Скворцовая площадь — 13 мая 2013

Потерянная книжка

Странно: я никогда не считал себя привязанным к вещам. А вот к книгам привязываюсь так, как не всегда к людям.

У меня была любимая вьетнамская писательница с цветочным именем. Я купил все её книги, что были переведены на русский язык. Собирался уже было осваивать вьетнамский, чтобы читать её в оригинале, но тут куда-то потерялась самая первая и любимая книжка. В ней не было какого-то интригующего сюжета; в ней были уже потемневшие края от того, что я её перечитывал с десяток раз; на обложке была полуобнажённая девушка, а в книге рассказывалось о том, как проходят дни героини, и ничего больше. И описание лёгкими штрихами заставляло перечитывать вновь и вновь.

Книжка потерялась, и я охладел к остальным книгам этой писательницы; в этом издании книги уже не продавались. Прошло около шести лет, когда я снова открыл одну из оставшихся книг. Неожиданно она меня захватила, я не успокоился, пока не дочитал её, потом поел риса с жареной рыбой, выпил зелёного чая, и всё это вместе вернуло меня на несколько лет назад. Было жаркое лето, и я любовался Аделиной.

 

В поезде всего четыре удовольствия: пить чай, смотреть в окна, читать и любоваться девушками. Я не люблю разговоры в поездах, потому что они всегда имеют кислый привкус кухонной политики. Я не люблю есть мятые яйца и холодную курицу в поездах. Я не курю в окна и не выбегаю на залитых солнцем крупных станциях за мороженым. Мне доступны в поездах только четыре удовольствия.

Поэтому, когда на одной из промежуточных станций в вагон вошла Аделина и заняла своё место на боковом сиденье, я отложил книжку.

Мне пришло на ум, что ей очень идёт слово «аристократичность» и имя Аделина. Настоящего имени, разумеется, я у неё не спросил: я не придумал предлога для этого.

Аристократичность движений её не покинула даже тогда, когда она стала грызть фисташки. Удивительно, как она это делала, складывая скорлупки на салфетку. Я вернулся к книжке, но слишком часто отвлекался. Когда она читала; когда она сменила платье на шорты и футболку; когда пила чай; когда она расчёсывала волосы.

Да: волосы чуть ниже, чем до пояса.

С такими волосами она могла носить любую одежду, а могла вообще ничего не носить, но всё равно выглядела бы как принцесса, случайно затерявшаяся на полустанке и севшая в первый попавшийся поезд.

 

К сожалению, мне оставалось ехать с ней всего несколько часов. Поэтому я делал зарисовки в блокноте. У Аделины были ноги танцовщицы. Я был рад, что она разулась и поставила босые ноги перед собой на сиденье. Поза была непринуждённая и солнечная, и делать наброски стало ещё проще.

Я вдруг подумал, что её нельзя назвать бесспорно красивой. Скорее всего, это и пленило. Она была не красива, а особенна. Редка и, может быть, неповторима. Когда она слушала музыку в невесомых наушниках, мне казалось, что они потеряются в её волосах. Но она и с этим справилась с изяществом.

Соседи затеяли разговор о восточной торговой экспансии, и слушать это было настолько невыносимо, что я рассказал пару историй о красивых местах города, из которого мы ехали. Неожиданно внимание всех окружающих оказалось прикованным к моему рассказу — кроме, разумеется, девушки: она слушала музыку в наушниках. Со мной поспорили, но меня выслушали внимательно, а потом неожиданно стали расспрашивать про ту спутницу, что меня провожала. Хорошо, что Аделина была в наушниках.

 

Поездка в этот город, залитый водой и сияющий солнцем, была для меня долгожданной. Из-за работы, старых привязанностей и обязанностей я не мог туда поехать, а потом вдруг понял, что дальше ждать нельзя. Взял билеты и через пару недель уже гулял по солнечным просторным улицам. Дышал вкусным утренним воздухом, любовался водой и людьми, и в памяти тёмные клеточки закрашивались сочной зеленью и светлой охрой. Уезжать оттуда, понятное дело, мне не хотелось совсем. Я с лёгким сердцем и тяжёлыми мыслями попрощался с друзьями и поехал обратно. Но всё равно — моя жизнь оказалась разделена этой поездкой на две полосы, песка и прилива. Как бывает, когда в солнечный день хочется стряхнуть с себя пыль — стираешь всю одежду, убираешься, моешь раковину, поливаешь цветы, и всё это быстро и с воодушевлением, как будто готовишься к отпуску. И вроде сильно ничего не поменялось, но дышать легче, и хочется улыбаться.

Я отвлёкся от своих мыслей и взглянул на боковую полку. Она была пуста. Мы снова стояли в каком-то небольшом городке, и пассажиры, пользуясь случаем, высыпали на перрон: в вагоне было душно. Я нащупал в кармане плоскую пачку сигарет; я, правда, обещал себе не курить, но всё равно вышел на перрон.

Аделина стояла на самом краешке платформы и, словно по привычке, тихонько приподнималась на кончики пальцев в своих мягких сандалиях и снова опускалась. Я сам так часто делал, когда ожидание заставало меня на перроне.

Мысль о том, что она занимается танцами, снова мелькнула у меня в голове.

Я успокоился. Больше мне никто не был интересен сейчас, но смотреть на неё постоянно было бы просто невежливо.

Мороженого в её руках тоже не было. В одной руке она держала телефон тёмно-красного цвета; кожаный ремешок обвивал её запястье. Просто терпеливое ожидание.

Потом она снова зашла в вагон, легко взбежав по металлическим ступенькам, а я ещё некоторое время полюбовался солнцем. Оно не палило, как обычно, а заставляло блестеть верхушки деревьев особенно ярко.

Подул ветер, откуда-то запахло калиной и недорогими сигаретами; проводницы объявили о скором отправлении, и я тоже вернулся на своё место и приготовил чай.

 

Как-то я был знаком с хозяйкой чайного магазина. Это была совсем молодая девушка, моложе меня, но она знала потрясающее количество интересных вещей про чай, про восточные народы, про традиции народов Кавказа, про взаимоотношения, и однажды она написала мне огромное письмо на шестнадцати листах, которое я читал в автобусе, но на которое так и не ответил. Не знаю, почему — письмо я долгое время хранил в памяти, потом оно потерялось; потом потерялась и хозяйка чайного дома, и я помнил лишь одно из её четырёх имён. Благодаря ей я познакомился ещё с одной энциклопедических знаний девушкой, был долго тайно влюблён в неё, но она так откровенно демонстрировала свои знания, что мне становилось неловко. Некоторое время спустя влюблённость переросла в неприязнь.

 

Чай в поезде вкусен, когда он перестаёт быть обжигающим, но ещё не начал до конца остывать — в этот момент можно с удовольствием пить его, неторопливо читать и временами поглядывать вокруг. Забавная закономерность: в электричках всем вокруг есть дело до того, что ты читаешь и, не дай бог, пишешь в блокноте, а в поездах люди взглянут мельком и не докучают расспросами. А читаю я всегда в поездках что-то, что идёт вразрез с общественными вкусами: историю египетского искусства, кнорозовские дешифровки письменности майя или сборник статей о рождении вселенной.

Солнце залило весь вагон настолько, что разостланные постели стали казаться прозрачными. Кто-то укрылся газетой; кто-то обливался из бутылок водой. Аделина задёрнула занавеску, легла на своём сиденье и, вытянув ноги, мгновенно уснула. Я долго любовался ею, а потом снова принялся за книгу. На этот раз у меня с собой была художественная книга вьетнамской писательницы с цветочным именем.

 

В родной город мы приехали через три часа. Последние часы поездки — всегда чуть более беспокойное ожидание. Вещи уже собраны. Чаю не хочется, а если хочется, то думаешь, что можно подождать и до дома. Хочется скорее на свежий воздух, пробраться сквозь толпу встречающих и уезжающих, сесть в троллейбус со своей небольшой сумкой, приехать в пустую квартиру…

Все укладывались нехотя, как будто все те, кто был в вагоне, успели подружиться и не хотели расставаться, хотя многие даже не обратили внимания на людей, с кем ехали бок о бок больше суток. Мои сборы заключались в том, чтобы упаковать чашку и книжку.

Аделина аккуратно собрала вещи, сходила переодеться. День в душном вагоне никак не повлиял на её аристократичность и свежесть. Я обратил внимание, что вещей у неё с собой — две тяжёлых сумки.

Когда поезд подъехал к нашей станции, я дождался, пока выйдут остальные, и предложил девушке помочь с вещами. Она с облегчением согласилась, и я впервые услышал её голос: за всю поездку она ни с кем не перемолвилась ни словом, даже по телефону. Голос оказался чуть глуховат, но это показалось мне органичным дополнением её облика.

Девушку встречали родственники, поэтому мне не довелось даже узнать, в какую сторону она едет дальше.

 

Прошёл год, потом наступила зима, и я случайно увидел её в троллейбусе.

Я возвращался из какой-то дежурной поездки, и в соседнем ряду от меня села девушка. Я не узнал её, но почему-то достал свой небольшой фотоаппарат и, отключив звук, сделал пару снимков, постаравшись, чтобы она не заметила моего манёвра. У меня тогда было приподнятое настроение.

Рассматривая фотографии, я краем глаза заметил, как она достала телефон, включила на нём камеру и отомстила мне. Я улыбнулся, но девушка сделала вид, словно она тут ни при чём.

И только когда я вышел на морозный воздух, я понял, что это Аделина. Как она спрятала свои длинные пушистые волосы?

Я подумал, что скоро встречу её в третий раз, и тогда смогу познакомиться.

Минут десять я шагал от остановки до своего дома. Зашёл в подъезд, вызвал лифт, и вдруг с небывалой яркостью у меня в памяти возникло воспоминание — перрон, солнце, деревья и на самом краю платформы — девушка в белой футболке и чёрных шортах.

В подъезде витал запах недорогих сигарет и — почему-то — калины. Такой далёкий, почти осенний запах.