Скворцовая площадь 04.2013

Дождливый трамвай

Дождь просто опрокинул всю воду на землю, несколько минут не было видно ничего на вытянутую руку, а потом утих, трамвайные пути оказались по щиколотку в воде, и девушки разувались и закатывали джинсы до колен.

Тридцатилетние тополя, обвисшие и сердитые; мокрые продавщицы со своими лотками с хурмой; сочная зелень травы на газонах. Дождь застал врасплох, и город недоверчиво выглядывал из-под зонтиков.

Трамвай прозвенел снова, осторожно пробуравил воду и уплыл вперёд, оставив нескольких пассажиров чуть за остановкой — на остановке царила вода. К девушке с большим пакетом спешил по периметру лужи молодой человек — муж, судя по кольцу, приветливо улыбающийся. Девушка хмуро и резко ему что-то выговорила, и он отвернулся, сжав губы. Так разрушаются маленькие радости.

Я ощупал телефон в кармане. Когда начался дождь, я не стал никуда заходить, потому что промок мгновенно. Телефон вроде бы был сух; я достал его и отметил, что он успел без моего ведома позвонить трём моим друзьям; я выключил его, чтобы он не позвонил моей учительнице по китайскому: урок я не сделал, да и к занятиям остыл.

Иногда мне хочется оказаться где-то в древнем мире, когда никто и никому ничего не должен, а только себе. Потом я думаю, что это такие же сказки, как та, что в Париже всегда красиво и милые француженки.

 

Мы сидели с Элли на холмах, по-летнему заросших буйной травой, пытались по ролям читать «Эммануэль» на французском, не понимали ни слова, но дополняли всё своей фантазией и от души смеялись: она, оставившая босоножки под каким-то деревом, и я с карманами, набитыми фотоаппаратами и телефонами. Мне хотелось выгрузить всю эту технику и растянуться на траве — а лучше устроить голову на коленях у Элли — и любоваться то небом, то её греческим носом; но трава была уже мокрая, дождь предупредительно орошал нас крупными каплями.

Элли любые вещи рассказывала голосом осторожным, волнительным и чуть-чуть трагичным. Это получалось не специально, но иногда у меня болели щёки от непрерывной улыбки — друг другу рассказывать всякие истории, едва дождавшись своей очереди, снабжать живописными подробностями и удивлять прохожих громким смехом.

Прохожие ранние редки, и каждый — словно персонаж картины на фоне пустого утреннего города, где едва начинает пахнуть пекущимся хлебом, а свежесть уступает место солнцу нехотя и плавно. А солнце утром как розовое золото. С Элли мы однажды устроили свидание в половину седьмого и потом едва дождались, пока откроется первая кондитерская. От предвкушения первой встречи наяву стучало сердце, а в мыслях было — можно ли обнять, или лучше не нужно?

— …А я думала, ты только на словах смелый. А ты и правда сразу обнял.

Это уже глубоко потом Элли на тихой аллее доверчиво клала голову мне на колени и прикрывала глаза, слушая моё молчание и глухой рокот улиц.

 

С крыш ещё летели последние капли, а промокшие нахохлившиеся люди уже высыпали на солнце; ветер рябил по воде, срывал кепки, но быстро иссушил лужи, и в городе водворилось обычное течение жизни. Я дождался своего автобуса — мест свободных не было, я просто встал посреди и сосредоточенно думал о прошедшей встрече в университете. Я работал там уже пятый год, временами безуспешно развеивал среди своих друзей слухи о моих романах со студентками. На встрече я неожиданно для себя добился новых дисциплин в учебном плане, и теперь обдумывал подробности. По случаю костюма и галстука я ловил на себе осторожные взгляды девушек, стоявших в салоне рядом. Я улыбнулся одной из них, после чего она тут же достала телефон и начала что-то сосредоточенно там листать. На экране телефона мелькнуло слово «любимый», и я тут же вернулся к своим педагогическим мыслям.

Педагогические мысли щедро разбавлялись весной и солнцем. Ветер в окна и жёсткий ремень не мешали нисколько. Девушка долго, долго решалась, но потом спросила у меня, подскажу ли я ей нужную остановку. Я подробно объяснил ей, когда ей нужно будет выйти; проехался бы и до её остановки — город не такой большой — если бы не «любимый» в телефоне. Девушка поблагодарила, а потом так и осталась вполоборота ко мне; я был с ней внутренне согласен, что такой ракурс самый привлекательный. Не особо смущая её прямыми взглядами, я отметил полное отсутствие макияжа и строгий, почти греческий нос. И очень красивые губы, ни на чьи не похожие.

Я вышел, ещё раз подробно проинструктировав девушку, и уже сквозь окна автобуса она послала мне улыбку. А может, просто солнце бликом по стеклу прошлось, но всё равно стало теплее.

В булочной я нашёл хлеб с самой хрустящей корочкой, вернулся домой, освободился от доспехов мудрого преподавателя и тут же уснул, включив фоном любимую бит-скрипачку.

 

Элли улыбалась загадочно, когда я рассказывал ей сказки про египетских царевен. Смеялась так, словно думала, что её смех может помешать кому-то. Когда я в кофейне, по обыкновению жестикулируя, рассказывал о своих трудностях, успокаивающе накрывала своей ладошкой мою руку и мягко улыбалась. Солнце сквозь коричневые занавески золотило её брови, а в глазах улыбки не было, только тепло и беспокойство.

Мы вспомнили, как пускали мыльные пузыри, огромные и радужные, стоя на смотровой площадке над городом; трудности не ушли, но заметно отступили на задний план.

На смотровой площадке потом, к ночи, было самое чистое и звёздное небо. Пока я лежал на парапете, глядя вверх и временами любуясь Элли, она ходила по мощёной площадке босиком, стараясь ступать по каменным плиткам через одну.

 

К вечеру весна неожиданно сменилась осенью, я проснулся, прогулялся ещё раз по городу — галстук, подумав, решил уже не надевать, и внимание ко мне тут же ослабло. Что ж, с этого дня я понял, в чём секрет моей привлекательности.

Встречи с Элли всегда были короткими, как рассвет. Сначала я был женат, и Элли после случайных встреч писала мне, что очень хотела подбежать ко мне и обнять, но всегда одёргивала себя; а потом, к тому моменту, когда я остался один, Элли уже два года как жила в столичном городе и ждала от своего кавалера предложения руки и сердца со дня на день. Дни шли, предложений всё не было, работа поглощала и меня, и её, и встречи совсем прекратились, и о девушке мне напоминал только стебель бамбука, что рос у меня на подоконнике.

 

Пока жена с подругой ходила в театр, я случайно встречал Элли у фонтана, мы по сорок минут рассказывали друг другу новости, и потом расставались надолго, и у меня в руках оставалось тепло её пальцев. Потом я шёл в книжный магазин и рассматривал там альбомы с японскими гравюрами и картинами Дега. Альбомы пахли свежей типографской краской и вишнёвым киселём.

Потом вечерами я писал книги, днями работал, и зимы приходили одна за другой.

 

Одна зима выдалась особенно долгой. Дни слились в один поток, начинались сумерками и заканчивались темнотой, и в середине рабочего дня я гулял по чернеющему снегу, ловил редкие снежинки и снова возвращался в институт. Здание института, где я арендовал себе помещение, пахло семидесятыми годами. Там были учёные в халатах, гремело раз в день оборудование, которое возили с этажа на этаж; висела доска «Передовики производства», а в полстены подавали пример фотографии занятых и умных людей. Я со своей временной работой казался себе тут чужим и неправильным. В коридоре на третьем этаже пахло фотореактивами и красками; так же пахло на работе у моего отца лет двадцать пять назад: когда я был маленьким, он часто брал меня с собой на работу. А в институтской столовой давали вкусные пирожки с капустой.

Вечером одного дня я собирался уже было домой, как зазвонил телефон, когда-то белый, ещё с диском, а не с кнопками. Звонил он редко, большей частью по ошибке. Так было и в этот раз. Приятный женский голос спросил меня, магазин ли я; я вынужден был ответить, что нет — девушка на том конце провода извинилась, и я тоже что-то вежливо ответил, возникла секундная пауза, и мы попрощались — но во время этой секундной паузы я понял, что я накрепко влюбился в голос, не видя его обладательницы. Он был нежный и добрый, но не по-домашнему, а по-вечернему, как за чаем в усталом кафе. Но девушка больше ни разу не ошибалась — да и я не каждый день ходил в институт.

Выходные были похожи на растворимый кофе — безвкусные и отрезвляющие. В мелких делах они совсем не казались выходными, и даже Новый год не приносил праздника, и бенгальские огни лежали на верхней полке в пыльной бумажной упаковке.

Зимы ненадолго заканчивались, и поздней весной, до рассвета засидевшись за главами книги, я с удовольствием слушал пение птиц по утрам, когда небо из серого становилось нежно-голубым.

А через два или три часа снова шёл на работу.

 

Сиреневый закат тлел, пахло сиренью так, что я чувствовал аромат на пятом этаже, и поэтому не решался закурить сигару, и когда солнце совсем скрылось за западными холмами, позвонила Элли:

— Я приезжаю завтра утром. Только очень рано, боюсь проспать свою станцию. Ты позвонишь, разбудишь меня?