Скворцовая площадь — 2013

Спицы колеса солнца

Мне признаются в любви, а я в это время готовлю себе омлет с копчёной грудинкой, сыром, томатами и специями. И с нижнего этажа пахнет дорогими сигаретами.

 

Мы гуляли с Ингмар ночью, и ко мне подошёл парень: тоже с девушкой. Он сказал, что они едут автостопом, никак не могут уехать из города, и просил денег. Я дал ему сто крон. Потом местный пьянчужка очень просил опохмелиться; я дал ему двадцать пять крон. Потом я послал тысячу крон одной девушке, очень болеющей; но она всё равно потом умерла. Потом ещё пятьсот крон девушке, которая сказала, что у неё больной ребёнок; потом оказалось, что у неё и ребёнка-то нет. Весь никель я высыпал в кружку бабушке на улице, которая поблагодарила меня на каком-то незнакомом языке. Избавившись таким образом от всех денег, я пошёл в банк: за зарплатой; грабить банки я ещё не научился и не знал, где этому учат.

 

Книги сами раскрываются на том месте, где я их закончил читать. Поэтому я никогда не боюсь потеряться в незнакомом месте и в чужом городе.

 

— Тем, кто не боится быть один, тем и бог не нужен,— сказала Альбина, светлая, как пшеничное поле летом. У её ног ходил чёрный кот с сосредоточенным взглядом.— Кто-то ищет себя в жизни после свадьбы, кто-то в храме, а кто-то в ежедневных войнах в овощных рядах. Все боятся одиночества, как будто от этого что-то случится. А ведь чтобы остаться совсем одиноким, нужно очень постараться.

Спорить с Альбиной тогда желания не было, и я просто любовался ею.

Любование красивыми девушками мне всегда повышает настроение. Я считаю, что можно даже ввести такой праздник, «день любования красивыми девушками», по аналогии с японским праздником любования вишнями. И отмечать его каждый день.

Когда девушка в светлом, закатав брюки до колен, стоит босая на солнечной набережной, это гораздо сильнее приковывает взгляд, чем как если бы она была обнажённой. Я любовался Альбиной, которая тоже любила плавный бег реки. Внезапно я понял, что это очень привлекательно: и чуть оттопыренные ушки, и не сильно ровные зубки. В этом естественность, которой не бывает на глянцевых обложках.

 

Сегодня осенью была лучшая ночь за ушедшее лето. Ворчащий чайник, негромкий Джексон по радиоприёмнику. Желтоватый свет на кухне. Залежи черновиков, вынутых из дальнего ящика; пряники и три вида конфет; переписка с Далилой. Два десятка лет назад шариковой ручкой — имя «Далила» на сиденьях в электричке, но без продолжения.

Напротив жила Стелла. Иногда она забегала попить чаю, опаздывая в университет, и рассказывала о поездке на теплоходе; она могла, поругавшись с родителями, в комнатных тапочках прийти к полуночи, со злостью швырнуть их с ног в разные концы прихожей, сесть на диван и полночи напролёт, насупившись, говорить всё. В футболке и шортах, как ангелок дикого Запада. Потом — чай с лепестками сафлоры. Кто знает, что это такое сафлора. Стелла была миниатюрной, улыбчивой, с голыми ногами, и на неё было невозможно ругаться, когда она забывала закрыть дверь или отломала ручку у чашки.

— Сигареты в шкафчике. Правда, крепкие. — Я был уже в рубашке и уличных брюках. Она кивала и листала журналы.

И ещё книжки про египетский язык; и Высоцкий на французском языке.

Звук из радио: он как потрёпанные страницы любимых книг, не слишком глубокий.

Чайник закипел.

И Альбина вспоминалась всегда.

Альбина могла прислать фото, где она лежит наполовину в пижаме на постели и листает журнал. Фото было крошечное, разглядеть было ничего невозможно, но Альбина желала доброго утра с улыбкой.

Неплохо бы сходить и купить парочку сигар; в рубашке деньги, что-то около двухсот крон; ночной магазин.

 

Я злился раньше на несбыточность своих снов. Мне снились девушки, которые должны были быть в моей жизни. Тонкая чёрная и невысокая светлая. Тонкую чёрную, с рассыпающимися по плечам волосами, я снимал с лесов, и она привычно переодевалась у меня в комнате. Светлая сопровождала меня по учёным коридорам, слушая, что я говорю. Я просыпался и злился, что я проснулся.

Ингмар была чёрной, с длинными вьющимися волосами, рассыпающимися по плечам. Очень тонкая, улыбчивая и доверчивая. Альбина — наоборот. Светлая и изобретательная. Обе со своим вкусом.

 

В моём детстве были жёлтые, зелёные, белые и розовые шарики мороженого в железных вазочках. Белые, понятное дело, есть было скучно, а вот разноцветные я любил.

 

«Кстати, сидеть посреди зелёного сада в тёплой воде в огромной бочке, совершенно голой, смотреть на лучи солнца — потрясающее ощущение» — это письмо от Ингмар.

Однажды мы забрались с Ингмар на вышку, заброшенную, исписанную признаниями, и целовались там, пока не наступил жёлтый вечер.

С мимолётной грустью вспоминая детство, когда родители дарили энциклопедии по биологии и географии, надеясь на лучшее, шёл, цепляясь туфлями за склоняющиеся к осени колючие стебли (из ломких сиреневых шариков на стеблях этой травы местные заваривают чай), потом отпустил руку девушки и сидел на пустом перроне, прислонившись спиной к вытертому камню стены. Звук электрички давно уже погас, и дул ветер.

 

— Высоцкий нужен, Высоцкий,— хозяин вдруг подхватился из-за стола, откопал под грудой тряпья пластинку и бережно поставил на проигрыватель. «Баньку» поставил, не что-то другое. Альбина, ясноволосая, в клетчатой рубашке и джинсах покорно сидела на скамье и смотрела за его торопливыми движениями.

Пахло грибочками, морозной водкой, хлебом и картошкой. Уютные эти запахи совершенно разморили девушку, и она мечтала лишь о том, чтобы прилечь куда-нибудь и уснуть. Хрипловатый проигрыватель после паузы пошёл играть другие песни, а хозяин меж тем наложил полную тарелку картофеля для гостьи, придвигал ей всё ближе, обставляя её со всех сторон то квашеной капусткой, то огурчиками малосольными, и девушке ничего не оставалось, как приняться за угощение. Есть хотелось, но спать хотелось больше. Пища, правда, обогрела её, и босые ноги, поначалу мёрзнувшие на выстуженном полу, снова согрелись — обувь была насквозь мокрой после путешествия.

Хозяин тем временем рассказывал что-то вполголоса, и тихий голос очень гармонировал с покоем, в который окунулась Альбина — про свои путешествия, про коня Игнатия, про то, как утонул в священном озере и потом выбрался наружу, про приятеля по имени Пётр Улыбкин, бедного, как церковная мышь, но с большими планами, про книжку на тибетском языке и редкие пластинки.

Потом Высоцкий почему-то запел уже по-французски, хозяин вполголоса повествовал о том, что скоро за продуктами поедет, и когда девушка насытилась и дала уговорить себя выпить стопочку спирта — «Надо, надо, а то простудишься, не дай бог» — хозяин раскрыл двери светлой комнаты; занавески в совершенно домашний цветочек были тоже светлыми, но солнце комнату не заливало, а мягко затопило, как оплывший воск на предновогодней свечке. Девушка заперла дверь на крючок, погладила себя по наполненному животу, забралась под слоистое одеяло, тёплое и сонное. Подумав, стащила с себя джинсы, выбросила их куда-то наружу в сторону стульев и мгновенно уснула, окунувшись между двумя подушками.

Проснулась на рассвете. Подивилась хладнокровию хозяина — хотя, может быть, и стучал, а она не услышала просто. За окном гнулись жёлтые деревья, а в комнате ветра было даже и не слыхать почти.

Девушка села на высоченной постели, спустив голые ноги вниз — не доставала даже пальцами до пола. Стала раздумывать: окна-то вроде зашторенные были, когда спать ложилась?

— Ой-ой-ой,— сказала она тихо, разыскала джинсы и торопливо оделась.

В комнате обнаружился умывальник, Альбина плеснула в лицо несколько горстей ледяной воды и окончательно проснулась. Волосы её были не такими уж пшеничными, скорее вечерне-русыми в утреннем свете.

 

Сколько времени она мне пишет только письма? Сколько времени у неё своя жизнь, колея которой от моей на космических расстояниях? Сколько уже она мне рассказывает истории своих поездок?

 

Сбросила кроссовки, забралась на верхнюю полку и свернулась под покрывалом. Было не холодно, и даже добрые соседи по купе не стали открывать окно, иначе бы продрогла в своих шортах и летней футболке.

Уже полчаса как за окном мелькали перелески и крошечные пруды, потом снова лесные массивы, потом просто перестала смотреть за окно и прикрыла глаза. Не спалось: утром выспалась более чем достаточно, и снова принялась исподволь разглядывать соседей. Молодой человек на сиденье по диагонали просто не сводил глаз. Правда, когда смотрела на него, он делал вид, что возвращается к своей книге. Впрочем, иногда книга увлекала его настолько, что он забывал любоваться.

Под покрывалом стало жарко; сбросила его и взялась читать.

На нижней полке напротив серьёзный мужчина изучал детскую энциклопедию по искусству. Ноги начали мёрзнуть, снова накинула на них покрывало. Молодой человек по диагонали с видимым сожалением снова уткнулся в книгу. Забавный и довольно милый.

На соседней верхней полке неподвижно лежала грузная дама, которая долго смотрела просто в потолок, а потом достала журнал и принялась свирепо листать его. Отложила, достала другой и спокойно углубилась в какую-то статью.

Не выдержала, спрыгнула на пол и пошла за чаем. Что ещё в поезде можно делать? Только читать, есть и пить. Сосед напротив вытащил какие-то загадочные приспособления: пружинки, тонкие гнущиеся стержни, пластиковые прозрачные прямоугольники. Словно детали инопланетного корабля. Вертел в руках сосредоточенно, потом убрал в портфель и стал записывать что-то в красный блокнот с иероглифом.

Проводник Пётр Улыбкин. Засыпается… Быстро допила чай, отложила книжку и снова забралась на верхнюю полку.

 

Мы с ней только несколько раз виделись. В первый она ела яблоко, забавно держа его обеими руками. Мы разговаривали о Битлз, о ветре и о ревности, и Альбина показывала, какие красивые ноги скрываются за нежнейшим платьем персиковых оттенков. Во второй — стояли под дубом в электрической близости друг от друга, и она подарила мне персик: тогда был мой день рождения; потом я смотрел, как она сняла сандалии и идёт босиком по лужам, думая, что я не вижу. В третий раз я случайно встретил её уже со вторым мужем. После чего лавина переписки обрушилась на меня неожиданно и интригующе.

Я вошёл в офис и включил свет. Жёлтые лампы привычно зажужжали, и благодаря им не стало слышно непогоды на улице. Я включил чайник.

Зима, за окнами — огромными, как непонимание — еле слышно звучала метель, на работу никто не пришёл, кроме меня, я верстал и читал новые письма от Альбины. Она выспрашивала у меня всё, словно готовилась к чему-то запретному. В какой позе я сплю, какое вино я пью, как я одеваюсь дома. Рассказывала про дочку, про свою любимую лошадку на ипподроме, про письма от первого мужа. Полные мыслей о прошлом.

 

Я люблю аромат свежесваренного кофе больше, чем сам кофе. Он волшебен прохладным утром, иногда для счастья ничего больше не надо. Однако в жару этот аромат кажется тяжёлым, хотя своего вкуса не утрачивает. Зимой, когда клонит в сон постоянно, аромат кофе — единственное, что примиряет с миром вокруг.

Хмурая вахтёрша зашла и предупредила, что сегодня до пяти.

Я подумал: почему имена Зина, Клава и Лида сейчас кажутся такими архаичными, словно из совсем прошлого времени? Потому что сейчас так почти не называют девочек? Ведь если кто-то из популярных ныне молодых леди носил бы имя Зинаида, Клавдия или Лидия, наверняка бы это породило волну, возрождающую былую популярность имён.

Девушка, на которую я обратил внимание в электричке, носила необычное имя — Зана. Оно одновременно напоминало мне старозаветное «Зина» и то ли сказочное, то ли северокавказское женское имя.

Зана работала охранницей в здании, где я снимал себе офис. Каждый раз, когда я проходил мимо, её ладонь лежала на поясе, рядом с кобурой.

 

— Улыбкин сгущается надо мной,— сообщила Альбина, когда мы говорили с ней по телефону.

— Тот самый проводник?

— Я не помню проводника в лицо, представляешь?

 

Девушка сидела в задумчивости, локти в колени; на вокзале. Голоса вокруг мешались с мыслями. Сосед врач или ветеринар? Разговаривал громко по телефону, несдержанно, хмурясь, откусывая края сухарика во время пауз.

Поезд задерживали.

— Могу я узнать, как зовут очаровательную девушку? — спросил он.

Ответила не в тон:

— Которую?

Несомненно, он хотел казаться галантным, но глупые вопросы стряхивают всякую театральность, и он с секундной заминкой произнёс:

— Э… вас.

— Когда как.

Молодой человек вздохнул:

— Ну как же вам не станет понятно, что я просто хочу с вами познакомиться?

— Мне это было понятно ещё до того, как вы произнесли слово «могу». А вот почему вам непонятно, что я с вами не хочу знакомиться, мне непонятно.

— Я не произносил слово «могу». Я только… В общем, меня Улыбкин зовут, Пётр Улыбкин. Я тоже из России.

Альбина улыбнулась:

— Почему тоже?

— Вы по-русски прекрасно говорите,— ободрённый успехом, объяснил он.

— Я не только по-русски прекрасно говорю.

— А на каких ещё языках? — заинтересовался Улыбкин.

Внимательный взгляд:

— На шумерском, хеттском, карийском, палайском, этрусском и боснийском.

— Здорово,— с энтузиазмом сказал он,— я как раз тоже собираюсь ими заняться.

Вздохнула:

— Извините, Пётр Улыбкин, мне пора.

Не объяснять же, что палайский, например, знать невозможно.

 

Вечерело, и поезда проносились, застывая на сложных развязках, где отрешённо механическим голосом гражданка просит быть внимательными и осторожными, и голос её эхом в вечности грустно стихает.

Поезд, короткий и плотный, как ножка подосиновика, высыпал пассажиров и умчался дальше, и я нашёл в целующейся толпе Ингмар, увлёк её и её чемоданчик, рассказал ей о приключениях Альбины и улыбался тому, как вспыхивают её щёки от ревности — то ли придуманной, то ли настоящей.

Бабушка-попутчица дала Ингмар пирожок с грибами; девушка разломила его пополам и угостила меня.

_______________________

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 » »» Читать с начала