жандарма. Он в фильме охотился на нудистов.

— У меня не было истории кино в университете,— серьёзно ответила девушка.— То есть в расписании была, но преподаватель всё время проводил с подружками. А на зачёте мы пошли в кинотеатр, и его рука там всё время нечаянно оказывалась на моей коленке. Как минимум.

— Я не решаюсь представить себе максимум,— улыбнулась я.— Зачёт сдала?

— Теперь уже какая разница. Нет, не сдала. Не успела. Его загребли жандармы: я прямо из кинотеатра написала в полицию.

Я рассмеялась.

— И всё же,— задумчиво сказала Радосвета.— Во времени так легко путешествовать, а в пространстве не очень. Туда ведь долго ехать? Лететь? Плыть?

— Ползти из последних сил. Я тебе открою секрет. Мы поедем в Сен-Тропе на машине времени. Улетим куда-нибудь в шестидесятые годы двадцатого века, а конечной точкой зададим юго-восток Франции.

— Ты такая хитрая! — эти слова она произнесла с явным восхищением.— А тебя на работе не будут ругать, что ты пользуешься служебной машиной не по делу?

— Когда на работе тратят интернет, никто же против, если не по работе. Ну, в основном. Чаще всего.— Я подумала ещё.— Иногда. Особенно сейчас, в двадцать первом.

Слова «в двадцать первом», «в двадцать четвёртом», «в двенадцатом» мы с ней произносили небрежным тоном. Примерно как небрежно говорят «в Штатах», если побывала там в первый раз, или не была вовсе. К слову, я никогда не была в Штатах. И в двадцать четвёртом тоже.

Мы собрали «очень лёгкую одежду», «очень компактную провизию» и заказали пачку французских денег середины двадцатого века. Увесистая пачка прибыла через две минуты. Две «очень компактные сумки» категорически не помещались вместе с нами в шкаф; ещё какие-то полчаса ревизии, и сумки похудели в два раза. Радосвета на ходу повторяла неправильные глаголы французского языка, а я тайком уместила в сумку ещё несколько необходимых вещей.

С трудом, как в тесном лифте, мы встали в полутёмном шкафу, придерживая коленями неустойчивые сумки.

— Господи, как тесно. Кто-то слишком много ест.

— Ага. Ты мне на ногу наступила. Шестьдесят третий или шестьдесят четвёртый? — спросила я, включая пульт управления.

— На твоё усмотрение,— улыбнулась девушка.— Не думаю, что там что-то будет кардинально отличаться.

Я кивнула, зажмурилась и нажала кнопку наугад, а потом всё-таки скорректировала курс с открытыми глазами.

Движение времени становится странным, прерывистым, это ощущается в горле и в кончиках пальцев, а ещё ломит зубы и чуть кружится голова; Радосвета держится за мои плечи, но всё быстро заканчивается, и мы выходим из зарослей на горячий песок. Я обращаю внимание, что мы обе босиком: в спешке в жаркой квартире мы даже забыли обуться; но это тут явно никого не смущает.

— Как хорошо.— Я вдыхаю морской воздух.

— Это Памплон? — уточняет Радосвета, как будто это важно.— Впрочем, песок везде остаётся песком. А море всегда немножко мокрое.

Я сердито смотрю на неё, но она смеётся надо мной, и я тоже улыбаюсь. За свои почти двадцать два года я ни разу не была во Франции, громадное упущение. Мы направляемся к морю. Тут на удивление малолюдно, и лишь вдалеке разъезжают красивые старомодные машины. Я одним движением избавляюсь от платья.

— Шестьдесят четвёртый, не забывай,— вполголоса говорит мне Радосвета и совершенно непоследовательно раздевается до своего сомнительного купальника.

Через полчаса, обессилевшие от тёплых, но сильных волн, мы валяемся на горячем песке и болтаем о всяких пустяках. Я развязываю на спине тесёмки верхней части купальника, чтобы спина загорела равномерно. После долгих мучений в магазине я нашла старомодный купальник, который выглядел тут вполне естественно. Немного приподнявшись на локтях, я любуюсь спокойными пейзажами, светлыми домиками с красными крышами по склонам, неторопливыми купальщиками; от всего веет беззаботностью и спокойствием, и я зажмуриваюсь от удовольствия.

А когда раскрываю глаза, вижу великолепно начищенные ботинки. И идеально выглаженные брюки. По инерции я приподнимаюсь на ладонях, чтобы разглядеть того, кто передо мной — не слишком сильно, потому что мужчина в полицейской форме и в фуражке оказывается совсем невысоким. Носатым, с лицом, похожим на птичье, очень подвижным и забавным.

Я ахнула. Про себя. Вслух я не могла выговорить ни слова, потому что слушала, как он выговаривает мне про отсутствие верхней части купальника и про слишком вольные нравы. Старофранцузский я знала гораздо лучше, чем современный язык, но общий смысл поняла.

От изумления я так и застыла, не сделав попытки прикрыться, и когда он это заметил, лицо его залила краска ровным слоем — и ещё гуще, когда он заметил мою подругу, цветом выгодно сливающуюся с песком.

— Пардон, мадмуазель,— и он убегает, а мы не можем сдержать смех.

— Мужчины такие логичные,— говорю я.

— Это ведь он и был, твой Луи де Фюнес? — спрашивает Радосвета.— Я посмотрела в справочнике. Даже если не он, то ужасно похож. Такой милый.

Только в этот момент мы замечаем кинокамеры, которые расставляют операторы в опасной близости. Я мгновенно одеваюсь, и мы находим местечко поспокойнее.

— Когда вернёмся,— говорю я,— мы посмотрим фильм «Жандарм из Сен-Тропе». Вполне вероятно, что мы с тобой фигурируем в эпизодах.