Скворцовая площадь — 28 декабря 2014

Монастырь

— Ну, они нас явно куда-то приведут,— пояснил Лан.

— По-моему, их уже тысячи три было,— вздохнула девушка.— Или четыре.

Лан несколько мгновений помолчал:

— Нет, не больше двух тысяч. Смотри, Джам. Мы идём со средней скоростью примерно…

— Лан, давай лучше о чём-нибудь другом?

— Ну давай. Раньше тебе нравилась математика.

— Не когда поднимаешься по бесконечной каменной лестнице со средней скоростью,— пояснила Джамилла.

— У тебя вкусы зависят от скорости перемещения?

— Ты зануда, Лан, но ты ещё сам не понял, насколько.

— Я даже немного горжусь этим,— сказал молодой человек.— Так о чём мы будем говорить?

— Не знаю…

— Ну… Расскажи тогда про свои выступления.

— Я тебе расскажу про самое последнее,— воодушевилась девушка.— Когда у меня было больное горло, когда я с грехом пополам выучила слова песни и когда неизвестные доброжелатели порвали моё лучшее сценическое платье.

— Прямо выступление Паганини.

— Ну может быть, хотя ему так туго не приходилось. Так вот. Моё ослепительное белое платье можно было пустить на тряпочки, в запасе оставалось только одно, тёмно-красное, струящееся.

— Струящееся платье?

— Я знаю, что у тебя богатое воображение. Когда свет по нему скользит, очень красиво. Но оно было с такими особенностями… Точнее, с прорезями сбоку по вертикали, от груди до самого низа. В общем, с бельём его не наденешь.

— Самое интересное начинается.

— На самом деле — ничего интересного. Только очень холодно, и спасало только то, что я на тексте очень сильно концентрировалась. А петь, кстати, нужно было на бретонском языке.

— Бретонском? Это где?

— Франция, кельты. Текст я понимала только в общих чертах, произношение едва успели поставить. Но шпаргалку я с собой не стала брать, мне это унизительным кажется. А, ну и ещё. Туфли у меня были только под белое платье, а с красным их как-то не очень…

— Почему?

— Подумай и через сутки ответь. Ну так вот, пришлось на сцену босиком выйти. Конечно, получилось пикантно, но зрителям понравилось. Причём не только костюм.

— Я думаю, было бы странно, если бы не понравилось.

— Я попробую расценить это как комплимент. Так, всё, привал.

— Прямо на ступеньках?

— У тебя есть варианты? Можем сойти левее или правее, но там тоже камни.

Они присели, Лан достал термос и протянул девушке.

— Мог бы и налить,— укоризненно сказала Джамилла.— Я девушка или кто.

Лан молча налил горячий чай в кружку и протянул ей.

— Спасибо. Из тебя будет толк, я обещаю тебе,— улыбнулась Джамилла. Правда, в сумерках выражение лица уже сложно было разобрать.

Ступени, очевидно, всё же куда-то вели, потому что они поднимались всё круче вверх и к тому же не были совершенно запущены: по ним явно регулярно ходили. По крайней мере, они были лучшим решением по сравнению с каменистой пустыней и чахлыми кустами вокруг. Идти было больше некуда, а скоро обещалось совсем стемнеть.

— Пойдём,— вскочила Джамилла.— У меня ощущение, что идти осталось совсем немного.

— Пойдём, куда деваться.

Через десять минут луч фонарика наткнулся на стену. Ступеньки кончились, небо стемнело совершенно, и можно было только разглядеть дорожку, ведущую влево. Дорожка привела к раскрытым воротам. Раскрытым очень давно, основательно проржавевшим — это выяснилось на ощупь, однако внутри приземистых стен было не так темно, как снаружи, как будто кусты и строения вокруг излучали какой-то неясный свет.

— Знаешь, что это напоминает? — спросила Джамилла.

— Угу. Монастырь.

— Да. А монастыри…

— Бывают только мужскими или только женскими, ты хочешь сказать.

— Да. …Ну и что, всё равно пойдём.

Она хотела было взять Лана за руку, но передумала и просто пошла к ближайшему строению, вытянутому и с огромным входом. Молодой человек немедленно двинулся следом.

Почти на входе, когда они преодолели путаницу из трёх тяжёлых занавесей, стоял стол, длинный, дубовый и приземистый, как и всё тут. Лампадка на нём освещала блюдо с хлебом, блюдо с абрикосами, кувшин и две глиняные кружки. По обеим сторонам стола тянулись две лавки, уходя в бесконечность.

— Хлеб заколдован, а вино отравлено,— растерянно сказала Джамилла.

— Джам, ты болтун,— невозмутимо заметил Лан.— Погоди-ка.

Он отломил кусок хлеба, прожевал его, налил из кувшина в кружку и сделал изрядный глоток.

— Вроде жив,— молвил он.

— Да уж вижу. Наверное, это гостевой домик.

— Шалаш, да. Беседка. Приятного аппетита. Кстати, это не вино, это морс.

Они сели на лавку рядом и подкрепились.

— Странно. Я и не думала, что голодна так.

— Некогда было, ты же разговаривала.

— И правда.

Минут через десять Джамилла спросила:

— Так, а спать мы на лавках будем?

— Ну, найдём себе уютную келейку, там и переночуем.

— Две, ты хотел сказать.

— Ну да, две,— вздохнул Лан.

Уютных келеек оказалось предостаточно. Лан убедился, что девушка расположилась на ночлег, и занял соседнюю комнатку, растянулся на лежанке и мгновенно уснул, а проснулся, едва начало светать. Было очень тепло, вставать совершенно не хотелось, но всё же он пересилил себя, откинул покрывало и поднялся на ноги. И посмотрел с недоумением на покрывало: он был совершенно не уверен, что накрывался им с вечера.

С утра коридор, хоть и был ещё полутёмным — его освещали только дальнее окошко да полоски света из-за занавесей — уже не казался таким мрачным. Лан заглянул к Джамилле. И едва сдержал крик ужаса: вместо девушки на лежанке, укрывшись одеялом, сладко спала старуха. Рядом с лежанкой покоились кроссовки Джамиллы, а чуть поодаль — её куртка.

Лан всегда считал себя рационально мыслящим человеком, но сейчас инстинктивно ощупал своё лицо и с некоторым успокоением подумал, что в старика не превратился.

После чего методично стал распахивать тяжёлые занавеси, закрывавшие соседние кельи. В четвёртой он обнаружил Джамиллу. Одетая в рубашку, она босиком стояла на каменном полу у самого окна, любовалась рассветом и расчёсывала волосы.

— С добрым утром,— негромко сказал Лан, но девушка всё равно вздрогнула.

— С добрым! Представляешь, среди ночи в мой номер ворвалась какая-то дама, не обращая на меня внимания, постаралась улечься поперёк меня, я выскользнула и удрала в первый попавшийся другой номер.

— В четвёртый попавшийся, если точнее. Представляешь, что я подумал?

— Что? — девушка тут же сообразила, закрыла лицо ладонями и расхохоталась: — Что я превратилась в тётку неясного возраста?

— Ага, в старуху, если точнее.

— Кстати, да, пойду посмотрю на свою мучительницу.

— Кроссовки прихвати там свои.

Джамилла улыбнулась и выскользнула из кельи. Лан вышел следом; девушка вынырнула из старухиного прибежища с кроссовками и курткой с широко раскрытыми глазами:

— Ну и ну. Такое тщедушное тело, а я думала, что там борчиха сумо на меня пытается пристроиться.

— Ну я бы не назвал тщедушным.

— Плохо разглядел, значит.

Из любопытства Лан ещё раз заглянул в келью и снова испытал некоторый шок: на постели лежала старушка, но совершенно другая, сухая и деликатная, аристократично причмокивающая губами во сне.

— Дом расходящихся старух,— резюмировала Джамилла.— Кстати, цвет платья у неё, в общем-то, такой же, тёмно-красный.

— Такой же? Ах, да. Вот тебя заботят такие мелочи.

— Конечно, заботят. Впрочем, не всем быть Холмсами.— Девушка обулась.— Интересно, нам что-нибудь позавтракать приготовили?

На давешнем столе их ждало огромное блюдо винограда, несколько сэндвичей, маслины, горячий кофе и записка:

 

«Уважаемые гости,

Джамилла Золтановна и Ланомир Ярославич!

Искренне приносим вам свои извинения за неподобающий приём: мы были уведомлены о вашем прибытии слишком поздно.

Приятного завтрака, после чего просим вас расположиться удобнее во втором павильоне».

 

— По-моему, это издевательство.— Лан непроизвольно осмотрелся.

— Мы же ни за что… не пойдём во второй… павильон? — беспечно спросила Джамилла, подбрасывая маслинки в воздух и ловя их губами.

— Ни за что.

После завтрака они отправились искать второй павильон.

На улице по утреннему времени было свежо и очень приятно. Джамилла потянулась, глядя в небеса, а потом вдруг воскликнула:

— Я нашла!

Лан поднял голову и тоже увидел. Стены каждого здания были украшены вьющимися растениями, обязательно в форме какого-то числа.

— Джамилла.

— М?

— У меня ощущение, что тебя тут вообще ничего не удивляет.

— Меня в этой жизни уже ничего не сможет удивить после одного случая.

— Какого?

— Когда я зашла домой, забыв ключ снаружи в замке, поставила чайник и легла спать, немного устав после концерта, а когда проснулась утром, нашла записку, что ко мне заходил грабитель, увидел, что у меня горит на плите чайник, оставил свой, только что купленный, пожалел меня и ничего не стал выносить из дома, не тронул меня и аккуратно положил ключ на обеденном столе.

— Фантастика какая-то.

— Да, мне романы можно писать,— рассмеялась девушка.

— У меня ощущение, что всё это действительно выдумкой было.

— Да нет, Лан, верь мне, пока я в хорошем настроении. Так мы пойдём во второй павильон?

— Куда деваться. Надеюсь, нас там не превратят в лягушек.

Девушка прыснула:

— Ты бы прекрасно смотрелся в образе.

— Ну спасибо! Пошли.

У входа Лан резко остановился. Джамилла вопросительно посмотрела на него, а он глазами показал на крыльцо.

На ступеньках, глядя в одну точку, неподвижно сидел грустный лягушонок.

Джамилла не выдержала и снова рассмеялась. Правда, неуверенно.

Потревоженный лягушонок спрыгнул и исчез в серебристой траве.

Входили вместе, взявшись за руки и очень осторожно. За дверьми, правда, оказался очень просторный зал с высокими окнами, украшенными витражами. Стены в бесконечных узорах, множество дверей и ни единой живой души.

Так они и стояли несколько минут, созерцая огромный холл, пока от стены не отделился человек в монашеском одеянии — неясно, как они могли не заметить его.

Человек, откинув капюшон, подошёл к Лану и Джамилле, замершим в ожидании, и представился:

— Брат Терциус. Добро пожаловать во Второй павильон. Я покажу вам ваши покои.

И выставил вперёд ладонь, увидев, что они тоже собираются представиться:

— Вас тут прекрасно знают. Пойдёмте.

(«Пройдёмте»,— подумал Лан.)

Брат Терциус быстро и уверенно зашагал в глубь зала, и парочке ничего не оставалось, как последовать за ним.

 

 

Несколькими часами ранее

 

Молодой человек в клетчатом пиджаке проснулся, убрал травинку, которая щекотала губы, машинально посмотрел на часы и тут же вскочил на ноги.

— Идиот! Идиот! — закричал он. Автобуса не было и в помине.

Он поискал глазами, на чём бы сорвать злость на себя, не нашёл и опять опустился на траву.

— Не расстраивайтесь, не вы один такой,— раздался голос за спиной.

Молодой человек снова вскочил на ноги, на этот раз от неожиданности. Девушка ободряюще улыбнулась ему:

— Вы ведь тоже с семидесятого рейса?

— Ну да…

— Вот-вот. Нам не стоило поддаваться неге летнего солнца и засыпать в траве.

— Это уж точно.— Он снова посмотрел на часы — скорее, чтобы сгладить неловкость — он вспомнил, как подпрыгнул в траве, изрыгая ругательства.

— Боюсь, уже час как уехали,— сказала девушка.— Давайте что-нибудь придумаем.

— Единственное, что мне приходит в голову,— добраться до монастыря, он вроде в нескольких километрах отсюда. Наверняка мимо ходят какие-то маршруты.

— Пожалуй, это самое логичное, потому что дорога, по которой мы ехали, мало похожа на дорогу.

— Ну да… Пойдёмте?

— Конечно, а чего тянуть время. Кстати, меня Джамилла зовут.

— Джамилла? Необычное имя.

— Сразу видно, что вы не слушаете современную эстраду.

— Ну да,— сказал молодой человек.— А меня Лан.

— Знаете что, Лан? Я усвоила, какое самое популярное слово в вашем словаре.

— Какое?

— «Ну да».

— Ну да… Только это два слова.

— И ещё я усвоила, что вы… как бы это помягче сказать… дотошный человек.

— Зануда, наверное, вы хотели сказать,— подсказал Лан.

— Ну да,— рассмеялась девушка. Лан тоже улыбнулся, что в последнее время было с ним довольно редко.

Он достал из рюкзака аккуратно сложенную карту, несколько минут изучал её, сверяясь с солнцем и компасом, потом совершенно определённо показал на запад:

— Туда.

Помолчал мгновение, потом добавил:

— Точнее, туда,— и показал на восток.

Джамилла рассмеялась снова:

— У вас ещё две попытки!

— Да нет, просто не тем боком повернулся. На восток, точно.

— Да верю, пойдёмте.

— Давайте на «ты», Джамилла?

— Без проблем, мне тоже так удобнее.

Они зашагали прямо через реденькую рощицу, развлекая друг друга рассказами. Лан был чрезвычайно удивлён, что вот так запросто шагает с певицей, которая уже выпустила не один альбом, а Джамилла за десять минут успела выведать несколько производственных секретов компании, в которой Лан работал; секретов, правда, совершенно бесполезных для неё.

Деревья постепенно сгустились, оставив между собой хорошо видимую тропинку, которая на удивление не петляла, а вела прямо по курсу. Однако закончилась тропинка довольно крутым спуском к воде — спуском длиной около километра, если верить глазомеру Лана.

— Наперегонки? — предложила Джамилла.

— Смотри, чтобы речка там из берегов не вышла, когда ты добежишь.

На спуск потратили около часа, и небо тем временем приобрело тот оттенок, что бывает, когда до сумерек ещё есть время, но день уже явно повернулся спиной. Через речку тоже перебрались легко: скорее это был широкий ручей, на дне которого кто-то заботливо разложил груды камней.

— Я всё равно первая, бе-бе-бе,— сообщила Джамилла.

— Тебе по статусу положено,— ответил Лан,— а учёному полагается быть вдумчивым и неторопливым.

— Если все учёные в нашем узком кругу будут слишком много вдумываться, то у нас есть прекрасные шансы переночевать в лесу, где бродят дикие звери.

— Ты видела хотя бы одного?

— Ты свои мысли тоже не видел, однако они бродят, да ещё как.

— Сдаюсь. Теперь подъём. Кто первый?

Поднялись по противоположному склону за полчаса — уже потому, что всерьёз обеспокоились, что придётся ночевать в лесу. И всё равно деревья окончательно расступились очень нескоро, когда на небе зажглись первые десятки звёзд, скудно освещая просторный холм прямо по курсу, и кто знает, что случилось бы дальше, если бы у Лана не оказалось с собой фонарика, а Джамилла, тщательно скрывающая волнение, не наткнулась бы на ступени, неторопливо ведущие куда-то вверх.

— Две минуты паузы и продолжаем путешествие,— потребовала девушка.— Вот скажи мне, Лан.

— Да?

— Ты точно на конференцию собирался?

— Да, конечно.

— А зачем тебе тогда с собой фонарик?

— Ну… мало ли. Видишь, пригодился.

— Да нет,— терпеливо сказала Джамилла,— я понимаю, что пригодился. В других условиях я бы даже тебя поцеловала за твою предусмотрительность.

— А сейчас что мешает?

— Скромность природная, конечно. Ну так вот, пригодился. Но всё равно: что заставляет тебя носить за собой огромное количество вещей, которые могли бы и не пригодиться? Мне можно, я девушка, но… Ладно, это был риторический вопрос. Простите, что встала на стол и кричала.

Лан улыбнулся:

— Конец привалу. Пойдём.

— Эх, а их много чего-то так… Ступенек. Но всё равно пойдём.

Джамилла вздохнула и с удвоенной энергией зашагала вверх.

 

 

Несколькими часами позже

 

Брат Терциус скрылся за портьерой, а Лан вдруг схватил девушку за руку и одними губами произнёс:

— Стой.

Джамилла посмотрела на него, чуть приподняв одну бровь, потом кивнула и потянула его к выходу. Молодой человек не стал сопротивляться.

— Тут как-то дышится даже легче.

Лан кивнул.

— Вон там есть вторая калитка,— сказала девушка, показывая за заросли вдоль каменного забора.

— Ну так пойдём, тем более, что я её пока не вижу.

Джамилла подбежала и раздвинула ветви. Калитка была совсем неприметная, но она выпустила путников на лестницу, другую, совсем короткую, которая вела вниз к совершенно осязаемой дороге.

Через несколько минут вдалеке уже показалась попутная машина, и девушка чуть было не начала танцевать от радости. Только зрителей было до обидного мало.

Тёмно-красный «бьюик» чуть притормозил рядом с ними и тут же пулей умчался дальше.

— Мне показалось,— ошарашенно молвила девушка,— что там та старушка за рулём была?

— Не показалось, кажется. Она тебя узнала и решила не возобновлять знакомство.

— Очень смешно. Кто на очереди?

Микроавтобус совершенно не распознаваемой марки затормозил; за рулём оказался упитанный усач, сносно понимавший английский Джамиллы и обещавший доставить их до автобусной станции.

В автобусе было тепло и уютно: пахло карамельками, сиденья, не привинченные к металлической основе, весело ездили в разные стороны, водитель мычал что-то почти в такт Эрику Клэптону из радио, а пригревшийся Лан, тараща глаза, героически пытался не уснуть.

Дорога петляла, иногда (по ощущениям) пересекая саму себя, несколько раз пришлось проехать по каким-то подозрительным мостикам, солнце мягко лучилось сразу со всех сторон, и когда усач наконец затормозил, Лан спросонья начал хлопать себя по карманам в поисках бумажника. Водитель запротестовал:

— Не надо денег, ребята.— Причём по-русски.

Джамилла как встала, так и села обратно.

— Вы русский?

— Нет, зато вы — да,— синтаксически сложно пояснил водитель, после чего девушка решительно подарила ему шоколадку из своих тайных запасов.

Автобусы робко теснились на станции, которая немного разочаровала Лана и Джамиллу: о рейсе семьдесят тут даже не слышали. Более того, при станции не было даже захудалой гостиницы.

— Впрочем,— сказал основательный смотритель в зелёной жилетке и необъятных джинсах,— в паре километров отсюда есть прекрасное место, где можно переночевать. Ну, или в трёх километрах.— И подробно растолковал дорогу.

— После лестницы мне ничего не страшно,— решила Джамилла, и они бодро зашагали на юго-юго-восток.

Дорога жизнерадостно шла под небольшим спуском, пронизывала несколько экзотических рощиц, пробегала по берегу запруд с поэтическими ивами и белым песочком на берегу. Обычному человеку требуется не больше получаса, чтобы пройти два или три километра, но Лан никогда не считал себя обычным, а Джамилла и подавно, поэтому они только через час заподозрили неладное. Время от времени им попадались таблички то на греческом языке, то на каких-то диалектах арабского, но не более того; Джамилла предпочла бы какой-нибудь более западноевропейский, а Лан склонялся к повальному принудительному изучению русского языка в мире.

С другой стороны, заброшенная пасека и мирно пасущаяся лошадь давали повод подозревать, что жильё всё-таки где-то рядом.

— Джам,— попросил Лан.— Расскажи ещё чего-нибудь.

— Иначе я рискую быть задавленной твоей математической мощью?

— Иначе да.

— Это моя судьба,— вздохнула девушка с некоторой долей притворства.— Или постоянно что-нибудь рассказывать, или погрязнуть в твоих логических выкладках из области заоблачной мудрости.

— Это я тебе ещё про дифференциальные уравнения не рассказывал.

— Про них я уже успела наслушаться от нашего клавишника. И про уравнение с частными производными, и про стохастические дифуры.

— Ничем тебя не удивишь.

— Конечно,— сказала девушка.— Я же рассказывала, почему.

— Кстати, ты обещала что-то рассказать.

— Я не обещала, это ты меня вынудил!

— Это была вынужденная мера, вынудить тебя. Иначе очень скучно идти, не зная, что встретится в итоге. Я не удивлюсь, если мы опять в этот монастырь попадём.

— Ты никогда предсказателем не работал?

— Нет,— покачал головой Лан.

— Хорошо. Это я так, для собственного успокоения.

— Но ты так ничего и не рассказала.

— Как ты себя назвал недавно?

— Занудой?

— Да, занудой. Так вот, ты ещё очень мягко выразился.

— Математики должны быть занудами.

— Так я разве что плохого говорю про математиков? — улыбнулась Джамилла.

— Ты сегодня мне расскажешь что-нибудь или нет?

— Ну да… Или нет… Не знаю, что тебе рассказать. Не рассказывать же мне тебе, как для съёмок одного видеоклипа мы сидели в шатре в полутьме вокруг свечей и кувшинов с шербетом, а из одежды на нас были только полупрозрачные шаровары и около центнера ожерелий, чтобы уж не совсем неприлично было?

— Почему бы и не рассказать про это. А что за песня, ты говоришь?

— Не говорю, потому что она так и не пошла в эфир.

— Вот так всегда. На самом интересном месте.

— У меня ощущение, что ты слишком неравнодушен к красоте женского тела. Желательно не слишком одетого,— заметила Джамилла.

— Небо сегодня красивое. А деревья очень чётко очерчены на его фоне.

— Да, я об этом же,— вздохнула девушка.— Ещё у меня ощущение, что вон там проглядываются верхушки крыш парочки зданий.

— Это ощущение тоже близко к истине.

И всего через каких-то двадцать минут неразлучная парочка подходила к длинному, если смотреть влево и вправо по очереди, очень длинному зданию с распахнутыми дверями и незамысловатой вывеской на английском языке: «Дом для гостей».

Внутри сразу же оказалось приятно: в потоках солнца стояли столики с вазами и фруктами, а доброжелательный и очень большой мужчина за стойкой, как в кафе, спросил, чем он может помочь.

Джамилла объяснила, что ближайшая его помощь может заключаться в том, чтобы они не упали прямо тут в голодный обморок, а отдалённая — в прояснении маршрута.

Ближайшая помощь поступила тут же. Из полутёмных арок выпорхнула стайка красивых девушек с подносами и блюдцами, и через считанные минуты Лан с Джамиллой уже расправлялись с мясом, прожаренным до хрустящей корочки и таким сочным, что приходилось помогать себе крупными ломтями свежих душистых лепёшек, выложенных пучками зелени и очень тонко нарезанными помидорчиками. Напитками большой мужчина тоже не поскупился: некоторое время обедающие пытались угадать, в каком запотевшем стакане какой напиток, но вынуждены были просто довериться и пробовать всё подряд. Очищенные мандарины, дольки апельсинов, виноград, хурма и финики смиренно ждали своего часа, потому что, как на грех, красивые девушки внесли ещё два блюда с запечённой рыбой в каком-то непостижимо прекрасном гарнире, где только угадывались утончённые рисовые культуры и очень много сладковатых специй.

Мороженое и кофе, завершившие трапезу, привели путников в совершенно благодушное настроение, и только Лан терзался, хватит ли у него золотых запасов всё это оплатить. Когда большой мужчина пояснил, что всё это стоило не более двадцати долларов, Лан разнервничался совсем, потому что посчитал, что тут есть какой-то подвох.

Джамилла же пришла в совершенно беспечное состояние духа, забралась на мягкий стул с ногами и затеяла с мужчиной географическую дискуссию. Объяснив общий маршрут семидесятого рейса, она выведала, что автобусы тут мимо проходят очень редко, зато нет отбоя от попутных машин, водители которых только и ждут, пока их остановят, и не знают других забот. Но под вечер, как пояснил владелец заведения, рисковать не стоит, и лучше дождаться следующего дня.

— Я вот что думаю,— сыто отдуваясь, сказал Лан, рассматривая бордовые ламбрекены, когда их с Джамиллой поместили в двухкомнатные апартаменты.— Я вот тут думаю, что у меня до конференции осталось только два дня, и если я не успею, будет большая печаль и грусть.

— Есть мнение,— чуть сонно проговорила Джамилла, улёгшаяся на неразобранную постель и устроившая загорелые ноги на ажурной спинке,— что мы успеем. Остался последний рывок. Думаю, до Сардиниса нас подбросят без проблем, а дальше уже рукой подать.

— Очень и очень надеюсь,— ответил Лан, пытавшийся спастись от созерцания ног Джамиллы созерцанием ламбрекенов и прочих гардин.— Так, пойду я прогуляюсь. Составишь компанию или отдохнёшь?

— Пожалуй, второе. Завтра нас ждёт большая прогулка.

— Ну да… Ладно.

Лан вышел на улицу и бесцельно прогулялся вдоль гостевого дома. Ничего интересного не подразумевалось даже на горизонте. Тогда он задался целью обойти дом и посмотреть, что с той стороны.

Слева его ждала крупная неудача в виде такого высокого и бесконечного забора, что даже акробатические прыжки в высоту ни к чему не привели.

Справа тоже.

Убив на прогулку около сорока минут, Лан снова проник в гостевой дом и углубился в бесконечный коридор, справедливо полагая, что проникнуть за забор он сможет, пройдя дом насквозь.

Самая последняя дверь, когда уже он отчаялся в поисках, всё-таки вела наружу. Огромный двор, вымощенный булыжником, сквозь камни пробивалась редкая чахлая трава, и массивно стояли несколько строений, каменных и надёжных, красиво увитых плющом, который образовывал на стенах числа: 13, 14 и 15 на ближайших зданиях.

Лан даже глазам своим не поверил. С одной стороны, сложно было допустить, что в природе есть два монастыря с одинаковыми постройками, с одинаковым плющом и совершенно идентичными камнями в заборе.

Очень задумчиво Лан вернулся в зал, где они с Джамиллой обедали, не менее задумчиво позаимствовал два апельсина и пошёл в апартаменты. Всю дорогу до номера его терзало какое-то неприятное ощущение, поэтому он всё ускорял шаг.

Если совсем честно, то по возвращении Лан опасался увидеть в постели некрупную старушку вместо Джамиллы.

Однако вместо старушки в постели уютно свернулась Джамилла, которая, правда, тут же проснулась. Лан объяснил ей в нескольких словах ситуацию; девушка долго смеялась. Потом разделала апельсины и подвела итог:

— Но мы, по крайней мере, уже знаем, как из монастыря выбраться в случае чего.

— Ты умеешь вселить оптимизм.

— Работа такая.

— Кстати, о работе. Я уже два дня греюсь в лучах славы знаменитой певицы, но ни разу не слышал, как ты поёшь.

Девушка задумалась:

— На каком языке тебе спеть?

— А вот помнишь, ты про красное платье рассказывала… У меня к этой песне уже заранее хорошее отношение.

Джамилла рассмеялась, села поудобнее, по-турецки, выпрямив спину.

— Ладно. Слушай.

И запела.

Через шесть минут Лан, позабывший дышать, наконец перевёл дыхание и сказал:

— Я бы поаплодировал, но не хочу паясничать. Слушай… Я думал, ты так, популярная певичка.

— Стала бы поп-певичка одна без охраны и двух центнеров грима на автобусе ездить?

— Резон. Джамилла Золтановна… А ещё?

…Когда за окном стало смеркаться, девушка сказала:

— Пощади меня: это уже смахивает на полноценный концерт, а к концертам я вообще-то готовлюсь всегда.

— Ну куда я денусь. Тем более, что скоро спать уже пора. Сегодня проснулись ни свет ни заря.

— Поддерживаю. Я тебе тут уже всю кровать отлежала, поэтому пойду во вторую комнату, где помягче. Должна же быть справедливость в мире?

Лан рассмеялся.

— Спокойной ночи. Ужинать, думаю, сегодня не будем.

— Ну как знать,— возразила Джамилла.— Разбудить тебя в полночь, если у меня проснётся зверский аппетит вместе со мной?

— Конечно. Лучше в пять минут первого, поспать немного хочу.

— Договорились.

Ровно в полночь Джамилла проснулась и прислушалась к себе. Голода не было, но и сна тоже. Она тихонько пробралась мимо спящего Лана, вышла в коридор и спустилась в обеденный зал. Стойка была на месте, тёмная и внушительная, а вот зала не было. Вместо него во мгле ютилась крошечная комнатка с наглухо закрытой дверью. Деревянные стены, ни одного окошка… Девушка стояла в растерянности, потом медленно поднялась в номер и легонько потрясла Лана за плечо. Он некоторое время всматривался в темноту, потом сообразил:

— Ты уже завтракать собралась?

— Лан… Мне кажется, нас замуровали.

Молодой человек мгновенно проснулся, вскочил, обулся и тоже побежал убедиться, а Джамилла на ходу рассказывала ему подробности.

— Ничего,— сказал он.— Тут ещё один выход должен быть.

Он помолчал.

— Только всё равно это ужасно странно. Я учёный, я не верю в такие наглядные искажения пространства.

— Да, в обычном римановом пространстве такие штуки сложно представить. То ли дело масштабы Вселенной и гравитационное искажение плоскостей,— задумчиво проговорила Джамилла.

— Ну да,— рассеянно проговорил Лан.— Погоди. Какое пространство?

— Риманово,— застенчиво повторила девушка.

— Господи. Ты и про это знаешь.

— Смирись, друг мой.

— Да уже смирился,— сказал Лан, надавил на одну из стенок комнатки, которая недавно была обеденным залом. После чего стенка упала со страшным грохотом. Оба замерли во внезапной тишине и в темноте.

— Вот тебе и неевклидова геометрия,— после паузы проговорила Джамилла.

— То есть ты хочешь сказать, что на ночь они ставят стенки. Экономят пространство.

— Я хочу только сказать, что мы рано переполошились. Утром всё станет ясно как божий день.

— Сравнение сомнительное,— отметил Лан,— но у меня появилась привычка доверять твоему мнению.

— Чем я заслужила? Кстати, я есть хочу.

— Плавный переход темы, надо сказать.

Джамилла проникновенно сказала:

— Я не сильна в риторике. Но если утром ты обнаружишь хладный труп погибшей от недоедания подруги дней твоих суровых, то это ляжет несмываемым пятном позора на твою диссертацию.

— О да, более суровых дней у меня ещё, кажется, не было. Пойдём наверх, я как знал, припас тебе кусок пирога с капусткой и несколько яблок.

— В математиках иногда есть и что-то доброе,— смягчилась Джамилла.— Ну, в некоторых точно. Чего же мы ждём? Мне так проще будет дождаться утра, если во мне что-то окажется, причём как можно быстрее.

На лестнице она остановилась:

— Ты не думай, я не жадная, я и с тобой поделюсь твоими запасами.

И побежала вверх. Лан покачал головой и пошёл следом, едва не поскользнувшись на крутой лестнице.

— Я вот думаю,— многозначительно начала Джамилла, уплетая пирог, когда Лан распаковал свои запасы,— вот была проблема, и нет уже проблемы. Точнее, может быть, она и есть, но о ней не думается почти. А если бы я не проснулась, то и не было бы проблемы вовсе.

— Какое прекрасное слово «вовсе»,— сказал Лан.

— Да, самые прекрасные слова — это «вовсе», «стремглав», «намедни» и «пирог с капустой». И я склоняюсь, что последнее как раз победитель.

— Ну да… Ещё бы. А я вот думаю, что утром будет.

— Завтрак! — без раздумий ответила Джамилла.— А теперь спать. Я наелась и довольна жизнью как никогда.

— Слушаюсь. Спокойной ночи!

Девушка закрылась в соседней комнате, а Лан ещё около получаса не мог уснуть, анализируя возможные варианты событий. Сон сморил его где-то на размышлениях о возможном инопланетном происхождении монастыря.

Утром взъерошенная и прекрасная до невозможности Джамилла растолкала Лана со словами:

— Если все математики будут так долго спать, то от завтрака останется только горелая корочка и глоток доброго эля на дне чьей-то кружки!

— А сколько времени?

— Уже почти девять!

— Невероятно. Джам!

— Я за неё!

— Джамилла, скажи мне,— доверительно сказал Лан.— Вот ты такая стройная. Почему в тебе помещается столько еды?

— Я очень, очень энергичный человек. Я расходую калории очень расточительно. Мне выделяют двойную норму, а я всё равно такая транжира! Пойдём вниз, я одна боюсь, а то вдруг там совсем обеденного зала нету? За ночь усох, например.

Зал был в полном порядке, солнце уже раскидало по полу аккуратные прямоугольники света, прозрачная занавеска в двери развевалась от тёплого ветра, а к появлению Лана и Джамиллы на столе появились омлет с ветчиной, крепкий кофе и французские мягкие тосты.

— Ты счастлив? Я да. Я вообще люблю такое доброе утро, как сегодня. А ещё прогулка предстоит прекрасная.

Лан сосредоточенно занимался завтраком, кивнул и прикинул, что если повезёт с транспортом и если прав хозяин гостевого дома в своих прогнозах, то уже к вечеру он сможет встретиться с устроителями конференции. Это успокоило его окончательно. Лан расплатился с хозяином, и они вышли с Джамиллой на улицу.

Через несколько минут подъехал красный автобус с жёлтыми и синими флажками над окнами; водитель, молодой человек, который одновременно пил кофе, рулил и слушал радио, словоохотливо рассказал, что он едет как раз в Сардинис, и тут же рванул с места, едва путники успели усесться. В салоне был ещё интеллигентного вида старичок и семья из мамы, папы и девочки лет шести, которая вообразила, что она реактивная ракета в замкнутом пространстве.

— Даже не верится,— сказал Лан.

— Что мы просто едем,— продолжила Джамилла.

— В нужном направлении.

— Безо всяких приключений.

— Очень надеюсь, что без всяких,— сказал Лан.— Надеюсь, прошу заметить, только потому, что это говоришь ты.

— Я оракул. Точнее, пифия.

— Ну хоть буду знать, как пифии выглядят. Кстати, пифии перед своим пророчествами постились три дня, совершали омовение в источнике, надевали роскошную одежду, а на голову лавровый венок, пили воду и жевали лавровый лист, потом садились на треножник и только тогда пророчествовали, надышавшись ядовитыми парами.

— Сколько нового я о себе узнаю. Интересно, мне в жизни это пригодится? Наверное, да, ведь тебе пригодилось — мне рассказать.

— А кому ты это будешь рассказывать? — ревниво спросил Лан.

— Своим внукам,— задумчиво ответила Джамилла.— Будет так. Я позову их, моих Диониса и Геркулеса, они прибегут, побросав игрушки и манную кашу, и я скажу им: ваша бабушка была пифией, и специализировалась она на маршрутах автобусов…

— Ну, если внукам, то я спокоен.

— А у тебя были какие-то другие предложения?

— Пока только в проекте.

— Ладно, я терпеливая. Но лет через сорок ты мне расскажешь?

— Почему через сорок? — спросил Лан.

— Ладно, через тридцать семь, если тебе так приятнее.

— Договорились.

— Ну, время пошло, я засекла: через тридцать семь лет и ни минутой позже.

Лан хотел было что-то сказать, причём серьёзное, но взглянул на улыбающуюся Джамиллу и, наверное, решил пока не говорить.

Автобус сильно тряхнуло на каменистой дороге, и Джамилла непроизвольно ухватилась за руку Лана, а потом как-то и не стала отпускать её. Лан, боясь пошевелиться, смотрел на её пальцы, лежащие в его ладони, и думал о музыке. Все слова сразу провалились в какой-то бездонный колодец, да и, кажется, не требовалось вообще ничего говорить. Даже девочка, наполнявшая собой весь салон автобуса, притихла и мирно жевала какие-то сладости, время от времени перемещаясь по свободным сиденьям.

На какое-то время дорога стала совсем просёлочной, и автобус плёлся еле-еле, стараясь не завалиться набок и не увязнуть в особо ужасающих провалах, а потом вдруг всё закончилось, и под колёсами обнаружилось такое гладкое шоссе, что водитель вспомнил о своём увлечении гонками в туманной юности и развил такую скорость, что даже девочка со сладостями присмирела на коленях у папы, а Джамилла только крепче сжала ладонь Лана. Он подумал, что водитель мог бы гнать ещё немного быстрее.

Через некоторое время от монотонного движения Лан стал задрёмывать, а беспечная Джамилла уже и так сладко спала, совершенно случайно прислонив голову к плечу спутника, который делал всё от него зависящее, чтобы сидеть прямо. И тут, как нарочно, водитель резко затормозил и объявил, жизнерадостно высунувшись в салон всем корпусом:

— Станция Мидзанаки! Автобус будет стоять один час сорок минут!

— На самом интересном месте,— проворчала Джамилла, просыпаясь.— Что-то такое интересное снилось…

Семейка с дочкой степенно выбрались из автобуса, сели на такси и тут же укатили, а интеллигентного вида старичок залихватски выпрыгнул из салона, схватился за поясницу, но сделал вид, что это было непреднамеренное движение, тут же распрямился и направился в придорожный бар, отведать местных запасов.

— У меня такое ощущение, что мы из автобуса на время стоянки не будем выходить? — спросила Джамилла, ненавязчиво освободив ладошку, чтобы поправить причёску.

— У меня тоже,— вздохнув, молвил Лан.

— Мидзанаки — странное название,— произнесла девушка, прочитав по слогам вывеску на деревянном здании мотеля.

— У меня с ним только одна ассоциация. Миядзаки, мультипликатор.

— Который Хаяо? — уточнила девушка.

— Который Хаяо, да.

— А мне ещё напоминает имена Идзанами и Идзанаги.

— Кто такие? — спросил Лан.

— Идзанаги — это из японской мифологии — бог творения. А Идзанами — его жёнушка, богиня творения и смерти.

— Женщины, как обычно, занимаются сразу несколькими делами.

Джамилла улыбнулась:

— Точно-точно. А знаешь, как они поженились?

— Нет. Я же про них сейчас первый раз услышал.

— Ну так слушай,— молвила девушка.— Попали это они на остров. Не помню, как точно назывался, но кажется, Оногородзима. И решили заняться строительством. Вбили там столб, ритуально обошли вокруг него и встретились. И тут Идзанами говорит: «Какого прекрасного юношу я встретила!» Юноше нет бы обрадоваться, но его мужская гордость заела. Разозлился, что не он первый успел сказать об этом и потребовал, чтобы они обошли столб ещё раз. Ну — куда деваться бедной девушке, подчинилась. Идзанаги и говорит: «Какую прекрасную девушку я встретил!» — после этого они незамедлительно поженились.

— Захватывающая история.

— Я сама разволновалась, пока рассказывала. Даже обедать захотела. Но ты же не позволишь из автобуса выйти. Ты тиран и деспот.

— Ну пойдём,— улыбнулся Лан.— Думаю, из окна мы увидим, если автобус соберётся уехать без нас.

— Мы ужасно рискуем,— покачала головой девушка.— Но я рада, что ты ради меня идёшь на такой риск.

— Ради тебя и не на такое способен,— честно признался Лан.

— А на что ещё? — ужасно заинтересовалась Джамилла.— Ты бы ради меня ограбил банк?

— Швейцарский или в какой-нибудь арабской нефтяной стране?

— Ой, я даже не знаю, всё так заманчиво… А ты меня возьмёшь с собой на дело?

— Конечно, о чём речь,— великодушно разрешил Лан.

В кафе мотеля им подали отменную лапшу с бараниной, томатный сок и аппетитные хрустящие лепёшки, большие и ароматные.

— Счастье в жизни определённо есть,— сказал Лан.

— Вообще по сценарию это были мои слова,— возмутилась Джамилла.

— Я просто устроил небольшую революцию,— объяснил Лан.

— Ну ладно. На первый раз прощаю.

— А на второй что будет?

— Ты сказал «на второй» или «на второе», маленький обжора?

— На второй раз,— уточнил Лан.

— А, ну на второй мятеж будет беспощадно подавлен.

— У меня нет шансов?

— Никаких. Ешь, пока мясо не остыло.

— Я ем, ем, заботливая девушка.

— А кто о тебе ещё тут позаботится. Люди науки вообще очень беззащитны.

— Ну да,— улыбнулся Лан.

Обжигающий чай солнечного цвета с яблочным пирогом завершили момент счастья, и пора было возвращаться в автобус. Они заняли прежние места, на задних сиденьях, а через несколько минут стали прибывать новые пассажиры. Галантный в каждом шаге мужчина с великолепными бакенбардами, смоченный туалетной водой не дешевле трёхсот долларов, изысканным движением поддёрнул брючины, помещаясь в автобус, и тут же ухитрился уступить места сразу двум дамам, с шумом ворвавшимся в салон и выбиравшим места для себя и семи своих сумочек. В салоне сразу стало оживлённо, и Джамилла, прикрывшись ладонью и силясь удержаться от смеха, наблюдала над фейерверком страстей, кипевшим, пока дамы пытались устроиться на двухместном сиденье, баррикадируясь поклажей.

Давешняя семья из папы, мамы и насупившейся дочки тоже прибыла, оккупировала места и села. Девочка демонстративно села подальше от родителей. Бог знает, какие душевные драмы сейчас разыгрывались в её худощавом тельце. Старичок, бодро выскочив из бара и плотоядно утирая губы, также водворился на своё место и, поведя усами, горделиво осмотрел вверенную ему территорию; явных нарушений не было, и он расслабленно развернул газету, время от времени бдительно вскидывая брови.

Девушка в хиджабе и в сопровождении суровой пожилой спутницы, скромно опустив глаза, со второй попытки взошла по крутым ступеням и выбрала неприметное место в салоне. Лан, поклонник восточной экзотики, слишком открыто начал рассматривать мусульманскую девушку, и Джамилла поучительно ткнула его локтём в бок.

— Своим взглядом ты нарушил сразу четырнадцать её законов,— пояснила она.

Люди всё прибывали и прибывали, и казалось, что гостеприимный автобус уже не в состоянии будет вместить новых пассажиров, но борьбы за места не возникало, все мирно расселись, и тут появился водитель с пирожком и стаканчиком кофе.

— Наверное, поездочка откладывается,— свежим голосом сказал он.— Мы, похоже, немного сломались.

Уныние и гвалт одновременно воцарились с салоне, дамы с сумочками тут же подхватились и куда-то убежали, девушка в хиджабе с восточным смирением осталась на месте, в автобусе началась какая-то беготня и суета, и только хмурая девочка взирала на всё это с неодобрением. Джамилла даже немного вжалась в сиденье, чтобы её не снесло пролетающими мимо пассажирами, в связи с чем Лан счёл своим долгом оберегающе обнять её за плечи.

— Думаю, это потому что мы на этом рейсе оказались,— прошептала Джамилла.

Лан улыбнулся и кивнул:

— Судьба, что поделаешь.

— У тебя же конференция, ты же не успеешь.

— У меня глубокая убеждённость, что всё же успею.

— Это тоже были мои слова! — возмущённо зашептала девушка.

Водитель тем временем неторопливо доел пирожок, со вкусом выпил остатки кофе, скомкал стаканчик и пошёл в мотель за помощью. Помощи ему там пообещать не смогли, поэтому он, вдохнув полную грудь терпения, распахнул дверцу, закрывающую двигатель, и проницательно посмотрел внутрь. Мотор заурчал, водитель одобрительно похлопал автобус по металлическому боку и захлопнул дверцу. Взъерошил волосы, вскочил в сиденье, крикнул куда-то в воздух:

— Трогаем!

И тронул. Через двадцать метров пришлось срочно затормозить и снова принять на борт дам с сумочками, после чего мотор окончательно взревел, и автобус решительно помчался по гудрону, изредка подпрыгивая и сомнительно кренясь на крутых поворотах.

— Как-то даже странно,— молвила Джамилла, выбираясь из объятий Лана, который тут же принялся поправлять рюкзак и воротник.

— Ты лучше не искушай судьбу,— попросил Лан.— Едем, и хорошо.

За следующим поворотом, правда, оказался пост полиции, откуда тут же вышло несколько скучающих стражей, которые остановили автобус, и водитель, прихватив документы, ушёл объясняться по поводу, который пока ему самому ещё не был известен.

Установилось тягостное ожидание. Минут через десять пассажиры начали доставать еду и напитки, ещё через пятнадцать — кроссворды и книжки. В распахнутую переднюю дверь ворвался тёплый ветерок, сообщивший о расстояниях, которые ещё остались до Сардиниса, и пассажиры в основной своей части приуныли. Джамилла с Ланом играли в крестики-нолики на страницах какого-то математического конспекта, причём как только Джамилла замечала, что Лан начинает выигрывать, как тут же побеждала дружба.

— Джам,— вдруг сказал Лан.

— Я вот она тут как тут.

— Скажи мне, Джам. А я ведь до сих пор не знаю, зачем ты едешь в Сардинис.

Девушка помолчала.

— Пусть это для тебя будет секретом, ладно?

Лан тоже помолчал, потом сказал:

— Ладно, куда я денусь.

— Не сердись, Лан. К вечеру — я очень надеюсь — мы доедем, и каждый из нас пойдёт по своим делам.

— Я понимаю, Джам,— ответил Лан, глядя преимущественно в окно.

— Ведь если бы не глупая случайность, мы бы даже не узнали друг о друге.

— Даже поспорить не могу.

Джамилла улыбнулась.

— Чего ты улыбаешься? — насупившись, спросил молодой человек.

— Ты сейчас выглядишь как вон та девочка, которой, очевидно, родители не купили новую куклу.

— Ты же не кукла,— мрачно возразил Лан.

— Ну так меня и купить нельзя,— мастерски парировала девушка.

— Извини, Джам.

— И ты не устраивай восстания, Лан. Давай лучше обменяемся телефонами.

— Я давно хотел предложить. Жаль, что тут они не ловят сигнал.

— Это было бы слишком просто,— улыбнулась Джамилла, записала на листочке бумаги свой телефон и отдала Лану.— Свой не давай: если не передумаешь, позвонишь, как вернёшься с конференции.

— Ты хочешь сказать, что ты уже будешь дома к тому времени?

— По крайней мере, в своей стране точно.

— Как будто ты знаешь, когда закончится конференция.

— Тридцатого июня в четыре часа вечера закрытие и фуршет, на следующий день ты поедешь домой,— невозмутимо сказала Джамилла.

Лан сглотнул:

— Откуда ты знаешь?

— Подумай и через два дня ответь.

— Ну ты даёшь.

— Да я вообще самая лучшая.

— Тут я тоже спорить не буду,— задумчиво кивнул Лан.

Мрачный водитель забрался в кабину, плавными движениями завёл двигатель и, едва снявшись с места, взял такую скорость, словно бы опаздывал на свидание с Айшварией Рай. Полицейские только грустно посмотрели вслед автобусу.

За окном воздух начал синеть, и контуры редкого леса по холмам на горизонте стали более резкими. Вечер неумолимо приближался, и уже через двадцать минут водитель зажёг свет в салоне, чтобы легче было разгадывать кроссворды.

Джамилла молчала, перебирая в руках застёжки от куртки, Лан задумчиво смотрел то на её колени, то на пассажиров, то на кусты, проносившиеся за окном назад.

Автобус совершенно неожиданно оказался уже в каком-то жилом районе: вокруг были невысокие здания, где готовились к наступлению вечера жители. Джамилла всегда с интересом смотрела на фрагменты чужой жизни — в других городах, в парочке других стран, где ей довелось побывать. И всюду заботы были очень похожими — в богатых кварталах свои, в кварталах попроще — свои.

Дома становились всё выше, всё аккуратнее, мерцающие и горящие синими огнями вывески стали попадаться всё чаще, и скоро показалась огромная стела с надписью «Сардинис», освещённая очень красиво лучами закатного солнца. Водитель сбросил скорость, и через какие-то минуты автобус уже подъезжал к гостинице «Монументаль».

— Ты тоже здесь выйдешь? — бесцветным голосом спросил Лан.

— Да, конечно.

Вышли, расплатившись, они; вышла ещё дюжина пассажиров — молодые люди не обратили внимание, кто это был.

— Лан, я побегу. Меня сейчас будут встречать. Надеюсь, я не опоздала.

Лан хотел было сказать: «Прощай», но подумал, что это глупо, и лишь молвил:

— До свидания, Джамилла! Спасибо тебе.

— И тебе, Лан. Спасибо тебе огромное.

Она ещё мгновение постояла, глядя ему в глаза, потом поправила сумочку, повернулась и, ни разу не оглянувшись, исчезла за стеклянными дверями гостиницы.

Лан посмотрел в небо, на котором уже зажигались редкие звёзды, подхватил рюкзак и неторопливо пошёл к центральному входу. Пожалуй, он не хотел бы сейчас встретить там Джамиллу, потому что уже попрощался с ней. Однако, войдя в холл, почему-то первым делом огляделся. Девушки, конечно, нигде не было.

Лан вздохнул и подошёл к стойке администратора:

— Здравствуйте. Для меня должен быть забронирован номер.

 

 

Несколькими днями позже

 

Лан пытался вникнуть в суть доклада о новых типах конформных преобразований, но не мог, несмотря на доходчивые рисунки. Мысленно он был где-то на крыше левого крыла отеля.

Выход на площадку на крыше он обнаружил вчера вечером. Примерно через сорок три минуты на крыше была обнаружена девушка, любующаяся звёздами. Ещё через девять минут с секундами между девушкой и Ланом завязался оживлённый разговор о деформациях трёхмерных сфер. А заодно и о многообразиях, гомеоморфных этим трёхмерным сферам. В общем-то, ничего удивительного, потому что девушка оказалась докладчицей, чья работа сегодня вызвала самый оживлённый спор на семинаре.

Звёзды горели в полную силу, отрабатывая дневной отдых, луна меланхолично смотрела на пару на крыше, ласково купая её в своём серебристом свете, а до жителей верхних этажей доносился звучный голос Лана — что-то о потоках Риччи, хирургии и сферических формах. Жители закрывали форточки, неуютно ёжились и ложились спать.

Девушка ушла к себе в номер глубоко за полночь, а Лан ещё долго бродил по крыше, шевелил губами и что-то прикидывал в уме.

Потом спустился к себе в номер, заказал сэндвичи с кофе, с аппетитом поужинал и до рассвета записывал что-то в толстую тетрадку — не то стихи, не то стройные ряды формул. После чего лёг и мгновенно уснул.

Девушка же, вдохновлённая спором, до утра, сидя в пижаме на постели, сосредоточенно и очень быстро печатала что-то на портативном компьютере, потом уложила его под подушку и легла спать с явным намерением ввязаться наутро в очередную дискуссию.

Рабочим языком конференции был английский, но во время самых жарких споров переходили на русский, поэтому британские, американские и шведские учёные сначала сиротливо смотрели на спорящих, уходили в буфет за минералкой и пирожками, а на следующий день явились уже с учебниками русского языка и разговорниками. После чего семинары стали проходить не в пример живее.

Девушку звали Фазиля. Её нисколько не смущало поверхностное владение английским языком — она была страстной даже в докладах по математике, и это решало многое. Молодой человек, сопровождавший Фазилю на конференцию, терпел её жаркие споры на непонятные темы с подозрительными мужчинами, потом не выдержал и уехал путешествовать по соседним странам, а в распоряжении девушки остался двухместный номер в гостинице, и номер этот скоро стал неофициальным залом для уточняющих дискуссий.

Правда, на четвёртый вечер Фазиля не выдержала, выгнала всех из номера, достала из тайного кармана в сумке любовный романчик, забралась с ногами в кресло под плед, через час выбралась за чашкой горячего шоколада с бисквитами, а потом до утра с главной героиней переживала, не изменяет ли атлетически сложенный главный герой с заезжей певичкой. Книжка закончилась очень быстро, девушка (пользуясь тем, что никто не видит) прыгнула из кресла прямо в постель, от полноты чувств исполнила какой-то сложный танец, сбрасывая одежду, упала на подушки и тут же уснула. На следующий день и состоялся её доклад, споры вызвавший едва ли не более жаркие, чем пререкания Галилея со святой инквизицией.

А вечером на крыше, романтически любуясь звёздами, она встретила Ланомира, главного оппонента, дискутировала с ним до хрипоты, но, едва убежав к себе в номер, поняла, что он натолкнул её на новую идею, отрицая главные постулаты.

— Хам,— бормотала она, открывая карточкой дверь номера,— пижон! — восклицала она, переодеваясь в пижаму.— И полосатый мишка,— добавила она секунду спустя, осенённая и просветлённая. После чего схватила компьютер, и сна уж было не видать той ночью ей. Только под утро девушку сморило, и разбудил телефонный звонок подруги:

— Фазиля!

— Привет, Джамилла! — Девушка едва подавила зевок.— Ты представляешь, я сегодня только час назад спать легла.

— Ну да, ты фанатка, я не удивляюсь. Завтракаем вместе сегодня?

— Ага, через полчаса спущусь.

Фазиля прикрыла было глаза, намереваясь поспать ещё пять минуточек, но почему-то вспомнила, чем всегда заканчиваются такие намерения, тут же вскочила и побежала в душ. Предвкушение, как она расставит все точки над Ланом, будоражило и даже где-то слегка возбуждало; девушка полюбовалась на себя в огромное зеркало, оделась и спустилась в холл отеля, в кафе «Ланселот».

Джамиллу никто не предупредил о ночном математическом открытии, поэтому она весь завтрак наслаждалась выкладками из теории топологических пространств в исполнении подруги. Что, впрочем, аппетита нисколько не уменьшило, потому что с утра она уже успела прогуляться по центральному проспекту, пустому и сонному, едва избежать поливальной машины, выпить чашечку кофе из автомата, найти прямо на дороге древнюю согдийскую монету и замёрзнуть на свежем воздухе. Поэтому она с аппетитом уплетала армериттеры, круассаны с сыром и грибами и фриттату со спаржей, решив брать от жизни всё, слушала Фазилю, вставляя уточняющие реплики и напоминая о необходимости завтракать, вконец распалила боевой дух подруги и в ответ на приглашение посетить семинар скромно молвила:

— Ты знаешь, мне вообще в последнее время везёт на математиков, я свою дозу с утра уже получила, и боюсь, как бы перенасыщение не произошло. Давай лучше вечером прогуляемся. Тут такие места красивые.

Фазиля мысленно начертила треугольник, состоящий из традиционных вечерних посиделок с дорогими её сердцу очкариками, из Джамиллы, с которой она уже год не гуляла просто так, и почему-то из ночной беседы на крыше — двенадцатое чувство ей подсказывало, что этого не избежать (она мысленно покраснела).

— Ровно в шесть вечера,— решительно сказала она,— я убегаю с секций, и мы с тобой обнаруживаемся в торговом центре «Бристоль четвёртый».

— Какая тайная фантазия двигала тем, кто его так назвал?

— А вот это мы и выясним,— улыбнулась Фазиля.

Джамилла снова вышла на воздух и решила подняться на Вышку — так тут называли самое высокое здание со смотровой площадкой. Ехать до Вышки было минут десять, поэтому девушка решила пройтись пешком, заблудилась в тесных улочках, купила у настойчивого мальчишки местную газету сразу на двух языках, ни одного из которых не понимала, зато выспросила дорогу и благополучно достигла цели.

По прихоти судьбы и тех, кто её творит, в здании был только один лифт, поэтому Джамилла переждала очередь, у самого лифта, где пахло почему-то клубничной карамелью, улыбнулась своему отражению в зеркальных дверях — отражение было слишком озабоченное, а этого девушка не любила — и наконец зашла в кабинку, где к тому же с трудом уместились бы три человека. Мужчина, пахнущий лозаннским утренним дождём и вытянувшийся по струнке, чтобы никого не задеть, девочка-панк с изумительной игрой цветов радуги в волосах и Джамилла доехали до смотровой за считанные секунды и с облегчением позволили себе выдохнуть.

Смотровая площадка была огромной, как два футбольных поля. Люди не просто гуляли или смотрели в телескопы по два сантима за три минуты — некоторые из них завтракали, опасно расположившись прямо на парапете или беззаботно на каменной плитке площадки; семья с недовольной девочкой и тут попалась Джамилле на глаза; а довольная девушка с мокасинами в руках босиком прыгала на плитке, играя в классики и развлекая компанию своих друзей. Солнце уже разогрело площадку, Джамилла сняла курточку, повесила её на плечо и подошла к парапету.

Под ногами раскинулся город, многообразный, как торт у кулинара-самоучки, цветной и уже оживающий после прохладной ночи. Птичьи беседы на четырёх языках остались где-то за пределом слышимости, и теперь с девушкой разговаривал только тёплый ветер, игравший с её волосами и нескромно забиравшийся в приветливо расстёгнутый ворот рубашки.

И тут она увидела Монастырь.

На краю видимости, далеко за окраиной города, он заползал по холму к самому утреннему солнцу, прочно опираясь низкими каменными стенами на склоны, а коричневые с позолотой крыши невозможно было не узнать на зданиях, увитых плющом.

Джамилла подбежала к первой освободившейся подзорной трубе, сунула монетку в щель, блокировка щёлкнула, раскрыв видоискатель, и девушка приникла к стеклу.

Числа на стенах были тоже слишком узнаваемыми, растительными — только другими: 25, 26, а дальше не видно, потому что здания, смиренно столпившись, закрывали друг друга. Спокойствие, утреннее розоватое освещение, уверенность в себе и всё та же загадочность. Джамилла почувствовала покалывание в ладонях — так бывало у неё, когда она чего-то уж очень не понимала. Но тут предостерегающе зажужжал механизм, время вышло, и девушка отпрянула от подзорной трубы. Объектив захлопнулся, и монастырь снова превратился в далёкую загадку.

Джамилла подумала и подошла к смотрительнице — одной из старушек, по традиции сидевших рядом с телескопами. Старушка, уютно пригревшись на солнце, занималась вязанием, щурясь и добродушно улыбаясь вечности. А может, просто годы сложили на её лице такой узор из морщин.

Девушка, подбирая слова, спросила по-английски про монастырь, насколько он большой, что куда она ни попадёт, видит его и даже побывала внутри.

Старушка взглянула на неё, всё так же улыбаясь, и по-русски без акцента словоохотливо рассказала, что монастырь хоть и один, но строения его разбросаны на протяжении сотен километров — но павильоны его строго пронумерованы, и тут они ещё не заканчиваются. Рядом с одним только Сардинисом построено два комплекса — этот ближний, и его хорошо видно, а второй подальше, на юго-западе отсюда.

Джамилла, млея, слушала её, уже успев отвыкнуть от родной речи, чувствовала, как внутри всё проясняется, а иголочки в ладонях утихомирились и больше не пляшут. В конце она всё же спросила, смущаясь, как старушка опознала в ней русскоязычную путешественницу.

— Всё просто,— пояснила смотрительница.— В слове «монастырь» ты от волнения сделала ударение на третий слог, как в русском языке, а не на первый. Ну а я тридцать лет проработала на кафедре английской филологии, пока судьба в виде любимого зятя не забросила меня сюда.

Через полчаса девушка распрощалась с разговорчивой старушкой, пообещав заглянуть в гости и постаравшись честно запомнить адрес, и, побродив ещё немного по площадке, на которой скопилось уж очень много туристов, наконец, спустилась вниз, сразу попав в привычный транс городской пешеходной толпы.

Короткое метро — просто для того, чтобы и метро в этом городе было; два часа в музыкальном магазине около ударных установок и клавишных, концертно-серьёзных и таинственно поблёскивающих в сумраке от коричневых разрисованных жалюзи. Кафе «Stand Up» без стульев, зато с превосходным соком (кажется, кроме сока там больше ничего и не было); два шага до книжного перед осознанием того, что там можно оставить все свои сбережения, даже будущие, и всё равно почти полтора часа между стеллажей, и две книжки со вздохом оплачены на кассе.

Без телефона жить трудно. Говорят, в те далёкие времена, когда Джамиллу ещё пеленали в цветастые пелёнки, без телефонов в каждом кармане как-то обходились. Договаривались о встрече заранее, писали письма, в самом невероятном случае отправляли телеграммы, а уж разговоры заказывали на переговорном пункте — как связь с космосом. Однако это не легенды, так было.

Но всё равно, пояснила себе Джамилла, это как отказаться от чая или не слушать битлов, что-то немыслимое, и тут же начинается синдром абстиненции. Телефон вот он, в кармане, а позвонить не получается: родной оператор тут не распространяется, ленится. Набравшись мужества и одновременно женственности, Джамилла вошла в салон «Мобиле паноптикум», спустя пять минут деликатных переговоров с застенчивым менеджером выяснила, что это всё-таки салон быстрой доставки цветов и интимных подарков, а салон связи находится ровно в километре, с облегчением выбежала на свет божий и зашагала в указанном направлении.

Салон с совершенно логичным названием «Эфир» сиял металлом и блестел стеклом разбитых дверей: развозчик пиццы не очень удачно развернулся на своём фургончике. Поэтому все менеджеры были грустно заняты уборкой и починкой, а сообщить о конкурентах категорически отказались.

В броуновских поисках другого салона, почти отчаявшись, Джамилла совершенно случайно забрела в лавку спортивных товаров, где между штанг и мячей незаметно приютилась скучающая девушка и всех желающих подключала к местному телефонному оператору. Желающих не было, девушка смотрела в окно, потому что на штанги смотреть уже не могла (в процессе подключения выяснилось, что молодой человек на очередных соревнованиях, и дома спорттоваров едва ли меньше, чем в этой лавке), и случайная посетительница была ей явной отрадой и первым развлечением за день. Расстались они минут через сорок совершеннейшими подругами, а Джамилла отыскала в блокноте номер Фазили и написала ей сообщение, что столько бесцельного брожения за один день может убить в ней остатки интеллекта, и может, если получится, пораньше?

Фазиля тут же позвонила и объяснила, что сидит в буфете с непримиримым идеологическим противником, и они пытаются найти точки соприкосновения в области, кажется, топологических многообразий.

— Точки соприкосновения? — индифферентно спросила Джамилла.— А как же Поль?

— Ты знаешь, я и не думаю смущаться после твоей провокационной реплики. Поль меня оставил на произвол моих очкариков, один из которых сидит напротив и интеллектуально уничтожает меня, пожирая мороженое как ни в чём не бывало.

— Передавай привет этому извергу.

— Обязательно. Я вот прямо сейчас через четыре минуты оставляю изверга и иду к тебе. Не теряйся, как говорят у нас в провинции.

— Я буду очень стараться! Жду тебя у «Четвёртого».

Лан, хоть и не вникал обычно в чужие разговоры, улыбнулся, слушая болтовню Фазили с подружкой, и только слова о провокации как-то царапнули его на границе сознания с подсознанием. И голос подруги уж очень показался ему знакомым; но в такие совпадения разве можно верить, подумал он, вспомнив ладошку Джамиллы в своей руке. Никак нельзя. Поэтому он спросил как можно более равнодушным голосом:

— Кто там мне привет передавал?

— Во-первых, привет передавали извергу, а не тебе, а во-вторых, мы друзей так просто не сдаём,— ответила Фазиля, для убедительности показав язычок.

— Мне смириться или пытать дальше?

— Всё в твоих руках, даже мороженое, которое сейчас частично окажется у тебя на рубашке. Ланомир Ярославич, держите себя и ложечку в руках.

— Слушаюсь, идеологический противник.

— Мне пора, изверг, меня уж ждут, а заставлять ждать себя мне кажется верхом бестактности. Я чту этикет, это моя слабость,— и для серьёзности она поддёрнула очки на носу. Очки, как казалось Лану, придавали ей особую прелесть. Он доел мороженое в одиночестве — любви к нему он никогда не испытывал, но чего не сделаешь во имя торжества логики над разумом.

Фазиля вынырнула из прохладного холла под послеполуденное солнце, словно в горячий источник окунулась — жаль, в купальнике по городу не походишь,— и зашагала к «Бристолю четвёртому». Джамилла уже стояла на крыльце и всем своим видом ясно давала понять, что она не просто так стоит поближе ко входу в кафетерий.

— Конференция длится уже почти неделю,— начала Джамилла.

— А мы с тобой за это время виделись ровно час и три минуты. Каюсь, осознала, прониклась, больше не буду, ваше величество.— Фазиля скроила скорбную мордашку, и подруга рассмеялась:

— Пойдём уже, а то я сегодня уже даже в магазине интимных подарков успела побывать.

— Так-так, не в «Мобиле паноптикуме» ли?

— Немой вопрос написан на моём лице. Ты знаешь все подобные магазинчики в городе? Вот они, люди науки.

Фазиля прыснула:

— Нет, я уверена, что ты тоже там пыталась обзавестись мобильной связью.

Девушки рассмеялись. К столику в кафе наконец-то подошёл официант, только без меню. Фазиля сказала ему:

— Мне кофе, крепкий, и два простых бутерброда с маслом.

Джамилла взглядом попросила у неё помощи.

— Это кафе без меню. Заказываешь то, что тебе хочется.

— Ничего себе.— Девушка искренне удивилась.— Так… А у вас спагетти карбонара есть?

— Да, конечно.

— Замечательно. И две котлетки, из баранины.

— Котлетки! — воскликнула Фазиля.— Две котлетки! В смысле, мне тоже две котлетки, горячие и сочащиеся, с зеленью!

Официант откланялся. Джамилла, едва сдерживавшая смех, проговорила:

— Фазиля… Сколько страсти было в твоём воззвании!

— Ой, я вообще такая страстная, сегодня на семинаре такое было, такое… Ты не бойся, я без подробностей, я понимаю, что для тебя «интеграл» — это не более чем музыкальная группа, а для меня это символ всего светлого, что было в моей жизни!

— Фазиля, так нельзя, мне ещё есть, а у меня уже от смеха живот болит. Прекрати!

— Уже прекратила. Кстати, что за спагетти карбонара?

— Не знаю, как-то читала про них, что вкусные.

Фазиля потёрла кончик носа:

— Что ж я маринованные миноги не заказала. Ещё в детстве про них читала. Так вот! Да! Семинар! После семинара главный противник признал мою правоту и пригласил в знак примирения поесть мороженое! Ну ты же знаешь, я худею, у меня котлетная диета, поэтому от мороженого я отказалась и только любовалась его мужественными музыкальными пальцами, когда он старательно ловил тающее мороженое.

— Это был, наверное, чисто деловой разговор за стаканчиком мороженого,— уточнила Джамилла.

— Ой, не говори, невероятно деловой…

Принесли заказ, и в ходе его освоения выяснилось, что карбонара на самом деле очень достойные спагетти, а котлетки выше всяческих похвал, учитывая аджику, ледяной томатный сок и прочие приятные вещи.

— Первый раз вижу кафе без признаков меню,— призналась Джамилла.

— Это их отличительное. Они этим очень гордятся, а на самом деле, я подозреваю, экономят на бумаге и этих прекрасно пахнущих кожаных обложках для меню.

Джамилла улыбнулась. Потом вдруг серьёзно сказала:

— Фа, мне кажется, ты не высыпаешься сейчас.

— Есть такое, да. Жаркие споры, все дела.

— Ну… Я понимаю. У тебя точно всё хорошо?

— Ох, Джам. Вот сколько я тебя знаю, столько ты меня не перестаёшь удивлять. Я всегда думала, что во мне видят только фанатичную вечно довольную жизнью особу.

— Ну да, ну да. Выкладывай.

Фазиля сделала глоток из чашки с кофе. Поправила рукав жакета и часики. Вздохнула и сказала:

— Джамилла, послушай. Есть один человек, ему глубоко за сорок уже. Он женат, и у него ребёнок взрослый. Дочка. Человек работает, пашет как у чёрта на каменоломнях, зарабатывает очень хорошо, постоянно встречается с людьми. И однажды встречает женщину.— Фазиля помолчала.— Они общаются по работе, общаются теснее, чем остальные, а один раз — опять же по работе — в кафе, разговор плавно перетекает в личное русло, и догадка, которая мучает человека, подтверждается. Да, это та самая девчонка, в которую он был влюблён в институте. Только прошло двадцать пять лет. И вот он… — девушка снова сделала паузу.— Он дарит ей цветы. Он помнит, какие ей нравились. Приглашает в кино, кафе. Вместо деловой поездки он берёт её, и они едут в какой-то городок, где их никто не знает.

Фазиля допила кофе.

— И после этой поездки понимает, что очень запутался. Не может понять, то ли это снова влюблённость та самая, двадцатипятилетней выдержки, то ли он всё придумал. Но без Камиллы не может прожить уже и дня. Хотя после работы всегда приходит домой, к жене и дочери. И ему всё кажется, что эти двадцать пять лет — провал во времени. Время, которое он потерял.

Она снова потёрла кончик носа, но как-то очень неуверенно.

— И понимаешь, он… Ему не с кем поделиться, наверное. Он это дочери рассказывает.

Джамилла, давно забывшая про спагетти, внимательно слушала девушку. Продолжение она уже прекрасно поняла.

— Это твой папа?

— Да.

Джамилла, не зная, что сказать, вертела в пальцах вилку.

— Фазиля… Как ты отреагировала?

— Я в этот момент упихивала в сумку добро, на самолёт опаздывала. Как стояла, так и села. Под окном Поль уже из машины сигналить начал. Папа, говорю. До моего возвращения не делай глупостей? Пообещал.

— Да уж. Не знаю, что тут сказать можно.

— А что тут скажешь,— вздохнула Фазиля.— Мне просто поделиться надо было. Не Лану же это рассказывать.

Джамилла снова было принялась за карбонара, но так и застыла с вилочкой на полпути.

— Лан?

— Да ну этот же, противник мой идеологический, пожиратель мороженого. Ланомир полное имя, первый раз такое слышу.

Джамилла глядела на неё глазами, в которых явно веселились чертенята, уголки губ её подрагивали.

— Фазиля!

— Я!

— Скажи мне, что ты знаешь о монастырях?

 

 

 

Часом или двумя ранее

 

 

Павел проводил взглядом небольшой автобус, послал воздушный поцелуй дымчатому заднему стеклу, развернулся на каблуках и чеканным шагом направился к отелю «Монументаль».

Настроение было приподнятое под стать бархатисто-солнечному вечеру, руки до сих пор ощущали прикосновения мягких ладошек Эли, губы что-то тоже там ощущали так, что не переставали улыбаться, причём, судя по загадочности улыбки, они успели ощутить очень многое.

Павел с разбега собрался было забежать на этаж, где снимал номер для Фазили и отчасти для себя, но на всякий случай заглянул в буфет. Где и увидел свою девушку в компании с представительным молодым человеком. Где-то на задворках романтически опьянённого сознания мелькнула мысль, что хорошо было бы картинно остановиться в дверях, причём музыка бы смолкла, соперник тревожно бы глядел то на него, то на Фазилю, а сама Фазиля бы, прижав руки к груди, с мольбой бы смотрела на него, а сам Павел глядел бы на них обоих долгим укоризненным взглядом, как в индийских фильмах главный герой на оступившуюся Малику Шерават или, на худой конец, Карину Капур.

Ничего этого не произошло. Во-первых, он встал в невыгодном месте, во-вторых, музыка и не думала смолкать. А эти двое всё болтали и болтали, смеясь.

Павел, он же Поль, совершенно растерянный, отошёл в тень пальм, старательно росших в кадках в холле, и задумчиво сел на краешек длинного дивана, с другой стороны которого уже примостилась пожилая парочка.

Для него всё это было в новинку. Точнее, в новинку было оказаться в том положении, в котором он обычно оставлял Фазилю. Поэтому мысли потекли сразу в нескольких направлениях. Например, о том, что Эля живёт довольно далеко, и часто с ней видеться не придётся. К большому сожалению, потому что Эля — это Эля. «Тысяча и одна ночь» — детские сказки. О том, что если хочется наказать Фазилю, то можно начать встречаться с Джамиллой — из подруг девушки она самая интересная.

Есть ещё Камилла, Юля, Дина и даже Астрид.

Или можно просто отдохнуть.

Поль достал сигарету из пачки прямо в кармане и повертел её в пальцах. Собрался было уложить обратно, но передумал, покусал её кончик и, в задумчивости посмотрев на измочаленные останки, выбросил сигарету. Пальцы приобрели едва уловимый аромат дорогого табака. Молодому человеку нравилась изысканность в мелочах.

Он искоса посмотрел на пожилую парочку, воркующую в полутора метрах слева. Старичок держал в своих руках сухие ладони старушки, а она говорила ему:

— А какое у вас любимое число?

— Сто сорок семь,— не задумываясь отвечал тот.

— А почему сто сорок семь? — неторопливо интересовалась старушка.

Она растягивала гласные, как будто в запасе у неё была вечность. Поль достал новую сигарету и, зажав её между пальцами, почесал висок.

— Когда мне исполнилось сто сорок семь лет,— отвечал старичок, подняв глаза к расписному потолку,— друзья подарили мне на день рождения амфору с надписью на микенском наречии. Я мечтал об этой амфоре всю жизнь, увидев её ещё мальчишкой в журнале, нарисованную весьма небрежно.

Поль прислушался и выронил сигарету.

— Ах, верю, верю, сама болтушка,— тихонько рассмеялась старушка.— А какой ваш любимый цвет?

Поль вздохнул, подобрал сигарету, выразительно посмотрел на неё, как будто она была виновата во всех бедах, поднялся и пошёл на улицу. Думать ни о чём не хотелось. Минуту спустя из здания выбежала Фазиля и, не заметив его, направилась в сторону улицы Пятых Повстанцев. Там было несколько торговых комплексов. Поль снова вздохнул, метким движением бросил сигарету рядом с урной; стараясь не ругаться, переложил её в урну, взбежал в номер, завалился на кровать, сбросив туфли в прыжке, и через десять минут уже спал сном обиженного ребёнка.

К ночи пошёл дождь, и Поль, проснувшись, наблюдал в окно за мокрыми машинами, разноцветно освещаемыми фонарями и витринами. Фазиля так и не появилась в номере, и на дне сердца Поля копошился клубок из ревности, желания позвонить, сумрачной гордости и нарастающего голода. Поль спустился на первый этаж и увидел около входа в кафетерий светловолосую девушку, закрывшую лицо ладонями и явно плачущую.

Джентльменские понятия молодого человека не дали ему пройти мимо этого факта; Поль опустился на корточки перед плачущей девушкой, абсолютно незнакомой, мягко отвёл её ладони от лица и спросил, может ли он чем-то помочь.

Именно в этот момент в холл вошла Фазиля в сопровождении подруги, Джамиллы.

Фазиля после секундной растерянной паузы поджала губы и пошла дальше; подруга за ней, а Поль обнаружил себя в неудобной позе на полусогнутых ногах и вполоборота к девушке, которая смотрела на него с некоторым недоумением. Впрочем, он сделал вид, что поддёрнул брюки, снова присел и продолжил беседу. Терять уже было нечего.

Джамилла, с некоторым сожалением глядевшая на эту сцену, мягко взяла подругу за руку, и они пошли в номер.

Новая собеседница Поля оказалась не слишком разговорчивой. Поэтому после нескольких минут тщетных попыток поднять ей настроение он поднялся, вышел на улицу и наконец закурил, стоя под козырьком у самых дверей. «Как-то нескладно всё получается»,— вслух проговорил он. Фразу ему договорить не дали: чья-то рука в чёрной тонкой перчатке зажала ему рот, так ловко, что он попытался было укусить руку, да не смог, а тем временем кто-то с двух сторон сжал ему руки, легко подхватил и уложил в машину, стоявшую неподалёку, на заднее сиденье. Когда Поль это понял, то машина уже куда-то ехала; от передних сидений его отделяла толстая стеклянная перегородка, обе задние двери были заблокированы, а на стук и крики никто не отзывался.

...Поль проснулся и некоторое время смотрел в тёмный потолок, силясь вынырнуть из сна. Постепенно одно за одним пришли воспоминания: холл, девушка, Фазиля с Джам, потом сигарета, люди, машина… В данном случае хотелось бы списать всё на сон. Но для сна впечатления были слишком отчётливы.

Именно в этот момент он услышал дыхание.

Осторожно повернул голову вправо, понял, что лежит под одеялом раздетый совсем не в гостиничном номере, из окошка падает скупой свет звёзд, а рядом с ним девушка.

Девушка с открытыми глазами, глядящая в потолок, совершенно обнажённая, если не считать тонкого покрывала, которым она прикрылась только наполовину, но не до пояса, а вдоль тела. И, по всей видимости, совершенно незнакомая.

Поль спустил ноги на пол, сел на постели, взъерошил себе волосы. Нашёл на полу свою одежду, оделся, вышел и тихо притворил за собой дверь. Девушка за всё это время даже не пошевелилась.

В тёмном коридоре он с облегчением выдохнул, поперхнулся и, давясь кашлем, куда-то пошёл вдоль стены. И только минуту спустя понял, что девушка — та самая. Из холла, плачущая. Но как-то не придал этому особого значения.

 

 

 

Неделей позже

 

Фазиля, забравшись с ногами в кресло, читала; Джамилла, сидя со стареньким портативным радиоприёмником прямо на полу, крутила ручки настройки и ловила волны на разных языках. Волны ловились не всегда: за окнами сверкали молнии, раздавались раскаты грома, и оконное стекло было усеяно мелкими каплями.

— Мне сербский язык нравится,— сообщила девушка.

Фазиля вынырнула из повествования, с полсекунды смотрела на подругу отсутствующим взором, потом включилась.

— А как ты определила, что сербский?

— Сердцем почувствовала! — невозмутимо ответила Джамилла. В своё время ей пришлось выучить с полдесятка песен на сербском языке.

— Твоё сердце лингвист?

— Да, иногда. Вообще-то оно эндокринолог. И ещё музыкантом иногда подрабатывает.

— Ходит на нелюбимую работу, а по ночам читает русско-таджикские словари? — спросила Фазиля.

— Ой, не говори. Зачитывается таблицами спряжений глаголов и декламирует определённые артикли итальянского языка.

— Ну да, в итальянском языке такие артикли,— понимающе кивнула Фазиля.— Их сложно не декламировать, будучи в трезвом уме.

— И в здравой памяти,— уточнила Джамилла.— Но даже они меркнут перед персидскими энклитиками.

— Энклитиками, значит.

— Да, а что? — невинно спросила Джамилла.

— Когда ты говоришь умными словами, мне всегда хочется есть.

— Про умные слова кто бы ещё тут говорил.

— Кто? — Фазиля огляделась.— В общем, как ты смотришь на сэндвичи?

— Я бы на них с удовольствием посмотрела, будь они в досягаемой близости. И даже не только посмотрела бы.

— Только не говори, что ты бы стала их есть. Это было бы жестоко с твоей стороны.

— Фазиля, как-то это не по-товарищески. Кто из нас хочет есть?

— Энклитики. Я их правильно обозвала?

— Да. Кафе-то внизу работает ещё?

— Стала бы я себя дразнить тогда. Побежали!

Она выбралась из кресла, одеяла и покрывала, сложила на стол запас книг, которые жили в кресле вместе с ней, и подруги спустились из номера на первый этаж.

Фазиля, внезапно ставшая серьёзной, сказала:

— Спокойно не могу тут ходить. Как прохожу, так его вспоминаю.

— А про ту девушку так ничего не узнала?

— Нет. Первый и последний раз её видела, и в гостинице она не проживала, иначе бы я заметила. Да и сказал бы кто-нибудь…

— И сам Поль не проявлялся?

Фазиля покачала головой:

— И телефон отключен.

Девушки сидели у самого окна, уплетали сочные сэндвичи с горячим чаем, любовались игрой разноцветных фонарей в дождевых дорожках на стекле. Ливень снаружи разошёлся не на шутку.

— Какая-то заплаканная ночь,— сказала Фазиля.

— Угу. Ты чего там читала?

— Всё подряд,— едва заметно покраснела девушка. Между справочниками и монографиями у неё было запрятано несколько любимых романов, которые она перечитывала в шестой раз и не могла начитаться.

— Тебе бы писать попробовать.

— Что?

— Всё подряд,— улыбнулась Джамилла.— Рассказы, романы, стихи, повести, танка, рубаи, лимерики, новеллы…

— Я не умею.

— А ты пробовала?

Фазиля качнула головой, глядя на стену разноцветного дождя за окном.

— Ну вот, а что же говоришь…

Джамилла оборвала сама себя на полуслове. Подруга шестой день почти не спала и совсем ушла в себя, несмотря на показную весёлость.

— Фа!

— Я за неё!

Джамилла улыбнулась:

— Завтра подъём в шесть утра.

— О, чем-то я тебе насолила, и ты мне теперь будешь изощрённо мстить.

— Ответ отрицательный,— рассмеялась Джамилла.— Доедай. И допивай.

— И ни крошки не оставляй,— подхватила Фазиля,— и будет твоя талия как у кота Виталия.

Официант задёрнул шторы на всех окнах, кроме того, что были у столика девушек. Время близилось к полуночи; наконец, подруги завершили трапезу и поднялись наверх. У номера Джамилла хотела было попрощаться, но Фазиля посмотрела на неё так, что та сразу согласилась:

— Без меня ты будильника не услышишь.

В номере Джамилла разместилась на прохладной постели Поля и беззаботно уснула, наказав себе проснуться в шесть.

Фазиля на своей постели поворочалась минут десять, но присутствие подруги подействовало на неё успокаивающе, и она вскоре тоже заснула под стихающий шум дождя.

Без одной минуты шесть Джамилла раскрыла глаза и посмотрела на серый рассвет за окном. Вставать совершенно не хотелось, но поскольку догадка только измучила бы её, девушка сбросила покрывало и встала, подошла к окну и приоткрыла половинку. Комнату тут же заполнил свежий воздух, Фазиля перевернулась на другой бок и поплотнее укрылась одеялом.

Джамилла легонько потрясла её за плечо:

— Фа!

Подруга даже не пошевелилась. Джамилла подумала, что это вполне логично, если неделю почти не спать.

По босым ногам стало тянуть прохладой; за окном стало уже совсем светло, и девушка ещё раз, решительнее потрясла подругу за плечо. Опять безрезультатно. Тогда она стащила с девушки одеяло, села рядом и внятно произнесла:

— Фа! Ты хочешь узнать, где Поль?

Фазиля тут же подскочила и, встряхнув головой, чтобы прогнать остатки сна, спросила:

— Поль?

— Да.

— Где? Ты знаешь?

— Нет,— ответила Джамилла.— Только предполагаю. Сама хочу узнать. Ты мне поможешь.

Фазиля спрыгнула с постели, привела себя в порядок; Джамилла тоже оделась до конца, и девушки спустились на улицу. Швейцар, старательно подавляя зевоту, проводил их долгим и мечтательным взглядом.

Фазиля, едва поспевая за подругой, силилась окончательно сбросить остатки сна. Утренняя прохлада быстро сделала своё дело, и уже через три-четыре квартала девушка пришла в себя настолько, что догадалась спросить, «куда мы идём».

— В монастырь,— коротко ответила Джамилла.

Фазиля даже остановилась, и подруга посмотрела на неё вопросительно.

— Как я сама не догадалась.

— Никак,— пояснила Джамилла.— Это самое бредовое предположение, и поэтому, наверное, оно окажется верным. Если бы мы следовали логике, то для начала выяснили бы адреса и телефоны всех блондинок округи.

— Ну да, ты права,— тихо сказала Фазиля.— Самое невнятное место в этой стране.

— Ты что, была в монастыре? — на этот раз остановилась Джамилла.

— Мимо проезжали. Попутчики столько всего рассказывали странного, что не знала, чему больше не верить.

От ночного дождя не осталось и следа. Только влажная свежесть до сих пор была разлита в воздухе.

День был выходной, и за полчаса пути девушкам на улицах не попалось ни одной машины. И только когда они вышли за пределы городка и миновали крошечный посёлок Таврини, стало ясно, что до стен монастыря ещё идти и идти.

— Ничего,— беспечно сказала Джамилла,— полпути мы уже прошли, наверное.

— Ты знаешь, Джам. Я тебя очень уважаю. Безмерно люблю. Всегда тебе доверяю. Но вот с оценкой расстояний моё сердце математика справляется чуть лучше тебя.

— Первая часть твоей речи мне больше понравилась.

— Ну да деваться некуда,— улыбнулась Фазиля.— Если только попутный кто-нибудь поедет.

— Это в его интересах, иначе я за себя не ручаюсь,— подтвердила Джамилла.

Однако попутных машин им не встретилось, и через несколько километров Фазиля решительно села на придорожный камень и сказала:

— Привал. Ноги гудят уже.

— Разуйся.

Фазиля последовала совету подруги и с наслаждением вытянула ноги.

— А ты что, не устала?

Джамилла фыркнула:

— Что мне… скучная пешая прогулка, ни тебе пересечённой местности, ни болот непроходимых, ни погонь, ни преследований.

— Раньше было такое хорошее слово: «задавака»,— отметила Фазиля.

— Оно и сейчас есть, просто сейчас я такая одна осталась, вот слово только ради меня и вспоминают.

— А уж скромная… Сальвадор Дали бы тебе позавидовал.

Джамилла поддержала её:

— Да, думаю, он продал бы усы и трость, чтобы обладать моей скромностью. Ну как, отдохнула? Пойдём уже?

Фазиля с сомнением посмотрела на кроссовки.

— Я босиком пойду. Дорога мягкая.

— Осторожнее только будь,— ответила Джамилла. Её вдруг стали одолевать сомнения: про монастырь у неё вчера вечером мелькнула догадка, и она совершенно не обязана была оказаться правдой. Правда, сомнения эти нельзя было показывать: подруга совершенно извелась, и нужно было делать хотя бы что-то.

Они размеренно шли вперёд: Фазиля мягко и неслышно, а Джамилла — стараясь держать дыхание в такт шагам. Она взглянула на часы: семь часов пятьдесят минут. Значит, прошли около восьми километров. Стены монастыря были уже вполне ощутимо видны прямо по курсу, но идти было ещё порядочно.

Да, вот мы сейчас придём, думала Джамилла; монастырь огромный, зданий много. Где искать, у кого спрашивать?

На ум пришла фраза: «Для разговоров с дамочками Остап предпочитал вдохновение». Вдохновения у девушки было всегда хоть отбавляй, но вот о чём можно говорить с монахами…

Ещё один привал; Джамилла помассировала непривычной к таким походам Фазиле икры ног — так сильно, что девушка несколько раз вскрикнула; правда, едва встав, призналась, что ноги как новые.

— Последний рывок,— сказала Джамилла.

— Ты на себя непохожа, Джами. Никогда тебя такой серьёзной не видела. Тебе указки и классного журнала не хватает.

Джамилла рассмеялась:

— Ну вот, а я думала, что ты сейчас скажешь: не хватает очков, белого халата и суперкомпьютера, чтобы спасти человечество.

— От меня? — скромно уточнила Фазиля.

— От математиков в целом,— поддразнила её Джамилла.

Последний рывок целиком пришёлся на довольно крутую лестницу, такую же длинную, как и в первый раз. Девушка снова взглянула на часы. Восемь часов сорок семь минут. Она покачала головой, прикидывая расстояние, которое они прошли.

Наконец, они поднялись к воротам — огромные железные двери были приоткрыты, и девушки проскользнули в монастырский двор.

Поля они увидели почти сразу: он стоял около вишнёвого дерева и аккуратно подравнивал ветки. Фазиля как-то несмело подошла к нему и окликнула его. Джамилла с тревогой наблюдала за встречей, стоя в нескольких шагах от девушки.

Поль повернулся и приветливо поздоровался с обеими.

— Поль,— прошептала Фазиля, с ужасом глядя в его глаза — совершенно не узнающие, чужие, хоть и такие же добрые.

— Поль? — улыбнулся тот.— Нет, я брат Вицезимус. Какого Поля вы ищете?

Джамилла вдруг ощутила, что голос Поля доносится до неё как сквозь вату. Он продолжал и продолжал говорить, не останавливаясь:

— Вы устали с дороги. Вам стоит пройти и отдохнуть. Мы накормим вас, устроим на время у себя. Вы передохнёте и подробно расскажете…

Фазиля повернулась к подруге. Джамилла ещё мгновение помедлила, потом крепко схватила девушку за руку и помчалась с ней к выходу. Обе словно сквозь пелену видели, как медленно закрываются ворота, в последнюю секунду выскочили наружу, после чего их оглушил гулкий звук захлопнувшихся ворот.

И наступила тишина. Своеобразная летняя солнечная тишина, когда слышно кузнечиков, шелест травы, и всё равно оглушительно тихо. Фазиля не выдержала, опустилась на корточки и спрятала лицо в ладонях.

Джамилла наконец-то почувствовала, что уши отложило, и она слышит как обычно. Встряхнула головой, чтобы отогнать остатки наваждения, присела перед подругой и дотронулась до её рук.

— Фа! Не раскисай. Мы сейчас всё придумаем.

А сама смотрела на жалкую фигурку Фазили с босыми ногами и поникшими плечами, и на сердце была какая-то ужасная тяжесть — от непонимания, сочувствия и усталости разом.

Она села на землю и наконец-то подняла голову. Рядом стоял Поль и терпеливо ждал.

 

 

Десятью секундами позже

 

Фазиля поднялась, вопросительно глядя на Поля, одетого в какую-то бесформенную тёмную одежду — для него это не было характерно. Он мягко продолжил:

— Я так понимаю, вы ищете кого-то, на кого я очень похож, верно? — И не дожидаясь ответа: — Но даю вам слово, меня зовут не Поль, я брат Вицезимус.

Джамилла с тревогой смотрела на них двоих, пока, наконец, не обратила внимание на глаза Поля — отстранённые, как будто он говорил заученный текст, а взглядом едва ли не блуждал по стенам и окрестностям.

— Вы давно тут работаете? — спросила она неожиданно.

— Сколько себя помню,— с готовностью ответил Поль, повернувшись к девушке.— Ещё мальчишкой сюда пришёл, с тех пор тут живу и тружусь.

— Откуда вы знаете русский язык?

— Я много языков знаю,— мягко улыбнулся он.— Времени у меня много, и я постигаю разные науки.

— Но вы им владеете в совершенстве…

— Это одно из наших правил — не отступать на полпути.

Джамилла краем глаза наблюдала за подругой; недоумение на лице у той сменилось пониманием и ожиданием.

— Когда вы в последний раз были в Сардинисе?

— Около месяца назад, ездил с братьями за провизией.— Меж бровей у Поля легла тонкая складочка, и Джамилла заметила, как Фазиля немного насторожилась. Но отступать было уже поздно.

— Сколько зданий Монастыря в округе?

— Это похоже на допрос, добрая девушка.— Он слегка качнул головой.— Два.

Девушка долю секунды мучительно соображала, что можно спросить ещё.

— Как зовут настоятеля Монастыря?

— Этого, к сожалению, не знает никто. Все братья общаются только между собой, и лишь старшие братья раз в год могут видеть настоятеля. Однако вы вторгаетесь…

— Какая фамилия у Фазили? — перебила его девушка.

— Я… не знаю, про какую Фазилю вы говорите. У меня не так много знакомых девушек, а с таким именем я вообще никого не знаю.— Поль ответил бесстрастно, но в самом начале девушка уловила лёгкую заминку. А потом… сердце её подпрыгнуло, когда она поняла, сколько раз в последней реплике он себя выдал.

— Простите,— сказала Джамилла.— Мы действительно ошиблись. Простите нас.

— Ничего страшного,— Поль улыбнулся уголками губ.— Вы позволите мне пойти и продолжить работу?

— Конечно,— спокойно ответила девушка и внимательно посмотрела на Фазилю — на лице той бушевало отчаяние пополам с полным непониманием.

Джамилла глядела в спину молодому человеку до той поры, пока он не скрылся за воротами — они не захлопнулись, просто прогремели слишком сильно, когда ударились друг о друга.

— Где же Поль,— прошептала она, выговорив имя слишком явственно.

Осанка брата Вицезимуса осталась такой же невозмутимой, и он вошёл, притворив за собой ворота и даже не взглянув на девушек.

— Джамилла, это он, я знаю точно, ну не может быть такого полного совпадения!

— Я и сама знаю. Если бы это был не Поль, он бы сказал так: «Какой Фазили?» или просто переспросил: «У кого?» — откуда он знает, что это девушка, а не дама в годах? Да и его русский слишком уж хорош, по учебникам такого не выучишь.

— Может, он Толстого читал в оригинале. До изнеможения. Вместе с Горьким.

— Ты его защищаешь? — улыбнулась Джамилла.

— Ради бога…

— Я шучу. Пойдём.

— Куда? — удивилась Фазиля.

— В отель. Если повезёт, поймаем попутку. А то ты ноги собьёшь сильно.

— Погоди…

Джамилла вздохнула:

— Силой мы его отсюда не утащим. Ты же видела прекрасно: то ли его хорошо обработали, то ли он хорошо притворяется. В любом случае, на плечо ты его не взвалишь и не унесёшь.

Фазиля, теребившая выпутавшуюся прядку волос, думала.

— И возразить мне тебе нечего. Ладно, хоть я знаю, где он.

— Я подозреваю, тебе не сильно спокойнее от этого.

— Это уж точно.

Фазиля помолчала некоторое время. Потом сказала:

— Вот что. Я придумала. Пойдём обратно.

Джамилла едва заметно улыбнулась.

— Пойдём.

 

 

Часом позже

 

— Сколько их уже, шесть или семь было?

— Восемь,— ответила Фазиля.— Если восьмёрку на бок положить.

— Очень, очень смешно.

Девушки проводили взглядом очередную машину. Каждый раз водитель притормаживал, но, поравнявшись с девушками, срывался с места и уносился прочь с сумасшедшей скоростью. Первые два раза девушки были удивлены; на третий раз заподозрили неладное, а на пятый утвердились во мнении, что тут что-то нечисто.

— Кажется, дождь начинается,— заметила Джамилла.

— Ага, и после этого в гостиницу я приду в модных сапожках из засохшей глины,— сообщила Фазиля.— Ничего не понимаю. Мы так страшно выглядим?

— Ты этот вопрос уже третий раз задаёшь.

— Во всём должен быть порядок. Первый раз был вопрос, потом подтверждение, а сейчас уточнение.

— Системность прежде всего, я помню, ага…

— Джам! — воскликнула Фазиля.— Я не понимаю, ты что, устала?

— Нет, я притворяюсь, чтобы тебя поддержать!

— Верю, верю, сама болтушка.

— У меня какое-то дежавю,— сказала Джамилла.— Как будто я эту фразу где-то недавно слышала. Идём дальше.

— Мало ли. Тут как-то подозрительно много людей на русском языке разговаривает.

— Это всё потому, что вы, математики, понаехали. Все в срочном порядке пытаются вас понять.

— Это невозможно,— быстро ответила Фазиля.

— Я так понимаю, это аксиома, и обсуждению не подлежит.

— Ага. Да что ж они мимо-то все едут!

— Не знаю,— покачала головой Джамилла, пристально глядя вслед очередному испуганному «форду». Помолчала и добавила: — Нет, ну где ж я эту фразу слышала. Я теперь измучаюсь вся. Вспоминаючи.

— Так нельзя. Расслабься. Думай о хорошем.

— А как ты думаешь, вообще, что за явление такое — дежавю? Послание из прошлого или из будущего?

Фазиля наставительным тоном сказала:

— Из будущего быть не может. Не читай так много фантастики. Это легко доказать, что с будущим мы никаких отношений иметь не можем. Как и с прошлым.

— Это как? Почему? Ты мне сейчас сказку разрушишь, но всё равно расскажи.

— Ну вот смотри,— наглядно начала показывать жестами Фазиля.— Будущее изменить невозможно, это же как дважды два. Вот представь: ты узнаешь, что сегодня вечером ты поругаешься со своей подругой, придя к ней. Ты решаешь не идти, чтобы не поругаться, и вы действительно избегаете ссоры, но тем самым получается: то, что ты узнала,— не о будущем, а вообще непонятно о чём, потому что ссоры, о которой ты узнала, на самом деле не произойдёт. Собственно, и информацию из будущего потому нельзя получить, что нарушатся причинно-следственные связи.

Джамилла помолчала.

— То есть вот совсем никак?

Фазиля беспощадно подтвердила:

— Никак. С точки зрения логики.

— Ага,— улыбнулась Джамилла,— то есть если действовать нелогично, то можно путешествовать во времени.

Фазиля остановилась:

— Ты знаешь, что сейчас научное открытие совершила?

— Знаю. Пойдём, а то мы так до вечера не дойдём.

— Пойдём, что ж с тобой делать. Хотя я бы сейчас предпочла лечь и спать. Или спать и лечь, последовательность уже не играет роли.

— Фа, а есть?

— Ладно, есть, лечь и спать. Веришь, я даже «есть» сейчас могу пожертвовать в пользу «спать». Хотя… Нет, на такие жертвы я ещё не способна. Молодая я ещё. Растущий организм.

— Цветущий.

— И пахнущий,— подтвердила Фазиля.— В данный момент не каким-нибудь банальным «Анж у дэмон» от «Живанши», а благородной дорожной пылью мокрого цвета.— Девушка взглянула на сумрачное небо.

— Зато не жарко, и идти легче.

— Тут и не поспоришь,— доброжелательно согласилась Фазиля.— Тем более что выбора особого и нет.

Очередную машину, серебристую скрипящую суставами «хонду», девушки уже проводили глазами без особого интереса. Она поравнялась с Джамиллой и Фазилей, а потом так резко взяла с места, что присела задними частям, приподняв кусок дороги и взметнув порядочно пыли.

— Я думаю,— глубокомысленно сказала Джамилла и сделала небольшую паузу. Фазиля по традиции хотела съехидничать, но сдержалась: не было сил.— Я думаю, что если бы мы подошли к этой машине и отворили дверцу, то водитель от ужаса заполз бы в задний багажник.

— В бардачок ближе,— отметила Фазиля.— До багажника ещё добежать надо, а они вон как все торопятся.

— Пожалуй, ты права. Во избежание излишних стрессов лучше в бардачок.

— Даже как-то приятно, что мы внушаем такой благоговейный ужас.

Джамилла улыбнулась:

— Это такая завуалированная форма спросить, действительно ли мы так страшно выглядим?

— Ага,— Фазиля рассмеялась.— Ты меня хорошо знаешь.

— Да я вообще хорошая.

— Опять с тобой не поспоришь.— Фазиля сделалась серьёзной. Обе заметно устали, хотя и шагали ещё достаточно бодро.

Минут через пятнадцать рядом с ними притормозил небольшой старенький вишнёвый «фиат», из которого высунулся молодой человек, длинный, весёлый и в очках:

— До города идёте?

Девушки озадаченно посмотрели на него.

— Да, до Сардиниса.

— Садитесь, я до вокзала вас там подброшу.

Джамилла с Фазилей переглянулись, забрались на заднее сиденье и, как могли, вытянули усталые ноги. Было тесно, но до того приятно на мягком сиденье с ощущением, что тебя везут, и везти будут почти до нужного места…

— От монастыря, наверное, идёте? — глядя на девушек в зеркало, спросил водитель.

— Да, а заметно? — жалобно спросила Фазиля.

— Да нет, скорее догадался. Наверное, все машины мимо проезжали?

Девушки снова переглянулись.

— Ясно. А вы наверняка приезжие.

— Молодой человек,— попросила Фазиля,— вы не издевайтесь, вы просто скажите, откуда знаете. Вы следили?

Водитель рассмеялся.

— Да нет, всё проще.— Он закурил, выпустил дым за стекло и продолжил: — Лет двадцать назад в этих краях пропали две девушки. Очень красивые. Пошли они, значит, в сторону монастыря, и так и не вернулись. Уж сколько разбирательств было, чины какие-то ездили в монастырь даже, безрезультатно.— Он снова затянулся, выпустил дым, аккуратно пропустил между колёс трещину на дороге и сказал: — Пропали. Всё. Но с тех пор поверье. Якобы две красивые девушки ходят по этой дороге, тормозят попутки, садятся, и вроде как после этого машины с водителями исчезают в непонятном направлении. Много автомобилей пропало. Понимаете, да?

Джамилла не смогла сдержаться и расхохоталась до слёз:

— Фа… А ты у меня всё спрашивала, страшные ли мы!

Фазиля, глядя на неё, тоже улыбалась и стала рассказывать водителю:

— Вы не представляете… Со счёту мы сбились. Я уже и в зеркальце смотрела, думала, что со мной что-то невообразимое. А они все тормозят, а потом как газу дадут…

Молодой человек улыбнулся.

— Это не всё ещё. Одна из них была одета в зелёное,— при этих словах Джамилла осмотрела свою лёгкую бледно-зелёную курточку,— а вторая босая была. Так что представьте реакцию этих бедолаг, когда они вас рассматривать начинали.

Джамилла по инерции ещё улыбалась, а Фазиля как-то резко стала серьёзной:

— Джам?

— Ну вроде как мы немножко побыстрее обернулись, да?

Остаток пути прошёл в молчании. Пару раз молодой человек попытался разговорить их, но почти безуспешно. Джамилла только спросила:

— А почему вы остановились? Вам не было боязно?

Водитель пожал плечами:

— Не знаю… Я как-то вообще не помню, чего я боюсь.

— Не помните? — с улыбкой спросила Джамилла.

Он кивнул и стал вдруг сам очень серьёзным. До конца пути не проронил ни слова.

Перед выходом Фазиля с сожалением обулась; молодой человек остановил около самого входа в здание вокзала. Вокруг стояли автобусы, несколько человек ждали своих рейсов.

— Спасибо вам большое,— сказала Джамилла немного грустно.

— Спасибо,— сказала Фазиля.— Сколько мы вам должны?

— Да ладно вам,— отозвался молодой человек.— Берегите себя!

— Спасибо,— улыбнулась Фазиля,— будем. И вам доброй дороги.

Вишнёвый «фиат» тронулся и быстро скрылся из виду в каком-то переулке.

— Джам?

— Сейчас. Пойдём.

— Куда?

— Узнаешь.— Джамилла схватила подругу за руку и чуть не бегом устремилась к газетному киоску.

— Будьте добры, сегодняшний выпуск «Трибуны».

Медлительная киоскёрша, не обращая внимания на взбудораженное состояние девушки, отсчитала сдачу, вытащила из стопки газету, проверила, все ли страницы на месте, и просунула в окошечко. Джамилла выдохнула с облегчением. Фазиля взяла у неё газету, поняла, увидев сегодняшнее число и главное — год — и рассмеялась:

— Ты знаешь… Ерунда про двадцать лет, конечно, но я тоже как-то напряглась.

— Вот-вот.

— Пойдём уже в отель?

— Пойдём уже.

До отеля было минут десять пешком.

— Первым делом — в душ,— молвила Фазиля.

— Вторым — поесть.

— Третьим — спать.

— Четвёртым тоже спать,— продолжала Джамилла.— И, думаю, пятым тоже.

Планировать, как известно, дело бессмысленное. Раздался звонок телефона, Фазиля вытащила трубку из кармана рюкзачка:

— Кому бы я… Алло? — И тут же перешла на английский: — Здравствуйте, мистер Токвуд, мне тоже приятно вас слышать! Да? Что? Почему танцевать…— она остановилась.— Отдельным томом? Правда?! — Она посмотрела на Джамиллу солнечными глазами, и та подумала, что проблема с Полем как минимум отступила на задний план.— Конечно, бегу, я уже тут недалеко, скоро буду! Да, спасибо!

Она сложила телефон, выдохнула:

— Ты представляешь? Моим докладам и дискуссии по ним выделили отдельный том. Первый. Сборник по конференции выйдет в двух томах. Я ли у тебя не молодец?

Джамилла улыбалась:

— Даже не буду ничего говорить, а то ты и так воспарила, а я тебя потом с небес вообще не спущу. Ты умница, Фа, я ужасно горжусь тобой! Редкий случай, когда я это совсем без иронии говорю. Пойдём.

— Спасибо тебе!

— Мне-то за что?

— Ничего ты не понимаешь,— засмеялась Фазиля.

— Я понимаю только то, что тебе едва ли в душ дадут сходить, а уж про «поспать» тебе вообще стоит забыть.

— Ничего, это ненадолго. Формальности просто кое-какие. Ты же со мной? Ты же не против меня? А потом мы с тобой устроим королевский пир на двоих и будем отсыпаться.

— А у меня есть выбор?

Фазиля с улыбкой покачала головой:

— Вообще без вариантов. Боже, я как будто и не устала совсем.

Джамилла вдруг наклонилась:

— Ну да, ну да, я так и думала, что ты земли не касаешься, а летишь на крыльях.

Фазиля фыркнула:

— Я смотрю, ты тоже не слишком-то утомилась: поиздеваться у тебя всегда сил хватит.

— Так. Ты курс правильный держи, а то на лету пару светофоров повалишь, а мне потом отвечать.

До отеля они долетели за считанные минуты: усталость куда-то испарилась.

Фазиля попросила подругу подождать её в холле, вернулась минут через семь с какой-то белой папкой, довольная и умиротворённая:

— Через два дня мне нужно отдать отредактированный вариант, а пока свобода и всё по плану.

Через час девушки уже сидели в одном из кафе недалеко от гостиницы, уютной «Каравелле», насквозь коричневой — от солнечного света сквозь занавески коричного цвета до отделки благородного дерева. На столе посреди россыпи драгоценных яств — паштетов, нежнейшего хлеба с пармезаном, запечённых осетровых, отбивных с сыром и прочих слюноотделительных — возвышалась бутылочка красного лёгкого «Портобелло», очень красивого на просвет, как экспериментальным путём выяснила Фазиля. Особым гостем на столике была баранина «лабабдар» в сливочно-овощном соусе.

Джамилла пояснила, что в честь безоговорочной капитуляции Лана в споре с Фазилей изредка можно устроить себе разнузданное чаепитие, переходящее в гастрономическую феерию. Лан, к слову заметить, присутствовал тут же собственной персоной и деятельно ухаживал за обеими девушками, наставляя их на путь истинный в плане гурманства. Потому что неопытная Фазиля, польстившись на название, едва было не заказала вино «Зинфандель», но Лан пояснил, что у него слишком яркий вкус с отчётливыми фруктовыми нотками, и к яствам лучше взять что-то более освежающее и бархатистое. Вино его не пьянило, а вот общество ещё как, поэтому он рассказал всё, что помнил о вкусах вин, с уклоном в национальные традиции — и остановился только тогда, когда ему самому начало казаться, что и за завтраком у Канта он тоже лично отведывал какое-то вино. Внимание девушек его поощряло, и хотя Фазиля неведомыми путями ухитрялась проводить математические параллели в его рассуждениях, но присутствие Джамиллы останавливало Лана от того, чтобы окончательно перейти на язык конформных преобразований.

Обсудили окончание конференции, Лан рассказал несколько забавных историй, а Джамилла — про сегодняшний поход в монастырь. Лан заинтересовался ужасно, просил подробностей, удивлённо выслушал историю про девушек-призраков и испуганные автомобили, а Фазиля, чуть румяная от впечатлений и трапезы, сдабривала рассказ подробностями.

Внезапно подошёл официант, ювелирно неся на подносе три бокала с вином:

— «Шато От Бретон Ларигодьер» урожая две тысячи седьмого года, «Марго». Угощение заказал господин, пожелавший остаться неназванным.

Сидевшие за столиком удивлённо смотрели на него. Лан заметил:

— Не отравленное, надеюсь?

— Не практикуем-с,— улыбнулся официант,— на здоровье!

Он расставил бокалы, ритуально коротко поклонился головой и удалился.

Лан задумчиво поднёс бокал к губам и сделал глоток.

— Однако.

Он с наслаждением вдохнул аромат:

— Очень рекомендую, да.

Джамилла тоже отважилась.

— Терпкое, но богатое. У кого-то очень хороший вкус.— Она непроизвольно оглянулась, но не заметила ни одного взгляда в их сторону.

Фазиля сосредоточенно отведала, уважительно кивнула, и несколько минут за столиком царило оживлённое молчание.

После чего разговор продолжился в прежнем русле, прихотливом и извилистом. Например, Фазиля доверчиво рассказала Лану про теорию нелогичного поведения, и они вдвоём придумали сразу четыре прямых следствия, а Джамилла скромно заметила, что без её воображения, далёкого от математики, вряд ли бы эта теория даже возникла в головах насквозь логичных математиков, с чем упомянутым математикам пришлось скрепя сердце согласиться, а также признать, что и люди, далёкие от математики, тоже на что-то пригодны.

Подходили знакомые и полузнакомые люди, Джамилле представляли каких-то светил, приносили ещё вина и еду, а девушка вдруг почувствовала такую огромную усталость, что захотелось просто растянуться на первой попавшейся горизонтальной поверхности и мгновенно уснуть. Желательно, конечно, раздевшись, и желательно, наверное, догола, но если сил хватит.

Она взглянула на подругу. Фазиля была взбудоражена таким вниманием, разговаривала сразу со всеми подошедшими, но сонные глаза выдавали и её. Улучив мгновение, Джамилла шепнула ей, что пора бы и отдохнуть.

— Да я вот уже и думаю, как незаметно улизнуть,— с готовностью отозвалась та.

Через четверть часа обе уже шагали по направлению к отелю. День был сер и свеж.

— Длинный сегодня день,— заметила Фазиля.

— А ведь ещё не вечер.

Редкие прохожие озабоченно смотрели на небо, прикидывая свои шансы успеть до дождя.

Но до первых капель девушки всё равно не успели. А когда входили в холл, дождь уже стоял стеной. Джамилла ушла к себе, а Фазиля, повозившись с ключами, вошла в свой номер. Окно было приоткрыто, и девушка не могла вспомнить, забыла ли она его прикрыть. На столике обнаружила раскрытую тетрадку с пометками. И тут ей овладело беспокойство: она открыла шкафы, заглянула за шторы, заперла окна на все затворы и только тогда села на кровать.

С одной стороны, собиралась быстро, что утром, что перед кафе. Могла второпях забыть. С другой стороны…

Но тут она почувствовала, насколько тело устало, через силу приняла душ и легла на кровать. И мгновенно уснула. Приоткрыла глаза только поздним вечером, взглянула на часы и снова заснула.

Джамилла же проснулась к девяти часам вечера, почувствовала себя совершенно отдохнувшей, ещё немного понежилась в постели, потом всё же встала и спустилась в холл, к выходу. Дождь уже прошёл, с улицы веяло свежестью и неповторимым запахом, который бывает только после дождя. Девушка собралась было выйти наружу, но почему-то передумала и осталась стоять у входа. А через несколько минут повернулась и пошла обратно, и лишь краем глаза успела увидеть, как от стены совсем рядом со входом отделилась тёмная фигура, исчезла в тёмной машине; и когда Джамилла резко оглянулась, машина уже завелась и исчезла в темноте. На сердце стало совсем тревожно: значит, человек стоял рядом с ней? И она его не почувствовала?

— Теряю квалификацию,— вполголоса сказала Джамилла сама себе.

— Кого теряешь? — спросил Александр.

Джамилла замерла от неожиданности. Потом промолвила:

— Привет. Я уже думала, что не дождусь тебя тут.

— Дела были.— Секундная пауза.— Есть так хочется. У тебя есть в номере что-нибудь?

— Аль, ты меня два месяца не видел, а думаешь только о еде. Даже не поцелуешь?

Александр вздохнул.

— Джамилла… Идём на улицу выйдем? Разговор есть. Не хочу в помещении.

Девушка мгновение поколебалась, вспомнив странные тени на улице, но кивнула и первая стала спускаться по ступеням, думая, что, наверное, можно ни о чём не говорить, и так всё понятно.

Дул свежий ветер, но небо было снова облачным, поэтому ступени освещались только изнутри входа в отель. Джамилла остановилась и вопросительно взглянула на Александра.

— Я только сегодня сюда приехал, днём. Решил сразу в отель приехать, но позвонили, задержался в аэропорту вот.— Он снова помолчал.

— Может, к делу перейдём? — спокойно спросила Джамилла.

— Может.— Он достал сигареты.

— Не кури, пожалуйста. Просто скажи, в чём дело, и не тяни время.

— Ладно.— Он снова немного помолчал, потом вздохнул.— В общем, нам нужно развестись.

Джамилла нахмурилась, но взгляда не отвела:

— Я так понимаю, это решение обдуманное и обсуждению не подлежит.

— Да. То есть… Ну, в общем, да.

— Ладно,— сказала Джамилла и спросила себя, почему она всё ещё стоит перед мужем. Теперь почти уже бывшим.

— Тебя даже не интересует, почему?

Девушка чуть улыбнулась:

— Всё просто. Ты меня недостоин, ты делаешь это ради меня, чтобы меня не мучить, мы слишком разные и так далее, и тому подобное.

Александр отвернулся и всё-таки закурил. Джамилла ждала, ответит ли он хотя бы как-нибудь. Но не дождалась, сказала сама:

— В общем, я возвращаюсь в Москву семнадцатого плюс-минус два дня. Постарайся к моему приезду забрать все вещи, ладно?

— Хорошо.

— И формальности по разводу возьми на себя, мне совсем не хочется этим заниматься.

— Разумеется.

— Пока.— Девушка резко развернулась и зашла в холл отеля.

— Джамилла!

Она не стала оборачиваться, потому что хранить непроницаемое выражение лица не хватало сил. Забежала в номер, заперлась и уткнулась лицом в подушку и пролежала так почти час.

Потом встала, умылась и взглянула на часы: начало одиннадцатого. Она собралась и вышла на улицу. Просто так: хотелось куда-то идти, не сидеть на месте. Подумала, что можно пройтись до набережной — примерно в двадцати минутах ходьбы от гостиницы струилась речка. Речку можно было при желании переплыть, была она совсем узенькая, а вот на набережной было очень красиво.

Поскольку цель появилась, девушка лишь шагала прямо по совсем почти пустынным улицам, освещённым окнами и витринами круглосуточных магазинов, думала обо всём на свете, ощущала огромный серый камень на сердце, но знала, что поможет только время.

На набережной где-то вдалеке прогуливались две парочки, а на спуске Двух Моряков горели зелёные и малиновые фонари и никого не было. Под ногами тихонько хрустел гравий, и девушка, подойдя к парапету, разулась и аккуратно поставила туфли рядом. Мелкие прохладные камешки приятно щекотали босые ноги, а свежий воздух забирался под тонкую курточку, и это всё действовало как-то успокаивающе.

Волны реки тяжело дышали внизу, таинственно поблёскивая, ветер небольшими порывами налетал и снова стихал, а облака то и дело обнажали ущербный месяц.

Набережная была бесконечная. Можно было ходить, ходить, заворачивать на аллейки за ротондами, блуждать между высоких кустов, снова возвращаться к воде. Мысли текли неторопливо, как вода, встречаясь с гранитом набережной, бились у берега и снова текли вдаль, и краю им тоже не было.

Думалось обо всём. О шрифтах, о потерянной дорогой ручке, о четырёх текстах, которые предстоит выучить, о возобновлении репетиций, о племяннице и ещё бог весть о чём. По факту обретённой свободы думалось легко и безответственно, например, как-то ненавязчиво в мыслях фигурировал Лан.

А через час нахлынули воспоминания.

Про то, как Саша забыл дома ключи, когда на восьмое марта с утра пораньше отправился воровать розы для неё в городском саду. Поэтому ждал, пока она проснётся, и не успел приготовить кофе в постель.

Про то, как в четыре часа утра не спалось, и они жарили на кухне яичницу.

Про то, как после концерта, когда сломался автобус, он развозил всю её группу по домам, а за полночь они вместе добрались до дома.

Про то, как познакомились. И как впервые поссорились.

И про то, после чего он стал курить.

Джамилла спустилась по лесенке к самой воде, села на каменную площадку и опустила ноги в неожиданно тёплые волны. Вода упрямо толкалась в мрамор, поблёскивая и издавая обиженные звуки.

Потом всё же встала, поднялась к парапету и отыскала скамейку. В отель идти совсем не хотелось. Внутри кипела какая-то смутная энергия, чего-то хотелось сделать, но чего — совершенно непонятно.

Девушка сама не заметила, как задремала, а пробудилась от того, что перед ней появилась какая-то тёмная фигура. Джамилла убрала волосы от лица и подняла голову, вопросительно глядя на человека.

— Вы меня не узнаёте? — спросили знакомым голосом. Девушка покачала головой: лица человека не было видно в темноте.— Брат Терциус, мы с вами как-то встречались, и мне бы очень хотелось сопроводить вас…

Голос его внезапно растворился, как будто попал в воронку, и сама фигура растаяла. Девушка тряхнула головой, и тут окончательно проснулась. Уже занимался рассвет, небо синело и прояснялось, и чётче вырисовывались сонные контуры части города на другом берегу реки.

— Монастырь,— сказала вслух девушка.— Будь ты неладен.

 

 

Шестью днями позже

 

— Лан,— тревожно сказала девушка,— а ты умеешь рассказывать сказки?

Лан поскрёб в затылке.

— Наверное, скорее умею, чем нет. Но у них у всех обычно одинаковый конец.

— Теорема доказана? — спросила Джамилла.

— Да, примерно такой.

Девушка уселась поудобнее, прислонившись спиной к стволу дерева, поправила повязку на руке и прикрыла глаза. Прошло несколько минут. Птицы звенели в высоте, листва шумела, и свежий лесной воздух проникал в самое сердце.

— Ну так я всё жду сказки. Пожалуйста! — она улыбнулась.

— Я вспоминаю,— отозвался Лан, раскладывая бутерброды и печенья по пластиковым тарелочкам.— И я даже вспомнил. Только это не совсем сказка.

— Ничего страшного. Главное, чтобы в ней формул было поменьше. И сокращать ничего не нужно.

— Слушай. Сказка о физике Иване.

— Прекрасное имя,— заметила Джамилла.— А главное, редкое.

Лан улыбнулся:

— Слушай дальше. Сказка о физике Иване и царевне Сатамон.

— О, уже что-то новое. Всё-всё, молчу, я вся превратилась в одно чрезвычайно симпатичное ухо.

— И ведь не поспоришь,— вполголоса заметил Лан.

Джамилла улыбнулась ему и прикрыла глаза. И слушала, слушала, как мерным, лекционным голосом Лан рассказывал, как физик Иван как-то весенним утром листал журнал по египтологии, и взгляд его остановился на изображении царевны Сатамон, жившей тридцать четыре века назад. Иван узнал всё, что можно, о её родителях, и о знаменитых царственных бабушке с дедушкой — Туйе и Иуйе; узнал всё, что смог, об обычаях того времени, о том, что ели, во что играли, о чём думали. И лишь о Сатамон ему не удавалось узнать почти ничего: он снова и снова разглядывал её фигуру в профиль — стройную девушку с прямой спиной — на ней были лишь ожерелья, церемониальный парик, длинная юбка, браслеты, а в руках систр и менат — и всё, только одно изображение. Иван бредил девушкой днём и ночью, мечтал, увлёкся древнеегипетским языком.

Он занялся живописью, копировал много-много раз её портрет, изучил кисти рук, плоский живот и узкие ступни, представлял, как при дыхании едва заметно вздымается её грудь, как губы едва произносят короткие и отрывистые слова, которые — её голосом — сразу окрашиваются нежностью и тёплым ветром. Научился двумя движениями рисовать линию её маленького лица в профиль — чуть пухлые губы, аккуратный носик, выразительные глаза…

«Физик я или где?» — подумал как-то Иван. И изобрёл машину времени. Конечно, для начала он по всем правилам доказал в расчётах невозможность её существования, потом пошёл от противного, поставил точку и едва не опрокинул чашку с кофе, потому что дело было уже за полночь. Спать ему в эту ночь не пришлось; да и в следующую тоже. Принцип действия машины оказался настолько прозрачным, что Ивану потребовались только большое зеркало, ножницы, бумага, семнадцать мелких монет и бутылка воды.

И ещё парочка сложных приборов, в которых разбирался только он.

Утро занималось, а песок под ногами скрипел и уже нагрелся. Проходящие мимо люди с удивлением смотрели на необычно одетого Ивана. Действительно, в четырнадцатом веке до нашей эры джинсов не носили. Хорошо, что было очень рано, и встретилось всего два человека, оживлённо говорившие меж собой на ходу. Совсем, совсем не так звучала египетская речь, как писали в учебниках, но отдельные слова Иван всё же понимал.

Он направился к приземистым строениям, где должна была обитать Сатамон. Стража, на его счастье, спала сном сытого младенца, и Иван, осторожно ступая, прошёл во внутренний двор. И застыл: девушка, оказывается, уже проснулась и занималась утренним туалетом. Омывала лицо, руки и грудь из большой золочёной чаши.

Иван видел её со спины. Затаив дыхание, смотрел на изящно нагнувшуюся девушку, на её ниспадающие одежды, на ноги, едва видные в складках ткани, на буйные чёрные волосы — и тихо отпрянул за небольшую колонну, когда царевна распрямилась.

Он стоял не дыша, думая сразу о двух вещах — как портрет возрастом в три с половиной тысячи лет удивительно точно передал черты его царевны — и как остаться незамеченным, и что делать дальше… Думать долго не пришлось: девушка, бесшумно ступая босыми ногами, подошла к нему и спросила:

— Ты тоже не из этого времени?

По-русски спросила. С лёгким акцентом, как южанка, но вполне бегло, быстро, тихо.

Иван стоял, не в силах сказать ни слова, смотрел на её грудь, уже богато закрытую ожерельями, и подбирал слова, почему-то по-египетски. И тут девушка рассмеялась:

— Скажи, ты проделал весь этот путь, потому что я тебе понравилась?

— Я тебя люблю,— сипло сказал Иван по-древнеегипетски.

— Ты неправильное слово подобрал. Этим словом можно любить… ммм… например, вареники или кататься на велосипеде. Ведь в твоём времени есть велосипеды?

Иван кивнул.

— Я скоро уже уеду отсюда. Я родилась в 2134 году в Москве. Мы в институте нашли дневники Ивана Терехова, где он написал о том, как создал машину времени, и теперь у нас стажировки: я уеду, а на моё место приедет Латина, похожая на меня девушка. И так далее, потом стажёры постарше, и так до 37 лет.

— Иван Терехов, говоришь? — наконец, по-русски молвил Иван.— Меня так зовут, Сатамон.

Сатамон улыбнулась ему:

— Твои глаза вроде бы не обманывают. Ведь ты явно из моего прошлого, а как-то же ты сюда приехал?

Иван, чуть помедлив, взял девушку бережно за руку, поднял, рассматривая пальцы, которые рисовал много раз. Встал на колени, рассматривая Сатамон с головы до ног, словно она была музейным экспонатом.

— Похожа? — с лёгкой улыбкой спросила девушка.— Это изображение с меня делали — то, которое ты наверняка знаешь.

— Сатамон. А где настоящая… Сатамон?

— Ты разочарован, что я не настоящая египтянка? Нет, Иван, я прямой потомок египетского рода — это было легко выяснить. А настоящая Сатамон… Её не было, Иван.

Голос её журчал в рассветной полутьме, тепло руки действовало на физика Ивана расслабляюще, и всё же, когда послышались шаги, он встрепенулся. Сатамон негромко рассмеялась, спрятала его в нишу за занавесью, переговорила со стражниками властно и нетерпеливо, для Ивана совсем непонятными словами, и лишь когда стражники ушли, снова подошла к молодому человеку. Иван, глядя во все глаза на её смуглое изящное тело в первых лучах утреннего солнца, наконец, осознал полную невозможность происходящего.

— Тебе пора,— сказала Сатамон.— Пора. Может быть, я приеду к тебе в гости ненадолго. Идём.

Иван повиновался. Горечь предстоящего расставания, слишком короткое свидание — и всё же та сказка, в которую он сумел окунуться — голос Сатамон прервал его мысли:

— Пусть у тебя всё будет хорошо, Иван.— Она посмотрела на него большими глазами, ласково погладила пальцами по щеке. Он задержал её ладонь, и в это мгновение растаяла она у него в руке, и снова был он в своей комнате, московской и в зимнем свете из окна.

— Сатамон…

Иван подумал, что так и не узнал настоящего имени девушки. Да и так ли это нужно было ему? Он принялся ждать её в гости, и с этого дня аккуратно застилал холостяцкую постель и держал в квартире идеальный порядок.

Лан перевёл дух:

— Всё. Кончилась сказка.

Минуты две или три царила тишина. Джамилла задумчиво взяла печенье, посмотрела на него, а потом неожиданно спросила:

— Почему ты покупаешь одни и те же печенья?

— Жду, пока они мне надоедят,— ответил Лан после секундной паузы. Он ждал каких угодно слов, но не этих, почувствовал едкое разочарование: ему показалось, что девушка его совсем не слушала.— Тебе совсем…

— Ты пишешь рассказы? — перебила его Джамилла.

— В стол,— коротко сказал Лан.

— У меня есть знакомый издатель,— пояснила девушка.— Тебе было бы интересно?

— Ты ещё спрашиваешь,— усмехнулся он, почувствовав, как внутри груди разливается невнятное тепло.

— А Сатамон приехала к нему в гости?

— Не знаю,— покачал головой Лан.— История молчит, как партизан.

— Ладно. Хотя было бы здорово ещё подробнее о них узнать. Сатамон, наверное, красивая?

— Очень.

— Ну да, иначе бы ты не стал о ней рассказывать,— по губам Джамиллы скользнула улыбка.— А она так и ходила с обнажённой грудью?

— Ну… да.

— Тоже в твоём стиле. Любитель женского тела.

— Если ты хочешь, чтобы я покраснел, то у тебя ничего не получится,— заявил Лан, краснея.

— Я и не надеялась,— рассмеялась Джамилла.— Обещай мне, что я смогу почитать то, что ты пишешь?

— Конечно, Джам. Куда я денусь…

— …от толпы фанатов,— закончила девушка.— Давай чай пить? А то я усну.

Лан достал термос, конфеты и бутерброды, по возможности красиво разложил всё перед Джамиллой и сам сел рядом. Налил в кружку с земляникой на боку крепкого чая и протянул девушке. Она приняла кружку левой рукой, немного неловко поддерживая её перевязанной правой.

— Хочешь, буду поить тебя?

— Ну ты чего, Лан. Я ещё не совсем беспомощная.

Через несколько секунд она добавила:

— Чай сейчас — совсем такой, как я люблю. Не слишком горячий и не остывший. Аромат лучше всего чувствуется. А аромат знатный.

Лан покряхтел от удовольствия.

Джамилла продолжила:

— Судя по вкусу — кусочки ананаса, аромат маракуйи и сливы, лепестки роз.

Лан изумлённо уставился на неё:

— Ты это на вкус определила всё?

Девушка серьёзно кивнула. И тихонько добавила:

— Ну если не считать, что я прочитала состав на пачке с чаем, когда ты его заваривал…

— Ну ты даёшь. А я уж готов был поверить, что ты так чувствуешь. Зная тебя…

— А вот обоняние у меня на самом деле неплохое.

— Чем докажешь? — ревниво спросил Лан, тоже гордившийся своим обонянием.

Девушка показала куда-то вправо:

— Вот там, примерно метрах в двенадцати, растут кустики земляники. Очень тонкий аромат, они уже не такие сочные, но ягодки есть.

Лан покачал головой:

— Сейчас, я думаю, уже земляники нет.

— Проверь.

— А ты думаешь, я откажу себе в удовольствии?

Лан поднялся, отмерил шагами двенадцать метров, присел на корточки, развёл листья небольших лопухов и недоумённо посмотрел на девушку:

— Вот ты же всё время на моих глазах была. Ты же подсмотреть не могла, правильно?

Джамилла рассмеялась:

— Честно, верь мне, я почувствовала запах!

— Ох…— Лан набрал в ладонь ягод и принёс их девушке.

Она взяла половину:

— По-братски. Ешь, они вкусные.

— Это вот ты по запаху знаешь, что они вкусные.

— По внешнему виду,— улыбнулась Джамилла.

— Джам, я тебе поражаюсь.

— Привыкнуть уже пора,— скромно ответила девушка.

— Кстати, давно хочу спросить. А что означает твоё имя?

Девушка потёрла пальцем кончик носа:

— Моё имя означает: газель, бегущая ранним утром по прохладной прерии, окрашенной розовым неясным светом.

Лан потёр подбородок. Помолчал.

— Вот сейчас ты точно меня дурачишь, правильно?

— Ну конечно. На самом деле всё проще: имя арабского происхождения, обозначает банальное и тривиальное «красивая». Но с европейской примесью, а это сказалось на звучании.

— Зато правдивое.

— Спасибо.

— Не за что, бегущая ранним утром.

Лан допил чай, поставил кружку и растянулся на покрывале у ног Джамиллы.

— Джам…

— Я сегодня за неё.

— Хочешь узнать, как я математиком стал?

— Я ночью смогу уснуть после такой истории?

Лан рассмеялся:

— Ты умеешь говорить серьёзно?

— Да нет, наверное. Да, нет, наверное, свои варианты. Если брать по модулю, то ответ положительный, если объективно, то я сомневаюсь,— серьёзно ответила девушка.— Так я жду истории.

— Началось всё со сказок.

— Да, я слышала, что все математики без ума от «Алисы в стране чудес».

— В то время я даже не слышал про Кэрролла,— ответил Лан.— Нет, просто сказки. Русские, абхазские, албанские, башкирские — какие в доме нашлись. Читаю, и у меня такое ощущение, что они… как будто на одну мелодию.

— Ты имеешь в виду правило золотого сечения?

Лан насупился:

— С тобой неинтересно разговаривать. Ты читаешь мои мысли ещё до того, как я успеваю их подумать.

— Ланушка,— рассмеялась Джамилла,— перестань! Я один раз краем левого уха слышала что-то про математически выверенную композицию в сказках, и больше ничего. Просто отложилось в памяти. Расскажи, мне интересно.

— Ну так вот,— смягчившись, продолжил молодой человек,— у них у всех традиционный зачин, потом долго-долго развиваются события — примерно две трети текста, а потом в оставшуюся треть умещается вся развязка, и тут же финал.

— Счастливый и радостный.

— Да. Свадебный, медовый и пивной.

— Гадость какая.

— Ты про свадьбу?

— Да, и про мёд в сочетании с пивом. Это как кефир с креветками.

— Или касторка с постным маслом,— дополнил Лан.

— Мсье знает толк в извращениях!

— А то,— потупился Лан.— Дальше?

— Ага.

— Потом бабушка меня обучала богословию, как могла. Хотела, чтобы я певчим стал. Не вышло, но мне пришло в голову анализировать тексты молитв. Те же самые правила! Сначала обращение и восхваление длиной в две трети молитвы, потом собственно просьбы. Потом попробовал анализировать на других языках. Суры в Коране на арабском языке по тем же правилам, как оказалось, строятся. Например, аль-фатиха, которая читается перед ежедневными молитвами.

— Интересно. Не помнишь, как звучит?

— Не помню. Помню начало только: бисмилляхир, рахманир, рахим. А дальше забыл.

— Наверное, так: Бисмилляхир-рахманир-рахим. Альхамду лилляхи раббиль-алямин. Ар-рахмани-р-рахим. Малики йауми-д-дин. Иййака набуду ва иййака настаин. Ихдина-с-сираталь мустаким. Сираталь-лязина анамта аляйхим гайрил-магдуби алайхим ва ля-д-даллин,— нараспев произнесла девушка.

Лан приподнял голову и, прищурившись, посмотрел на Джамиллу.

— Джам.

— Да, Лан?

— Ты мне только честно скажи. Ты к интернету подключена? Или сейчас это в школе проходят, а я не знаю?

— Я что, на школьницу похожа?

— Да, на кавайную школьницу в клетчатой юбке. Всё понятно, значит, подключена.

— Ага,— согласилась девушка,— я вообще терминатор, и секунды твои сочтены ещё в позапрошлом году, куда я в следующем году прилечу из будущего. Кстати, японские школьницы не всегда в клетчатых юбочках ходят. Иногда это просто синяя юбка с белой окантовкой.

— Я запомню, Джамилла. Обязательно запомню. И суру тоже выучу, чтобы в следующий раз не позориться.

Лан помолчал. Девушка напомнила:

— Ты рассказывал о тернистом пути будущего математика.

— Это да. Так вот, аль-фатиха и определила мою судьбу. Статистика, потом основы анализа, вероятности, случайные процессы… Топология, дискретная математика, кибернетика… Мне уже сами слова ласкали слух. Когда бабушка нашла у меня под подушкой таблицы Брадиса, она всё поняла, долго молчала, а потом благословила меня на неверный путь математика.

— А тебе выжгли на правом плече знак интеграла? — с уважением спросила Джамилла.

— Пока нет. Выжгут, когда мои знания будут стремиться к бесконечности.

— Ты скромен. Люблю скромных фанатов своего дела.

— Да, нас надо любить, иначе мы захиреем,— подтвердил Лан.

— Согласна… Пойдём прогуляемся, а то я скоро усну?

— Пойдём.— Лан помог ей подняться, собрал вещи и деликатно взял девушку за руку.— Куда тропинка приведёт?

— Ага.

Долгое время тропинка вилась между низеньких кустов с мелкими ягодами, солнце пробивалось сквозь сеточки ветвей деревьев, и вокруг царило такое умиротворение, что звонок телефона стал полной неожиданностью. Джамилла достала телефон:

— Привет, Фа! Ага, давно не слышались. Ты ещё покоряешь Адриатику своим умом, то есть я хотела сказать: красотой? Ага… Нуууу… если совсем в двух словах, то муж решил развестись со мной, потом я едва спаслась от трёх бандитов, а пока убегала, упала и немного повредила руку. Ещё бы немного, и связки могла порвать. …Да нет, всё нормально, уже прошло почти. Точно-точно, всё нормально, не переживай. Обо мне тут заботятся. …Неа, не скажу! Секрет.— Джамилла рассмеялась, и Лан улыбнулся.— Ну прости, я срочно собралась — тебе не дозвонилась, записку только и оставила. Ну вот вроде и всё. …Ага, в Москве. Точнее, в Подмосковье, номер-то здешний… Когда? Отлично, как приедешь, сразу звони, буду очень ждать! Ага, счастливо! Пока! — Она захлопнула телефон: — Скоро Фазиля приедет, твой непримиримый друг.

— Не могу сказать, что я этому не рад.

— Кстати, я бы с удовольствием ещё раз съездила туда.

— Мне тоже понравилось там.

— Особенно в монастыре, наверное,— улыбнулась Джамилла.

— Ну да. Если честно, прямо загадка для меня…

— Ну Фазильку дождусь, и поедем ещё?

— В конце июля. У меня как раз две-три недели будет свободных, а потом институтские дела начнутся. Нормально?

— Отлично. Я как раз приведу дела в порядок. Я собиралась в середине месяца вернуться сюда, а получилось вот раньше…

Неожиданно деревья расступились, и тропинка вывела их на старое заброшенное кладбище, тихое и едва ухоженное. Самым свежим крестам тут было не меньше полувека. Джамилла остановилась:

— Мягко говоря, неожиданно.

— А место какое спокойное,— почему-то сказал Лан.

— Ну да…

Снова зазвонил телефон, девушка взяла трубку:

— Да, магистр. И я вас рада слышать,— сдержанно ответила она.— На август? Прекрасно. Давайте завтра встретимся и обговорим график. Сегодня, боюсь, не успею: я не в Москве, вернусь только поздно вечером… Нет, нет, что вы, завтра я в студию приеду. Да, спасибо.— Она поджала губы.— Представляешь… На свидание меня, чувствую, хочет пригласить.

— Кто? — воинственно спросил Лан.

— Продюсер наш… Ну да ладно. И это пройдёт.

— Точно?

— Точно. Совершенно точно. Потому что к сентябрю я решусь и сменю продюсера, студию, город, весовую категорию, и оно тогда посмотрит, как неуставные отношения заводить.

— Оно?

— Продюсер наш.

— Ну да, ну да. Кладбище — удобное место для переговоров.

— Не говори,— молвила Джамилла,— никто не мешает. Но всё равно мне немного не по себе.

— Почему? Боишься?

— Да нет, я про продюсера этого.

— Хочешь, я с тобой завтра поеду?

— Да нет,— улыбнулась девушка,— вряд ли кто-то это поймёт там. Я официально ещё не разведена, и факт моего замужества только оно и выпускает из виду.

— Я уж думал, тебе страшно.

— Нет, мне голодно. Давай поскорее доберёмся до цивилизации и найдём придорожную харчевню.

Лан рассмеялся:

— Я уж думал, такого слова никто не помнит.

— Я ещё знаю слова «корчма», «трактир» с твёрдым знаком на конце, «чайхана» и «столовая номер пять, перерыв с часу до двух, по случаю учёта шницелей закрыта навсегда».

— Вот это раритеты. Кстати, о шницелях. Идём?

— Ага,— Джамилла спустилась с пригорка и лёгким шагом пошла по тропинке.— Действительно, красиво тут.

Лан спросил:

— Тебе нравится кладбищенская романтика? Не боязно?

— Лан, наивный. Ты думаешь, тут восстанут усопшие и начнут пугать меня? Я люблю сказки, но не верю в них. И не боюсь смерти, хотя и планирую прожить веков пять-восемь.

— Ну да,— согласился Лан.— Чего смерти бояться. Как сказал один мудрец, «пока я есть — смерти нет, а когда она придёт, меня уже не будет».

— Эпикур был сомнительным мудрецом,— заметила Джамилла.

Лан крякнул:

— Есть хоть что-то, чего ты не знаешь?

— Конечно. Точную длину реки Миссисипи, количество астероидов между орбитами Марса и Юпитера, ну и ещё — сколько кладут подсолнечного масла в тесто для пиццы.

 

 

Пятью часами позже

 

В одном из небольших залов затеплился огонёк свечи, потом второй, третьей и четвёртой, и сначала они осветили сложный орнамент на лаковом полу, четыре небольших чаши, а потом ступни стоящей девушки.

Тихая мелодия — едва слышные прикосновения смычка к струнам, деликатно позванивающие, как колокольчики, обёрнутые в ткань. Легчайшая, прозрачная лианга спускалась к самому полу; девушка, сделав крошечный шаг, разбудила колыхание, поблёскивающее лёгкими камнями,— и музыка невесомой волной в такт накрыла тёмную комнату вслед за облаком ткани, плавно опавшим к ногам девушки.

Она села на колени, едва освещаемая крошечными свечами — они акварельными пятнышками бегали по поблёскивающей коже её ног, не позволяя себе заглядывать выше. Двумя руками девушка взяла маленький чайник, стоявший в тени. Любое движение её сопровождалось тихими переливами мелодии, как-то неуловимо потерявшей паузы и звучавшей в каждой клеточке тела.

Тихий шёлковый дым, стелящийся от свечей вдоль пола, огибал ноги, едва не касаясь кожи, создавал рисунки, жившие доли мгновений, и тёк дальше, и девушка, заворожённая, глядела на них, и в памяти всплывали на поверхность из бурных вод самые разные воспоминания и картины…

И вдруг поняла, что совсем потеряла нить — а вместе с тем забыла о церемонии погружения. Как обычно, отвлеклась на свои же мысли. Встала, одним движением обернулась лиангой и пошла одеваться…

Поль, застыв, наблюдал за движениями девушки, но как только она встала, отпрянул от двери и скрылся в темноте коридоров.

Час назад у него наступило прозрение.

…Он сидел, чистил картошку, механически бросал её в огромный таз с водой. Поднялся посмотреть, не достаточно ли, и тут вдруг неясное отражение в расходящейся кругами воде — он даже вздрогнул — словно подмигнуло ему. Поль потряс головой, протёр глаза, едва не уколовшись ножом, сел и огляделся.

— Какого чёрта?

Он удивлённо посмотрел на картошку, на нож в руке, на длинную унылую кухню, где он сидел в одиночестве. Кинул нож рядом с тазом и огляделся.

— Монастырь! Будь ты неладен.

С момента приезда в Сардинис какие-то неприятности были так или иначе связаны с монастырём. Рядом с ним заглох автобус. Когда проезжали мимо него второй раз, Фазиле стало плохо. Потом Поль наслушался разных историй о нём, и подсознательные суеверия окончательно овладели его сердцем.

Теперь Поль пребывал в странном состоянии. Он помнил каждую секунду с того момента, как его затолкали в машину, помнил все дни, но в то же время было такое ощущение, что все слова, все жесты, все поступки были не его — как будто он сидел, сочинял, а потом это неожиданно оказалось реальностью. Он прекрасно осознавал, что никто ему ничего не говорил, никто не заставлял… И всё же было ощущение, что он проснулся после какого-то стыдного и невнятного сна.

Поздний вечер. За окнами уже темно.

Поль идёт по коридорам и заглядывает в раскрытые двери. Около одной останавливается, потому что видит, как какая-то — да, та самая — девушка совершает ритуал в полупрозрачных одеждах — окутана дымкой, и он едва успевает спрятаться, когда она неожиданно встаёт. Ждёт, пока она уйдёт, потом идёт дальше.

Поль идёт по коридорам, кажется, бесконечно, и останавливается, когда понимает, что дышит свежим воздухом, а сверху — звёзды. Яркие, что в пригоршню бы набрал и любовался бы. Голова кружится. Ворота полуоткрыты, и Поль выходит наружу, и ворота как будто зловеще поскрипывают, но Поль убеждает себя, что это ему кажется.

Вот то самое место, где он, как дешёвый комик, рассказывал Фазилиной подруге, что он — это не он. Стыдно как, аж в пальцах покалывает. Вот тут сидела Фазиля, едва не плачущая, почему-то босиком, и ждала его — а ведь она ему тоже что-то говорила, но вот что? Как будто сквозь пелену.

Поль идёт вниз по выщербленным ступенькам — кажется, они собирались перекладывать лестницу, но так и не собрались, — спускается и идёт прямо, в сторону огней — там явно Сардинис, там Фазиля, которая поверит в очередной раз. Так хочется в это верить.

Время от времени он останавливается и думает, что принял решение внезапно для себя самого. Просто взял и ушёл. Потом понимает, что в мозгу соседствуют два Поля, и нужно всё-таки слушаться старшего.

Поль идёт долго, несколько часов, потому что чувствует огромную усталость. Пешком идёт, терпеливо пропускает позднее такси на перекрёстке, делает усилие, чтобы идти дальше. Наконец, доходит до отеля и видит лавку у входа. Садится на неё, и тут глаза его закрываются.

Через пять минут двери раскрываются, и из холла наружу выходит Фазиля, которой не спалось и захотелось подышать свежим воздухом. И, разумеется, видит Поля, с закрытыми глазами сидящего на лавочке.

Воздух свеж, и улица тиха.

 

 

Четырьмя секундами позже

 

— Брат Вицезимус, если не ошибаюсь? — чуть насмешливо сказала Фазиля.

Молчание. Поль чуть приоткрыл глаза и провёл ладонями по щекам. Медленно, как будто в руках была свинцовая тяжесть.

Фазиля нерешительно спустилась по ступенькам, встала перед ним и дотронулась до руки. Поль встряхнул головой и вдруг проговорил, словно окончательно проснулся:

— Фазиля… — и потянул её за руку; девушка села рядом с ним.

— Тебе совсем нехорошо?

Поль кивнул.

— До номера сможешь дойти?

— А ты пустишь? — Поль попытался пошутить.

— Балбесина. Пойдём.

На входе Фазиля объяснила швейцару, почему Поль с ней, а последний, окончательно расслабившись, на лестнице понёс какую-то околесицу, вроде того, что он заплатил два шестипенсовика, в ответ на что получил сдачу: два полупенса, три дореволюционные полушки (которые, как известно, стоили не полкопейки, а четверть), три лиры (итальянских, а не турецких, что в семьсот раз дешевле) и четыре польских злотых, что, как он знал, можно обменять на границе на десять новых франков или тысячу старых, а если старых, то можно будет обманом поменять их у полуслепого менялы на пачку крон и рвануть в Швецию, к Карлсону.

— Где мой персональный Карлсон,— вздохнула Фазиля,— который в нужный момент будет говорить мне: «Спокойствие, только спокойствие».

После чего уложила Поля спать, свернулась калачиком в кресле и спокойно проспала до утра.

С первыми лучами солнца она проснулась, подошла к Полю и послушала его дыхание: он дышал так тихо, что она поначалу даже испугалась. Хотела было снова подремать, но сна уже не было, и она пошла в душ.

Душа в номере не было предусмотрено, на каждом этаже в дальнем конце была душевая, и по вечерам там нередко выстраивались очереди — особенно из мужчин, жаждущих поглядеть на выходящих оттуда девушек: не все утруждали себя деловыми костюмами.

Фазиля тщательно заперла душевую, сбросила туфли и только было начала раздеваться, как дверца душа растворилась, и оттуда вышла, на ходу промокая волосы полотенцем, обнажённая девушка.

Фазиля замерла: тут только заметила, что чуть поодаль висит чужая одежда. Она была в нерешительности: незаметно уйти не получится, придётся извиниться.

— Простите,— тихонько сказала она,— дверь в душевую не была заперта.

Девушка с полотенцем испуганно прикрылась полотенцем, но спустя мгновение смущённо улыбнулась:

— Забыла…

Фазиля снова оказалась в нерешительности. Она прекрасно узнала ту самую светловолосую девушку из холла, с которой тогда увидела Поля.

— Вы тут давно живёте, в этом отеле? — неожиданно для себя спросила Фазиля.

— Около трёх месяцев уже,— ответила девушка чуть озадаченно, но благожелательно.— Вы меня редко могли тут видеть: мне организация арендует тут номер, но по работе я часто отлучаюсь, и едва ли провожу тут больше нескольких часов за раз.

— Да, я так и подумала,— ответила Фазиля, чуть удивлённо наблюдая, как девушка без всякого стеснения повесила полотенце на сушитель и стала одеваться.— А где вы работаете? — Она прекрасно понимала, что задавать эти вопросы раздетой девушке не очень тактично, но не могла сдержать себя.

Девушка чуть улыбнулась:

— В одной организации, связанной с изучением культур и религий. Точнее не могу сказать, потому что это закрытые исследования.

— Понятно,— чуть более сухо, чем хотела, ответила Фазиля. Слово «религия» тут же породило ассоциацию: монастырь. Однако собеседница услышала интонацию:

— Меня зовут Сатамон, а вас, если не ошибаюсь, Фазиля? — произнесла она примирительно.

— Да, откуда вы знаете?

— О вас весь отель говорит,— мягко улыбнулась Сатамон.

— Ой,— Фазиля наконец тоже улыбнулась.— Приятно. Сатамон — очень необычное имя, я такого нигде не встречала.

— Египетское по происхождению.— Девушка, наконец, оделась.— Выпьем кофе вместе? Кафе уже, должно быть, открылось?

— Да, пожалуй,— медленно сказала Фазиля.

— Вы ведь в душ собирались, я вас внизу подожду.

Сатамон, храня на губах остатки улыбки, прошла мимо — стройная, подтянутая, с безупречной фигурой и изящными коленями, уверенно шагая на каблуках, чуть помедлила с защёлкой двери и вышла.

Фазиля, тут только сообразив, что всё это время стояла в коридорчике босая и с полурасстёгнутой блузкой, покачала головой, сердясь сама на себя. Возможно, удастся что-то выведать у неё. Интересно, Поль ещё не проснулся? Впрочем, он лентяй, будет валяться в постели, даже если проснулся. Что с ним такое, непонятно. Она заперла душевую снова, минут десять постояла под прохладными струями воды и вышла наружу. После освежающего душа совсем не хотелось одеваться. Если бы внизу не ждала Сатамон и если бы не куча других обстоятельств и отговорок, можно было бы надеть что-нибудь лёгкое и босиком прогуляться по утреннему чистому городу, вымытому поливальными машинами.

Она привела себя в порядок и спустилась в кафе. Сатамон уже заказала кофе мокко для двоих — Фазиля чуть удивилась, потому что всегда предпочитала именно этот кофе; она села напротив, подцепила ложечкой золотистую пенку на кофе, потом отложила ложечку и сделала глоток. Почему-то она не решалась поднять глаза на визави.

Сатамон первая нарушила молчание:

— Погода сегодня очень хорошая, свежая и приятная. Может, нам прогуляться после завтрака? После освежающего душа было бы здорово не ходить на каблуках, изображая бизнес-леди, а надеть шорты и футболку и босиком пробежаться до набережной. Да?

Фазиля взглянула на неё уже с нескрываемым удивлением:

— Вы по роду деятельности умеете читать мысли?

— Иногда приходится,— рассмеялась Сатамон. Смех у неё был приятный, как тихие колокольчики — от него тоже хотелось улыбаться.— Фазиля поправила воротничок блузки и кивнула.

— Расскажите мне, что произошло с Полем,— после секундной паузы попросила она прямо.

Сатамон внимательно посмотрела на неё и, чуть подавшись вперёд, и тихо спросила:

— А ты не хочешь повторить эксперимент? Он не завершил, он сбежал.

— Нет,— покачала головой Фазиля. У неё пересохло в горле, и она снова отпила кофе.

— Почему? Это не подмена личности, это вторая личность. Его сознание никуда не девается, оно просто даёт место другому — на время.

— Всё равно это ложь.

— Ты не понимаешь,— нетерпеливо сказала Сатамон,— это не ложь.

— А ты видела, во что он превратился? Он же на ногах не стоит.

— Он слабый. Изначально. Слабый в восприятии, в поступках.

— Зачем ты так говоришь о нём? — Фазиля оставила ложечку в покое и смяла в пальцах салфетку. Бредовость ситуации была очевидна, и ей хотелось просто встать и уйти. Но каким-то чутьём она понимала, что нужно остаться и понять до конца.

— Прости,— Сатамон вдруг смешалась.— Я вообще много лишнего наговорила. Я сегодня ночью пыталась провести один эксперимент над собой, ничего не получилось, жутко расстроилась, теперь вот тебе глупости говорю.— Она протянула руку и дотронулась пальцами до ладони Фазили. Почему-то это подействовало успокаивающе. Пальцы у девушки были длинные, красивые, смуглые, а на среднем пальце красовалось витое кольцо с очень сложным узором.— Я не как о личности о нём говорю… Это скорее о глубинных качествах.

— Ты знаешь, что он лауреат премии за исторические исследования? — с обидой в голосе спросила Фазиля.— Как он может быть слабым в восприятии?

— Я же говорю, глубинное… Он себя ломал, очевидно. У него был тяжёлый период лет в двадцать пять?

— Да, был. В двадцать четыре.

— Вот… У него многое противоречиво в личности. Такое бывает, когда человек что-то сильно, ярко осознает и пытается меняться. Некоторых это ломает, корёжит, а некоторым даёт новые силы. А он пока в пути.

— В пути, вот именно. И в этот момент ты хочешь, чтобы у него в подкорке осела какая-то вторая личность? Ты не считаешь, что это может убить его?

— Убить — нет,— задумчиво произнесла Сатамон.— Но ты права, это неправильно. Проблема в том, что мы обнаружили это лишь в процессе. Попытались скорректировать эксперимент, но в результате вторая личность от него ускользнула.

— Скажи, а почему именно монах?

— У тебя кофе остыл совсем,— Сатамон мягко кивнула на чашечку.— Монах — цельный образ потому что. Учение, однообразные дни, легко отслеживать.

— Это всё равно интересно. Но пусть его… Пусть над ним больше не экспериментируют?

— Да, конечно,— легко сказала Сатамон.— Решаю не я, но я сделаю всё, чтобы продолжения не было.

— Тебе можно доверять? — спросила Фазиля, глядя ей в глаза.

— Да.

Фазиля допила кофе.

— Хорошо. Осадок.

— Представляю. Я, скорее всего, очень виновата перед тобой, и могла бы оправдаться, но, наверное, уже не сильно важно.

— Да, если ты пообещала.

— Пообещала. Ты не хочешь всё-таки прогуляться?

— Хочу,— ответила Фазиля,— в мыслях беспорядок. Тебя можно ещё поспрашивать? — Она достала было деньги, но собеседница жестом остановила её:

— Я уже расплатилась. Да, конечно, если смогу ответить.

Они вышли на улицу. Было уже светло, но город только входил в утреннюю колею: трамваи звенели ещё неуверенно, редкие машины ещё пропускали пешеходов, а лавочники только спешили к своим магазинам.

— Откуда у тебя такое имя? Ты откуда приехала?

— Из Польши. А вот корни у меня очень сложные. Предки мои докопались, что у нас была какая-то ветвь — египетская. И мне решили дать имя одной из древнеегипетских принцесс.

— Я не слышала про такую,— призналась Фазиля.

— Она если чем-то и знаменита, то только своими родными, а сама была заурядной принцессой, ничего не решавшей, разве что очень красивой, если судить по изображениям.

— Здорово.— Девушки неторопливо шли вдоль скверика, мимо магазинов по тихим улочкам. Изредка мимо проезжали машины; внимание Фазили остановилось на вишнёвом «фиате» — он быстро проскочил мимо на проспекте Хранителей, и лишь мгновение спустя девушка поняла, что именно на нём они с Джамиллой возвращались из похода…

Плавно разговор перешёл на родные места Сатамон: Фазиля пару раз ездила в Варшаву, где ей очень понравилось, и Сатамон пригласила её в гости, когда девушка в следующий раз соберётся посетить страну. Обсудили Королевский замок, Лазенковский парк и кофейни, выяснили пару мест, которые полюбились обеим, и постепенно перешли на совершенно приятельскую беседу.

На набережной ещё никого не было, если не считать раннего рыбака, стоявшего в отдалении, и девушки сели на первую попавшуюся скамейку. Сатамон сбросила туфли и вытянула ноги. Фазиля исподволь взглянула на её узкие красивые ступни, словно выточенные из тёмного мрамора скульптором-мастером, и вспомнила, как после похода в монастырь на следующий день она едва могла ходить.

— Так скажи мне,— спросила она,— всё-таки твоя работа с этим монастырём связана?

— Ох, она с чем только не связана,— сказала Сатамон.— Мы по ситуации должны оказываться вообще в самых разных местах. Иногда чувствуешь себя секретным агентом, но чаще всего так устаёшь от того, что приходится всё время быть начеку, следить за малейшими особенностями своего поведения.

— А сейчас как? — задала Фазиля не очень ясный вопрос.

— А сейчас шаткая ситуация такая, я всё время опасаюсь…

Девушка встала и подошла к парапету у воды. Тёмная в лучах взошедшего солнца, её фигурка окончательно стала напоминать статуэтку, которая вот-вот растает. Фазиля зажмурилась, чтобы разогнать наваждение, а когда открыла глаза, Сатамон смотрела на неё с лёгкой улыбкой.

— Смотри,— сказала она,— такая вода спокойная.

Фазиля встала и подошла к парапету. Вода плескалась у самых камней едва слышно, а в метре от берега как будто стояла на месте, застыв стеклом и поблёскивая на солнце.

— Красиво.

Сатамон ничего не ответила, и девушка оглянулась.

Но спутницы её не было. Туфли стояли у скамейки, но ни шуршание гравия, ни шелест листвы кустов поодаль не выдавали никакого движения. Рыбак вдалеке так и стоял на своём месте.

— Сатамон,— неуверенно сказала Фазиля и почувствовала, как легонько кружится голова.— Сатамон?

Ответа не было.

Тишина и умиротворяющие всплески воды.

Так. Поль. Там же Поль.

Она почти бегом двинулась через арку вверх, к площади Юности, там вскочила в первый же попавшийся трамвай — они все ходили кругами по одному маршруту — и быстро доехала до отеля. Взбежала к своему номеру, едва попадая ключом, раскрыла дверь.

Поль всё так же спал, мерно дыша. Только рубашку стащил с себя, пока Фазили не было.

Девушка выдохнула и опустилась в кресло.

Девять часов утра. Через часок надо бы позвонить Джамилле, она у нас специалист по монастырям.

 

 

Месяцем позже

 

— Мне сегодня странный сон приснился,— сказал Лан.

Они стояли на широком балконе и смотрели с четвёртого этажа на засыпающий город.

— Насколько странный? — уточнила Джамилла деловито, откусив мороженое.

— Слушай. Вот ты певица. А мороженое поглощаешь так, как будто у тебя горло механическое.

— Всё просто: я терминатор, мне можно,— пояснила девушка.

— Ты болтун, Джам, я тебе это говорил уже много раз.

— Я и не отрекаюсь,— смиренно ответила Джамилла.— Иначе тебе было бы со мной скучно. А этого я допустить не могу. Я о тебе забочусь.

Лан покачал головой.

— Так вот.

— Сон,— заботливо подсказала девушка.— Странный.

— Мне приснилось, как будто я гуляю по местам своего детства. Посёлок с красивым названием Жемчужный.

— Ух ты! Это на самом деле так?

— Да, под Саратовом… Там у нас небольшой посёлок, где я довольно долго прожил. И вот снится мне, как будто я гуляю там с тобой.

— Мне уже нравится.

— И мы идём в сторону стадиона. Там у нас когда посёлок только начал строиться, построили школу, стадион, больницу, пару магазинов. Всё было очень благоустроенным. А потом стало приходить в упадок. И вот идём мы с тобой к стадиону, я гляжу и не могу узнать эти места. Там, где были спортивные снаряды, теперь всё засажено деревьями. Вместо футбольного поля тоже зелёные насаждения. И у меня во сне такое ощущение, как будто деревья стесняются там расти. Как будто им непривычно. И у меня смешанное чувство. Я очень любил заниматься на стадионе, а теперь его просто нет; а с другой стороны, зелень, довольно красиво. И я не могу понять во сне, хорошо это или плохо. Проснулся какой-то в непонятных чувствах, даже записал этот сон.

Джамилла улыбнулась.

— Когда я проснулся, мне стало очень грустно от того, что время так быстро меняется. Что всё так быстро меняется.

— Вроде бы это закономерно, Лан?

— Конечно. И от этого ещё более грустно.

— Не грустите, товарищ Ланомир,— сказала Джамилла.— Хочешь, мы съездим в твой посёлок, когда вернёмся?

— Хорошая идея. Я там давно не был.

— Вот и договорились. И не грусти. Я пельменей хочу.

— Загадочно. Я когда проснулся, первым делом про пельмени подумал. Ну, кроме скоротечности жизни.

— Это повод, я считаю,— серьёзно сказала девушка.— Кстати, а что я там в твоём сне делала?

— Купалась в озере.

— Так. Я была не в слишком компрометирующем виде?

— Не в слишком,— улыбнулся Лан.— В пределах.

— Я теперь измучаюсь,— жалобно сказала Джамилла.— А всё ты со своими снами.

— У меня есть вино,— невпопад ответил Лан.— Белое.

— И наверное, охлаждённое,— одобрительно сказала девушка.— «Принц Филипп»?

— Откуда ты знаешь? — покосился на неё Лан.— Опять по запаху?

— Конечно,— рассмеялась Джамилла.— Так вот, я ничего против вина не имею. С хлебом и сыром.

— У меня есть прованский хлеб. Вкусный.

— Ты всегда был убедителен.

Они вернулись в полутёмную комнату. Лан распечатал бутылку вина, заметив вполголоса, что по запаху определить было нереально, а значит, кто-то любопытный уже подсмотрел, какие тут запасы.

— Меня не покидает мысль о пельменях,— невинно ответила девушка.

— Для теста у меня нет достаточно ингредиентов,— пояснил Лан,— придётся дождаться открытия кафе и заказать там.

— «Уральское»? — уточнила Джамилла.

— «Уральское».

— А почему ты не удивляешься, что я это кафе тоже знаю?

— Не капризничай, Джам. Я уже привык к тому, что ты всё на свете знаешь.

— Надо тебя как-нибудь удивить.

Девушка раздобыла клетчатый плед с бахромой, уютно завернулась в него, устроившись с ногами на стуле, и стала развивать свою мысль:

— Стану глупенькой. Буду всё спрашивать. Ничего уметь не буду.

— Эти попытки будут обречены на провал.— Лан поставил два бокала с вином на стол, нарезал сыра и хлеба.— Ты безнадёжна в этом плане.

— Звучит удручающе. Но зато тост родился.

— Какой?

— За то, чтобы мои глупые женские желания не всегда совпадали с моими бесконечными женскими возможностями. Ну и тебе добра желаю, да.

Пока Лан раздумывал, как отреагировать, девушка тихонько прикоснулась краем своего бокала к его бокалу и отпила вина.

— Вкусное. Мсье знает толк не только… ладно, мсье знает толк в винах!

— Мсье польщён,— улыбнулся Лан и тоже отпил вина.

— Ланушка.

— Я за него.

— А расскажи мне ещё сказку. У тебя так хорошо получается.

Лан подумал серьёзно.

— Хочешь, одно из продолжений расскажу?

— Мадемуазель вообще не против. Что мсье пожелает.

— Мадемуазель была бы поосторожнее, а то мало ли что мсье пожелает.

— Мсье желает рассказать продолжение сказки,— миролюбиво предложила девушка.

За окном начинал разливаться рассвет, и Лан мерным голосом рассказывал об утренней встрече в библиотеке, и Джамилла, поджав ноги и едва прикасаясь к вину, внимательно слушала.

…— А вас как зовут? — помявшись, спросил Иван.

— Василиса,— хмуро ответила девушка.

— Прекрасная? — улыбнулся он.

— Нет, вы же видите. Премудрая.

— Вы серьёзно? У вас такое имя?

Девушка достала читательский билет. «Василиса Игоревна Премудрая». Иван озадаченно посмотрел на неё:

— Я думал, вы шутите. Про фамилию.

— Все так думают,— сказала девушка и уткнулась в книгу.

Иван помолчал. Потом не вытерпел и спросил:

— А что вы читаете?

Василиса посмотрела не него пристально и отчётливо произнесла:

— «Индоевропейский язык и индоевропейцы». Иванов и Гамкрелидзе. Тбилиси, тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый год.

— Ого,— уважительно сказал Иван.— А что вы делаете сегодня вечером?

— Ваня,— произнесла Василиса.— Я не знаю, как ваша фамилия, но явно не Царевич, правильно? Другие варианты не буду перебирать. Я занята. Я ищу информацию о своих предках.

— А зачем?

— Скажите,— устало поинтересовалась Василиса.— Вас послать на санскрите или на древнегреческом? Или недвусмысленно, на монгольском языке?

— Зачем вы грубите, Василиса Игоревна. Я же не просто так интересуюсь. Я вчера изобрёл машину времени. Поэтому и спросил, зачем. Вдруг мы сможем устроить вам свидание со своими предками.

Девушка заложила пальцем том книги и внимательно посмотрела на Ивана.

— Вы знаете, так со мной ещё не флиртовали.

— Да поймите же, я не флиртую.— Он достал листок бумаги и принялся чертить какую-то схему.

Василиса наблюдала за ним сначала с иронией во взгляде. Он, не отвлекаясь, рисовал.

Но через полчаса они уже шагали по Малой Конюшенной, к дому Ивана.

…Джамилла смотрела не на Лана, а на огромное пятно солнечного света на здании напротив.

— Симпатичные они. Я думаю, мы с тобой про них фильм снимем. Или мультфильм. Нет, лучше фильм. Я хочу там Василису играть. Ох, нет, и Сатамон тоже. Всё хочу. А это всё ты виноват.

— А рассвет так быстро наступает. Уже и совсем светло.— Лан научился в тон девушке говорить не логикой, а настроениями. Она, как всегда, подметила это, внутренне растаяла, но вслух ничего не сказала по этому поводу. Только щёлкнула Лана по носу и предложила:

— Пойдём прогуляемся. Утренняя свежесть прекрасна.

— Ты знаешь, что Корея по-корейски называется «страной утренней свежести»?

— Ты почти прав, это поэтическое название, и конечно, я это знаю.

— Джамилла, а вот скажи мне, например, что ты знаешь про окинавский диалект японского,— покопавшись в памяти, спросил Лан, обуваясь в прихожей.

Девушка босиком стояла перед зеркалом, расчёсывала волосы и задумчиво сказала:

— Окинавских мальчишек дразнили за их выговор. А они разве виноваты, что диалект такой. Да, он не такой красивый, как литературный японский, зато чистый и лаконичный. И более древний. А есть ещё окинавский язык. «Учинагучи». Он, конечно, близок к японскому, но я бы на тебя посмотрела, если бы ты постарался его понять.

Лан покачал головой. Мысли о том, как бы застать девушку врасплох и узнать, что она не знает, не мешали ему любоваться её стройными ногами.

Они долго гуляли по набережным, пока окончательно не озябли в лёгких куртках: несмотря на солнце, воздух был совсем осенним. Поэтому до кафе они шли, всё ускоряя шаг.

Лан отыскал в меню пельмени «Значительные» и заказал себе порцию из четырнадцати штук.

— Не уверен, правда, что хватит. Очень пельмени люблю.

Джамилла ограничилась тремя и посоветовала Лану тоже чуть умерить аппетит.

Когда принесли заказ, Лан понял, почему. Пельмени на самом деле были значительные. Управиться с ними ему предстояло за ближайшие два часа.

— Я предупреждала,— заметила Джамилла, с улыбкой глядя на растерянного Лана.— Но я сегодня добрая, я тебе, может быть, даже помогу. Если хорошо попросишь.

— Зато в поезде первое время я избавлю себя от поисков съестного.

— Да, ты предусмотрителен.

 

 

Немногим позже

 

В поезд и на самом деле погрузились почти налегке. В купе, кроме Лана и Джамиллы, была ещё семейная пара, немолодая и сердитая; но Джамилла, забравшись на верхнюю полку, болтала ногами и читала новости из свежей газеты, комментируя их и припоминая истории на тему. Сначала попутчики сдержанно улыбались, всё ещё пытаясь хмуриться, потом смеялись, и через пару часов уже играли в шашки на выбывание, делились впечатлениями от прежних поездок и рассказывали дорожные анекдоты.

К полудню пошёл дождь и сопровождал поезд несколько часов. Дождь пузырился на хмурых перронах, стены вокзалов была тёмными от воды, неба было совсем не видно. Разговоры в купе утихли, семейная пара угощалась традиционной холодной курицей, подавленными яйцами и чаем в подстаканниках, а Лан, который после пельменной временно не мог смотреть на еду, вполголоса рассказывал девушке свои соображения насчёт монастыря. Версию про пришельцев из космоса они сразу отвергли как слишком привлекательную и сказочную, а вот на версии с пришельцами из будущего серьёзно остановились. Лан развивал теорию о том, что в монастыре работают смотрители времени, которые следят за тем, чтобы в данной эпохе не происходило ничего угрожающего миру.

— Ты знаешь,— задумчиво сказала Джамилла.— У меня был знакомый старичок доктор, он всегда писал рецепты на латыни. Я ещё думала, может, это его родной язык. Теперь я точно знаю, что это смотритель времени, уютно замаскировавшийся в двенадцатой городской поликлинике.

Лан улыбнулся и ещё некоторое время распространялся в том плане, что в любом фантастическом предположении может быть какая-то доля правды. Джамилла внимательно слушала его, а потом сообщила, чуть дотронувшись до его руки:

— Ланушка, я сейчас скажу ужасное. Я есть хочу. Нам надо как-то с этим справиться, и я в тебя верю.

Лан молча потянул к себе одну из увесистых сумок, которые покоились под лавкой, и начал раскладывать провизию на столике.

— Люблю в мужчинах основательность,— уважительно сказала девушка и немедленно приступила к трапезе, а Лан пошёл за чаем.

…На одной из станций, где поезд стоял минут сорок, Лан рассказывал девушке про свою университетскую знакомую по имени Зилана. Джамилла задумчиво спросила:

— А прозвище её было как? Не Ексечитаметам, случайно?

Лан удивлённо посмотрел на девушку:

— Ты с ней знакома?

— Да нет, конечно.

— Тогда вообще не понимаю.

Джамилла улыбнулась:

— Ты что, никогда не пробовал прочитать её имя задом наперёд?

— Нет, не приходило в голову.— Лан задумался.— Вот я балбес. Она же говорила, как родители придумали ей имя.

— Как?

— Не могли подобрать, хотелось чего-то экзотического. Потом увидели учебник по математическому анализу, лежавший вверх ногами.

Девушка рассмеялась:

— Я могла предполагать!

Закатное солнце освещало мороженщиц, деловито спешивших вдоль вагонов. Лан и Джамилла стояли рядом, и девушка чуть касалась руки спутника плечом. Он смотрел на неё, задумавшись о своём. Через несколько минут проводница попросила всех зайти в вагон, и поезд, набирая скорость, снова начал отсчитывать километры. Джамилла была погружена в свои мысли, смотрела в окно, и на вопросы отвечала рассеянно. Потом сказала невпопад: «Мою бабушку тоже звали Зилана». И продолжила смотреть в окно, не отвечая на вопросы. Привычный Лан достал пирожок из сумки, бережно положил его в руку девушки и налил ей чаю. Она с благодарностью улыбнулась, а вскоре и полностью вернулась в дорожную реальность.

— Иногда полезно съесть что-нибудь вредное,— сообщила она, доставая салфетки.

— Почему вредное? — возмутился Лан.

— Потому что пирожки ты купил перед вокзалом. А привокзальные пирожки по определению не могут быть полезными, даже если по размеру как витаминки.

— Ты намекаешь, что ты не наелась.

— Нет, это уже баловство. Мне нельзя толстеть, в вагоне мало места,— серьёзно ответила Джамилла.

 

 

Ночью несколькими часами позже, ближе к рассвету

 

Ветер за окном обрывал листву с ночных деревьев, через рассохшиеся рамы немилосердно дуло по ногам, и Марина наконец убедила себя встать и исправить положение. На широкий подоконник она наложила подушек и покрывало, и в комнате наконец перестал гулять ветер. Девушка постояла у окна, глядя, как на стекле время от времени появляются косые капли дождя. Потом босые ноги окончательно замёрзли на каменном полу, и она забралась на высокую кровать, завернулась в одеяло и стала смотреть, как огромные ветви сгибаются под напорами ветра. Подоконник был низкий, и с кровати было прекрасно видно всё на улице. Фонари на улице качались, и тени гуляли по всей комнате. Это создавало призрачную атмосферу, и Марина подумала, что не хватает только, чтобы ручка двери сама собой повернулась, и дверь бы отворилась.

Девушка была одна в замке.

Ручка не поворачивалась, и Марина снова принялась смотреть за окно сонными глазами.

Почти напротив стояло приютское здание, уже заброшенное. Над входом трепетали остатки флагов, почти чёрные в темноте. Ветер гонял по аллее какие-то бумаги. В голову пришло воспоминание из какой-то индийской книжки, как ветер пригнал к автору листочки с санскритскими стихами.

На мгновение ветер стих, и вдруг стало слышно ночь. Шорохи уличные, за стеной сверчок или кто-то очень похожий, окно хлопнуло по инерции. А потом снова завыло, Марина плотнее закуталась в одеяло и прикрыла глаза.

Сон не шёл, и мысли, невнятными серыми клубками осевшие в висках ещё с вечера, вдруг выстроились в совершенно понятную картину: Марина едет на вокзал, закопавшись носом и подбородком в воротник тёплого вязаного свитера; берёт билет, и едет домой. Насовсем.

Картина была настолько ясно прорисованной, что Марина встала, зажгла свет, достала свитер и брюки из денима, нашла носки и кроссовки, собрала рюкзак, поставила его у выхода и пошла завтракать.

Рассвет только ещё занимался, ветер стих, и чайник уютно ворчал, закипая. Мягкий свет заполнял кухню, девушка сидела с ногами на стуле, и ехать в данный момент уже никуда не хотелось.

…Она вздохнула, допила чай, прошлась босиком по выстуженному полу. Заглянула в огромную комнату мужа — спортзал, в углу циновка для сна. Всё равно почти не ночует дома. Заглянула в комнату, которую совсем недавно занимала её мама, снова вздохнула. Упаковалась, чтобы не заползал под одежду пронизывающий ветер, вышла из дома и пошла к вокзалу. Можно было дождаться автобуса, но что-то мешало взять и решиться одним махом уехать.

 

На вокзале широким потоком спешили куда-то прибывшие. Марина мимоходом отметила, что спешить куда-то в этом городе ещё рано: автобусы едва ходят, трамваи начнут ходить только через час.

Она едва не столкнулась со смуглой миловидной девушкой, которую сопровождал высокий молодой человек с огромной сумкой. Лицо девушки показалось ей знакомым, но раздумывать об этом было некогда: Марина взяла последний билет в кассе и поспешила на поезд. Место досталось не самое удобное, но это волновало меньше всего. Она забросила рюкзак на верхнюю полку, надела наушники и закрыла глаза. Вспомнила, отключила звук на телефоне и снова расслабилась.

 

 

Спустя полчаса

 

— Ты знаешь, я вспомнила. Она работала в магазине спортивных товаров и подключала к местному сотовому оператору. Мы познакомились и почти подружились, но больше с тех пор не виделись.

Лан улыбнулся:

— Напиши ей, что узнала.

— Точно.

Джамилла написала сообщение и отправила Марине. «Сообщение доставлено».

До вечера девушка так и не дождалась ответа; на следующий день тоже; и когда попробовала позвонить — длинные гудки в трубке. Лан нервничал и не знал, как успокоить девушку, которая предполагала самые разные сценарии того, как с Мариной что-то случилось. К вечеру следующего дня у Джамиллы поднялась высокая температура, и Лан сбился с ног, пытаясь достать лекарства в полупустом городке. Через сутки ей стало лучше, она взяла телефон и прочитала все сообщения.

— Марина уже уехала домой, сюда больше не собирается возвращаться. Фазиля с Полем уехали в Польшу, будут там ещё месяца четыре. И муж, который пока так ещё и не бывший, решил зачем-то подать на меня в суд, только я пока не знаю, зачем.

Лан сидел на жёстком стуле рядом.

— Ты был тут всё это время?

— Да, конечно.

— Я себя очень плохо вела?

— Если не считать того, что вчера в три часа ночи ты стала задыхаться, а ещё всё это время горела с температурой, то в целом всё хорошо. Ну и сны тебе снились, судя по всему, не самые приятные.

— У тебя круги под глазами,— сказала Джамилла.

— А у тебя губы потрескались.

— А ты лохматый.

— А ты… а ты не знаю, что ещё.

— А я голая совсем. Это ты меня раздел?

— Ну да. Растирать тебя нужно было как-то.

Девушка насупилась. Потом сказала:

— Сбылась твоя мечта, увидеть меня голую.

— Ну, не при таких обстоятельствах.

— Ты хочешь сказать, что когда я болею, я некрасивая? — поразилась девушка.

Лан улыбнулся. Он очень хотел спать.

— Лан. Я есть хочу.

— Кажется, ты выздоровела.

— Я почти это и имела в виду. Но это не отменяет того, что я хочу есть. Я понимаю, что я выхожу за рамки приличий, но куриный бульон для выздоравливающей уже наготове, правда?

Лан снова улыбнулся, встал и через минуту принёс пиалу с горячим бульоном.

— Лан…

— Кушай. Потом всё расскажешь.

Девушка улыбнулась, но грустно. Неторопливо поела, попросила добавки.

Лан рассказал про монастыри. Местные сказали, что снимали кино, но уже все уехали. Все монастыри пустые и заброшенные. Как будто там никого и не было.

— Вот ведь враньё,— возмутилась девушка.— Мы же ещё в поезде решили, что там обосновались посланники из будущего. Просто мы с тобой их слишком легко рассекретили, вот они и смылись.

— Знаешь, на что это похоже? Как будто мы опоздали на последнюю электричку.

— Или вообще на самолёт. Или не опоздали, а просто забыли дома билеты, и такие беспомощно стоим смотрим в окошко, как взлетает наш борт.

— Борт.

— Ну да, так говорят.

— Ты умничаешь, как всегда,— заметил Лан.

— Я умница, мне можно. А ещё я голая, поэтому всё равно выйди из комнаты, я незаметно проскользну в душевую, потом приберусь тут, оденусь и буду снова красавицей, а не только умницей. И не делай вид, что ты меня плохо расслышал. А потом мы соберёмся и поедем домой, раз уж тут больше нечего делать.

Лан снова улыбнулся, заставил себя встать и вышел на балкон, привести мысли в порядок и взбодриться на свежем воздухе.

Ни с кем он, конечно, про монастыри не говорил. Просто некогда было. Для себя решил приехать один, как-нибудь потом, и хоть что-то разузнать.

Джамилла, впрочем, так и подумала.

 

 

 

21 февраля 2011 — 28 декабря 2014