Скворцовая площадь 06.2006

Сны жареного богомола

1.

Я затушил остатки костра.

— А где Карранча? — спросил я.

Фильдф попыхтел, немного покраснел и, наконец, чуть слышно произнёс:

— Съел.

Я тоже немного помолчал.

— Целиком?

— Да. Он кисленький…

— Очень смешно.

— Да я серьёзно! — сказал Фильдф.

— Угу.

Я вскочил на ноги, сморщился от боли — ноги затекли совсем. Размялся немного и зашагал к лесу. Кажется, Карранчу я не видел с прошлой стоянки. А прошлая стоянка была на седьмой жёлтой поляне. и вправду съел Карранчу, то дойдём мы с Фильдфом в лучшем случае вдвоём. В худшем — он один. Правда, я, по его признанию, слишком худой, а худые кислыми не бывают. Не знаю, не знаю. Я, когда есть сильно хочется, не сильно гляжу на то, что ем.

— Игорь, а, Игорь… — Фильдф тяжело плёлся следом. Земля от этого прогибалась, и я прикрикнул на него:

— Отойди хотя бы метров на сто!

Он послушно отстал, подождал, пока между нами образуется ровно сто метров, и зашагал снова. Я отвёл глаза от звенящего счётчика и покачал головой.

Через несколько минут я увидел Карранчу. Точнее…

Я повернулся к Фильдфу.

— Слушай, ты… Я готов поверить, что ты его съел. Почти готов. Только скажи честно. Где Зденка? Где вообще девчонки? Где Пурр? Где ты девал Пурра, чудовище? — заорал я, не выдержав.

Фильдф молча слушал. Когда я прекратил орать, он неторопливо начал говорить:

— Карранча кисленький. Я его поэтому съел. Я же признался. Мне теперь ничего не будет? А остальных я не ел. Остальные я не знаю где. Зденку я не знаю. Пурра я не знаю. Светлану я не знаю. Лу я не знаю.

Тут он маху дал. Про Лу мы никогда с ним не говорили. Если только Карранча ему не сказал перед тем, как… Откуда же он знает имя Лу? Я смотрел на Фильдфа снизу вверх, задрав голову, и думал, что ему можно сделать и почему он меня боится.

Слушайте, а имя Карранчи он ведь тоже не мог знать. Не мог, и всё тут. А знает. Какой из этого напрашивается вывод? Вывод естественный: Лу он тоже съел. А про Зденку мне даже не хочется думать в таком контексте. Очень не хочется. Очевидно, Фильдф это почувствовал и потяжелел. Он всегда тяжелел, когда ему становилось немного стыдно. Я начал скатываться в сторону Фильдфа и снова закричал ему:

— Отойди и перестань тяжелеть! Ты что, не видишь?

Земля была болотистой, и маленькие неровности в ландшафте давали о себе знать: я не просто скатывался — я начал тонуть. Фильдф протянул ко мне руку, я невольно отшатнулся, потому что руки у него страшные, потерял равновесие, скатился по скользкому склону в самый низ, куда-то в черноту и, как обычно, проснулся в холодном поту.

Одеяло было скомкано, я подождал, пока немного остыну, и натянул его до подбородка. Сосед слева, Коля, негромко храпел, как обычно, а когда темнота немного отступила и показала силуэты палаты, я увидел соседа справа, Эдуарда, сидящего на кровати и медленно что-то жующего с тарелкой в руках.

— Есть захотел, — объяснил он. Я кивнул, хотя он вряд ли это увидел.

— Бывает, — заметил дальний сосед, Гарик. Нас лежало в палате четверо. Ещё две койки, сломанная и погнутая, были пустыми. — Я тоже часто ночью жрать хочу. Что тут ещё делать? Жрать только. Ему вот пофиг всё, — он кивнул на храпящего соседа слева.

— Дурацкие сны снятся, — сказал я.

— Какие?

Я рассказал.

…Зденка. Болгарское имя…

— Действительно дурацкие. — Это Коля. Я и не заметил, как он перестал храпеть. — Но интересные. Что там дальше будет, ты рассказывай. А ты их записывай, кстати, пригодятся. Я так думаю! — Он поднял указательный палец кверху: высшая степень убедительности.

— Компот вкусный, — сказал Эдуард. — Кисленький.

Я взглянул на него, но ничего не сказал. Чудовище. Только и делает, что ест. Главное, куда всё девается? Худой, как я. Мне пришло на ум: «Печень печёнки и тушка тушёнки».

— Я вот что хочу сказать, — сказал вдруг Гарик из своего угла. — Хрущёв не был интересной аббревиатурой. Гораздо интереснее как аббревиатура был Ельцин Борис Николаевич.

Все помолчали.

— Ну, — сказал я, — вообще-то поспорить трудно. — Я сделал небольшую паузу. — А это к чему было сказано?

Я не знал, как к нему обращаться: на «ты» или на «вы», поэтому употреблял безличные обороты. С утра его уводили на процедуры, и я видел его почти исключительно ночью. Пару раз он приходил в моём присутствии в палату и днём, но вид у него был в это время настолько измученный, что ему можно было дать как двадцать лет, так и сорок. В первом случае он был несколько младше меня, во втором — значительно старше.

— Ну, как сказать, — протянул он. — Ассоциативная цепочка. Коля сказал, чтобы ты записывал. Вот. А я на лекциях всё аббревиатурами записываю.

— Ясно, — сказал я, усмехнувшись. — Совсем всё?

— Ну, не совсем. Да и то, чёрт её разберёшь, что написал, сейчас читаю. Да, ничего, что я телефон у тебя взял без спросу? Он у тебя светит здорово.

Гарик вытащил из-под одеяла мой телефон, приподнялся и протянул мне.

— Спасибо, — сказал я сердито.

— Кажется, там тебе кто-то звонил, но ты всё равно не просыпался.

— Вижу.

Все три сообщения были от Марины. «Не хочу тебя будить, поэтому не звоню, а пишу. Почему домашний телефон не берёшь? Ты где?». Полчаса спустя: «Ну ты чего, спишь, что ли?», и ещё через пять минут: «Ну ладно, спи». Логика неподражаемая.

Я написал в ответ: «Я уже проснулся. Я в больнице. Пеши йесчо. Как дела?» и отправил. Мне пришёл отчёт: «Сообщение отложено». Выключилась, значит…

Коля слева что-то сказал. Я спросил:

— Что?

Он искоса на меня посмотрел и помолчал некоторое время. Потом опять что-то пробормотал. Я прислушался, но кроме отдельных слов что-то разобрать было сложно:

— Мне же тоже так раздваиваться… я сказал ему, что… и не нужно было… не говори так больше, я же не мог… вчера мы… и я сказал уже…

И тому подобная бессвязица. Если бы у него был телефон, я бы подумал, что он с кем-то разговаривает. Но у него телефона не было.

Я долго лежал и смотрел в темноту.

Тихо скрипнув, раскрылась дверь. Я подскочил на кровати. Не то чтобы испугался, но ночью к нам обычно никто не заходил. Впрочем, за ней никого не было. Вставать мне не хотелось. Все мои сокамерники, похоже, успели заснуть, по крайней мере, звуков больше никто не издавал.

Я подождал немного и только начал задрёмывать, как в коридоре за дверью раздались тихие шаги. Твёрдые, несмотря на тихий звук. Они медленно приближались, как будто кто-то специально тянул время. Я спустил ноги с кровати, обулся. Почувствовал, что сильно нервничаю, хотя было не с чего: это явно кто-то из дежурных… или как их там называют.

По окну резко царапнуло, я обернулся и увидел, как на подоконнике стоит и смотрит прямо на меня небольшая кошка… чёрная… ночью все кошки чёрные… Она тут же пропала куда-то вниз. Я встал, чтобы закрыть всё-таки дверь, и тут же замер.

В дверном проёме стояла тёмная фигура. Пока сотня перебивающих друг друга мыслей промелькнула у меня в голове и я понял, что это просто медсестра, прошла, наверное, всего секунда, но я чуть не умер. Нервы.

— Не спится? — спросила она.

Я сглотнул и кивнул головой.

— Хорошо. Поможете мне.

— А что случилось?

— Ваш сосед… а вы не знали? — Она легко кивнула на Эдуарда.

Я посмотрел на него. Он тихо лежал лицом к стенке.

— Нет, что случилось-то?

— Ну, не видишь, что ли… Ты тут был вообще, когда он…

— Что? — громко спросил я.

— Тихо тебе, — сказал Коля. — Эдик наш этого… того… А Игорёк спал, он не слышал, как я ходил к вам, — пояснил он сестре.

Я посмотрел на него. Он на меня. Очень внимательно. Я снова сел.

— Ну так как, поможете? — Медсестра снова была ко мне на «вы». — Его надо отнести.

— Да, конечно.

Я встал, просунул руки под спину Эдуарда, ощутив сквозь его извечную синюю кофту неожиданную теплоту тела, поднял и понёс за сестрой. Во время ходьбы она как-то странно раскачивалась, но я следил больше за Эдиком. Медсестра завернула за угол, я, поправив тело, за ней, думая, почему я и почему без каталки… За углом я остановился, потому что там не было дверей и медсестры. Была глубокая ниша в стене, на полу лежала газета и на ней — банка коричневой краски.

Эдуард спросил:

— Ты куда меня несёшь?

 

 

 

 

----------------------------------------------—

 

Она почти ничего не чувствовала, она только смутно видела. А потом пришли ощущения. Она видела себя парящей в слабом тумане, настолько слабом, что, казалось, он сейчас её уронит, но он всё держал её, не роняя, и тело опять расслабилось. Она видела рядом с собой огромный прозрачный кувшин с вином, настолько огромный, что она впорхнула внутрь, погрузилась в вино вся и пила, пока не утолила жажду, и опьянение не приходило, она просто, дотронувшись ладонью, растворила стенки кувшина и вышла наружу, едва прикасаясь босыми ногами к прохладным ступеням из тумана. Небо было то сверху, то снизу, и она понимала, что не идёт, а летит, и ветер переворачивает её, как лепесток, падающий вверх, к невидимому солнцу, но она совершенно не чувствовала порывов, только умиротворение и покой. Вино очень понравилось, подумала она, и тут же в ладонях оказался недостающий глоток вина, от которого где-то глубоко внизу вспыхнули цветы, и туман поглотил её ноги, живот, грудь, она увидела перед глазами переливающийся перламутром край колеблющегося наводнения цветных мыслей, лепестки прозрачных цветов ласково легли на веки, и туман становился всё вязче, всё холоднее, он уже тёк по её телу, затекал в туфли, превратил одежду в многолетний потрёпанный плащ, Марина очнулась под дождём, по инерции прошла ещё несколько шагов, и тут силы, хлопая крыльями, скрылись где-то, завозилась и закричала под козырьком подъезда какая-то птица и улетела к мокрой больнице, ноги подкосились, и она села на первую попавшуюся скамью. Дождь тёк по спине, по рукам и ногам, привкус дождя был во рту и даже в носу, и волосы беспорядочно облепили шею и куст, к которому девушка прислонилась. Было очень темно, почти ночь.

Дождь. Мимо шли редкие прохожие, по одиночке или парами, все с зонтами или наглухо в плащах, все мимо. Возникло на мгновение видение прозрачного кувшина, разбитого вдребезги, но тут же пропало, Марина увидела, что сидит у своего подъезда, встала, выдрала из волос мокрую листву и пошла домой. Света в подъезде не было, так что до квартиры она шла на ощупь.

Проходя мимо соседской двери, она услышала разговор:

— Интересно, соседей сильно залили?

— Это соседям интересно должно быть.

— Соседи и так об этом узнают. А что нам за это будет, вопрос.

— Главное, раньше времени им об этом не сообщать.

Она подумала, как хорошо, что она живёт рядом, а не снизу.

 

 

 

2.

«Перерыв на полуночную трапезу.

В болезненно ясной голове медсестра ходит по извилинам мозга с прямой готовностью сделать укол. Прививку от новых ощущений. Спина у неё тоже прямая, у этой медсестры, она боится уронить причёску.

Главврач тем временем не спит и пьёт чай. Чтобы чай не заканчивался, он разбавляет его всеми жидкими лекарствами, которые стоят на соседней полочке. Следовательно, он уже давно мёртв, и в больнице беспорядок. Можно сказать, бардак.

Дежурный шофёр у крыльца больницы, который может подвезти любого хоть на край Света за поцелуй в сердце, стоит у машины. В любую минуту он готов забраться внутрь скорой, мчать сквозь снегопад, ветер... только осень на дворе и дожди, и проститутки бродят в тумане без дела.

Медсестра всё ходит. Она не хочет, чтобы кто-то услышал, как она подойдёт и сделает роковую инъекцию. Время от времени она взлетает к потолку и нервно летает вокруг лампочки, опаляет крылышки, падает, отряхивает халат и снова бродит по бесконечным коридорам памяти...»

Я внимательно прочитал и положил листок на место.

Вот ведь дурдом какой. Листок с текстом я нашёл у своей кровати на тумбочке.

Наутро на месте Эдуарда не оказалось. Вещей его, впрочем, тоже.

Коли не было на месте уже ночью, когда я вернулся. Это меня удивило, но не сильно. Его проблемы.

Гарик спал. Наутро он проснулся и ни с того ни с сего начал мне рассказывать про то, как он заблудился где-то в Сибири на рыбалке, а потом наткнулся ещё на нескольких человек, которые тоже заблудились.

— Там народ такой интересный собрался, — говорил он. — Например, Маринка по прозвищу Маланка. Она сама так представилась. Умная, красивая, добрая, отзывчивая… Все на неё только и смотрели. Правда, лесбиянка. Ну, по крайней мере, она так говорила сама.

— Слово «умная» ты поставил на первое место, — отметил я.

— Ну, я понял, что для меня это важнее, чем красивая. Так вот. Ещё там Генка был, киборг такой… Уголовник по виду типичный. После каждого обеда говорил: «Ну, теперь я вас не буду есть, фраерочки». А готовил, кстати, сам, и отлично. Если бы он не сказал, мы бы и не подумали, что змей и лягушек уплетали…

Потом рассказал про своего друга Витьку Веера.

— Один раз пришёл к начальнику советовать, чтобы Веера устроили на работу. На что мне начальник сказал: «Я по протекции никого принимать не буду. Ты мне его приведешь, а мне он не понравится. Но я буду обязан относиться к нему хорошо, потому что он твой знакомый. Если мне понадобится работник, я дам объявление и буду проводить конкурс на должность. Пока мне хватает тех семнадцати работников нашей организации, которые у меня есть. Веер… Фамилия тоже…» Я тогда ему резко сказал, что фамилия ничего не может сказать о человеке. В ответ он мне рассказал о своём знакомом по фамилии Шашлычков, который работал депутатом. В общем, мы согласились друг с другом, но Веера он на работу так и не принял. Потом Веера посадили за ограбление…

— Интересные шляпки носила эта буржуазия, — сказал я.

— Что? — Гарик удивлённо повернулся ко мне.

— Я говорю, знакомые у тебя интересные.

— Это да… С кем поведёшься…

— …от того и дети…

В этот раз Гарик рассмеялся. Минуту спустя он опять заговорил:

— У меня Володька, сосед, химик, изобрёл такую штуку. Называется — локализатор запаха. Полезная вещь оказалась, только нигде он ее пропихнуть не мог, бюрократы чёртовы…

— Кто?

— Ну, эти… кто патенты выдаёт… или, там, регистрирует изобретения. — Он помолчал. — Один раз кот у него в комнате пометил какой-то угол, а Володька никак не мог понять, какой… Вот и изобрёл. Ну, наверное, до этого мыслишки были какие-то…

— Или кот совсем достал, — сказал я.

— Или да. Так вот, а с этой штукой он враз нашёл, где кот нагадил. Приятно!

— О да. До чрезвычайности.

Мы замолчали.

Володька, сосед, химик… Володька, сосед, химик… Я начал соображать, зачем я повторяю эти слова в уме уже сороковой раз. Они отдавались в виске. Я пощупал висок: кровь стучала в том же ритме, что я повторял слова. Давление, наверное. Я выпил успокаивающего и скоро заснул.

Когда я проснулся, был уже вечер, и в палате был ещё один постоялец.

— Анатолий, — сказал он.

— Игорь, — отозвался я. С Гариком они, судя по всему, уже познакомились, потому что Гарик показывал ему, как управляться с сотовым телефоном. На примере моего, конечно. Он тут же смирно подошёл и положил его на краешек кровати. На его кровати лежали свежие журналы с легко одетыми девушками. Я вытребовал себе парочку, и вечер прошёл в бурном обсуждении моделей. Часов в десять пришла вчерашняя медсестра и, ни разу не взглянув на меня, забрала с собой Гарика. На джинсах у неё было вышито слово «Таверна». Это меня озадачило.

— А я думал, что медсёстрам только с голыми ногами разрешается ходить, — разочарованно заметил Анатолий.

— Угу. Для поднятия боевого духа пациентов, — ответил я.

— Пацанов?

— Пациентов. А, ну, конечно, пацанов.

— Боевого духа, говоришь? Очень может быть. Как журналы, что пишут?

— Там не пишут, — сказал я. — Там рисуют.

Спать не хотелось.

Совсем поздно к нам привели ещё одного человека, хмурого и односложного Ивана с загипсованной рукой.

— Упал с лестницы. Не пил.

— Как в камере, — сказал я, — чтобы мы не подозревали, что ты симулянт.

— Типа того. А что, не камера, что ли… — И он замолчал.

Потом мы заговорили о том, кто как пил и кто почему бросил. Я рассказал, как я однажды во время очередной пьянки ругался по-грузински и говорил с собакой, и о том, как мне потом стыдно было.

— А мне просто нельзя уже, — сказал Иван.

— У меня жена свою мать на праздники соком поила, — сказал Анатолий. — То есть всем вино наливаем, ну, кому что нужно, а ей сок какой-то. Или компот. Красный, чтобы она думала, что это вино. А ей нельзя вино, старенькая уже… И она думала, что это вино… Или притворялась, говорила, какое вкусное…

— Так и думает до сих пор? — спросил я почему-то.

— Нет. Уже не думает...

После таких слов все, конечно, замолчали. Вывел меня из дрёмы голос Анатолия. Он, очевидно, говорил уже долго, и мне досталось окончание:

— А вообще, если честно, — говорил он, — иногда знаешь чего хочется?.. Чтобы меня машина сбила. Или кто-то пристрелил в тёмном переулке.

Я заинтересованно посмотрел на него:

— А зачем?

— Ты понимаешь… Вроде всё нормально у меня. Если не считать больницы, конечно. И то, полторы недели — это ерунда полная, некоторые тут годами валяются. Вот смотри. Работа хорошая, девушка есть, приятелей куча… Зарабатываю не так чтобы очень, но и не мало, и в конце концов, большие деньги — большие проблемы… Вроде живи и радуйся, а всё на душе мерзость какая-то… Потому что я понимаю, что я — серость, что я ничего не достиг и не достигну. Потому что очень большие претензии и запросы, а возможности, как оказывается, не такие уж и фантастические, как хотелось бы. Потому что хочется чего-то нового, но на это нет то времени, то желания...

Я с интересом следил за всплеском самоуничижения. Это из третьей категории студентов по отношению к работе. Первые не работают и не пытаются. Вторые учатся и работают. Третьи говорят: «Эх, надо бы работу найти…» Этим обычно всё и ограничивается на протяжении пяти лет. В общем, все дальнейшие мысли моего собеседника были мне известны заранее: они повторяли только что изложенные с небольшими вариациями. Я не ошибся.

— Или вот, — продолжал он. — Иногда я так убеждаю себя, что я обиделся, что на самом деле делаю вид, что обиделся. Особенно, когда надо обидеться. Или надо сделать вид, что обиделся.

Я понял, что нить я уже потерял. Послушав ещё немного, я заснул незаметно для обоих.

 

 

 

 

----------------------------------------------—

 

Секретарша Света открыла окно, пока никого не было, и весенний воздух заполнил комнату. Зелёные ветви, упиравшиеся в стекло, тут же оказались внутри. Захотелось весны и в офисе. Света встала на подоконник и, наслаждаясь свежим ветром, стала поправлять занавески.

Заглянула начальница, Анна Сергеевна, и сказала:

— Света, беги сюда, срочно!

Девушка спрыгнула со стула и подбежала к двери.

— Открой обе створки, — произнесла начальница.

Света открыла: грузчики вносили в офис давно обещанный холодильник. Она стала расчищать место для него в углу, что, кстати, хотела сделать ещё вчера.

Только она с этим покончила, как Анна Сергеевна на ходу бросила:

— Срочно беги вниз, накладные отдать надо, а то шофёр уже отъезжает, ждёт, — и сунула ей пачку листов.

Девушка сбежала на первый этаж, где у самого входа стояла машина. Она отдала водителю накладные и уже собиралась подняться, как на сотовый позвонила Наташа из отдела кадров и попросила купить в соседнем магазине канцтоваров. Едва Света вышла из магазина, как позвонила начальница и попросила зайти ещё в один магазин.

После такого утра весь день не было почти никаких дел. Пару раз звонили будущие заказчики, ещё один раз дали мелкое поручение, а потом отпустили домой.

Света шла домой, и ощущение весны во всём теле настолько захватило её, что она едва не попала под грузовик. В последний момент её успел втащить на тротуар невысокий худой молодой человек в синей кофте на молнии.

 

 

 

3.

Я проснулся от грохота, вгляделся в темноту. О подоконник билась чёрная мокрая птица, пару раз громко полоснула крыльями о стекло и улетела. Шумел дождь, бил струями по стеклу и подоконнику, громко шипел, как ненастроенный радиоприёмник, который некому выключить. Кто-то, кто может выключить, давно спит уже. Тот, кого ты видишь, но кого не вижу я — кто это? Это я. Немецкая загадка. Прочитал на заднем стекле автобуса когда-то.

Форточка приоткрыта, и капли иногда долетают до меня, только мне лень встать и закрыть ее. И некому больше: сейчас я в палате один. Ивана уже выписали, а Анатолию резко стало плохо, и его увезли. Вещи его остались тут, а до родственников, как мне сказали, не смогли дозвониться. Впрочем, я ни разу не видел, чтобы к нему кто-то приходил.

Я включил лампу над кроватью. Свет мигнул и погас. Замечательно. Спать совсем не хочется, подумал я и уснул, а проснулся только на рассвете, когда в палате были только запах дождя и предрассветная серость.

Моё свидание с дождём нарушил Гарик. Он вернулся в палату совсем рано, около пяти утра. Его не было двое суток. Он зашёл, кивнул мне, увидев, что я лежу с раскрытыми глазами, и сразу начал собирать вещи.

Я спросил его:

— Ты-то куда?

— Пойду я, — ответил он, — заниматься флиртом различной степени тяжести, поглощать спиртосодержащие напитки в бескрайних количествах и травить себя никотином.

Я помолчал, потом спросил:

— Выписываешься, что ли?

— Да ну как тебе сказать… Всё равно уже. Так что…

Он вышел, тихо прикрыв дверь. Не попрощавшись. Я подумал, куда он пойдёт в такую рань, потом вспомнил, что он и живёт недалеко. Лампа ещё раз мигнула и включилась сама собой. Я прикрыл глаза и подумал, что если бы телефон сейчас не разрядился до предела, я бы начал баловаться и звонить кому попало. Пару раз я так познакомился с интересными людьми. Один раз, правда, позвонили мне. Это была Марина, как выяснилось впоследствии. Она позвонила, я сбросил, потому что был занят. Звонок раздался снова, я взял, и оказалось, что она пыталась звонить кому-то другому. «Наверное, ошиблась цифрой». Правда, она позвонила снова: «Нет, мне дали именно этот номер, значит, вы тот, кто мне нужен». Жаль, что мы так и не встретились ни разу. Надо будет, как выйду из больницы, пригласить её в какое-нибудь кафе на Краснознамёнских.

Я стал думать о совершенно отвлечённых вещах.

Очень печально смотреть битловский фильм «Пусть будет так». Они смеются, поют рок-н-роллы, шутят, играют на крыше… а в это время четвёрки уже не было и в помине. Они были по разные стороны друг друга. И в тот момент, когда Пол поёт песню про долгую дорогу, что ведёт к дому, особенно тоскливо делается.

Сквозь закрытые веки было видно, как комнату заливает солнце, как за окном качается ветка молодой зелени…Как на ветку садится какая-то птица и смотрит вдаль… Я раскрыл глаза и вздохнул. Опять тёмная комната, задёрнутые шторы, тусклая ночная лампа…

Я встал, оделся и вышел из палаты.

Мне до окончания срока, то есть до выписки из больницы оставалось что-то около недели. Но терпеть я больше не мог. Поэтому я встал, оделся и ушёл. Окна, я знал, на первом этаже в подсобке открывались очень легко.

Когда я снова вдохнул настоящий, чистый воздух, я подумал: вероятно, до больницы он показался бы мне не таким уж и чистым. Пахло весной. Пахло цветами, мокрой травой, улыбками девушек и ясными глазами продавщицы из магазина напротив моего дома. Продавщицу звали Мишина Любовь.

…Посёлок Малые Параджаньи построен уникально. Почти весь его составляла одна-единственная улица, Весенняя, сферической формы. Она не только огибала посёлок несколько раз, переплетаясь сама с собой, но и шла параллельно самой себе. Бывало, что, идя по мосту по улице Весенней, можно было в это время проходить над улицей Весенней. Зачем в посёлке был мост, никто не знал: реки тут никогда не было и не планировалось. Зато были прихотливо разбросаны нечистые пруды и зелёные рощицы деревьев неизвестной породы.

К слову, Больших Параджаний я не знаю, наверное, их и нет. А В Малых Параджаньях я живу почти с детства. Слово же «Параджаньи» с какого-то местного языка переводится примерно как «Пасть-Закройск».

Я остановил маршрутку: уже началось их время. На первой дверце, справа от водителя, было написано: «Места только для симпатичных девушек». Туда я садиться не стал: место уже было занято небритым мужиком. Все эти «Еду как могу», «Проезд бесплатный только для президента», «Закрывайте дверь, как свой холодильник» и «Не говорите водителю, как ему ехать, и он не скажет, куда вам идти» нисколько не изменились за три месяца. Осталось над дверцей даже «Место для удара головой», которым я не преминул воспользоваться на выходе. Малые Параджаньи встречали меня смешанным запахом весны и мусорки и разноголосицей птиц, утренних котов и каких-то неуловимых родных шумов, по которым я ужасно соскучился.

Неизменными остались соседи: тётя Лида из соседней квартиры, спешащая за молоком, Костик, всё время (и сейчас тоже) чинивший свою старенькую машину, дядя Вова с вечной борьбой озадаченности и озабоченности на лице и даже та незнакомая девушка из моего подъезда, на которую я всегда любовался по вечерам: сейчас она, наверное, спешила на работу. И Володька, тоже сосед. Химик, кстати…

Я вошёл в свою квартиру. У меня было два варианта: либо Сева не выполнил своё обещание, и меня вместо кота ждёт его (кота) бездыханное тельце, либо выполнил и кормил за моё отсутствие. Сева же, как я понял, поступил стратегически правильно: он кота не перекармливал. Поэтому едва кот с полусна сообразил, что пришёл именно я, как у него началось бурное веселье, которое можно ожидать разве что от собак.

Я заглянул в холодильник, где Сева в беспорядке складывал всю еду, достал оттуда царский кусок колбасы и отдал на растерзание коту. Последний поражал меня способностью просто внимательно смотреть на еду, в результате чего она исчезала. На колбасу кот бросил беглый взгляд — с тем же результатом. Я ради чистоты эксперимента подбросил ему сыра, а сам пошёл раздеваться и осматривать квартиру. Всё было в порядке, с несущественными отклонениями: вы видели Севу с пылесосом в руках? Я нет.

Кот совершенно развеселился, бегал кругами вокруг меня, сдвигал с места холодильники и шкафы и вообще вёл себя очень развязно.

В это время зазвонил телефон.

За окном было уже совсем светло, но всё же в такую рань мне никто не звонил. Я взял трубку:

— Смольный на проводе, — сказал я.

— Ладно, не дурачься. Тебя уже ищут, — произнёс знакомый мужской голос.

— Эээ… а с кем я разговариваю?

— Вечный гид, — буднично произнёс голос и повесил трубку.

Глуповато посмотрев на трубку, я тоже, естественно, повесил её. Гид. Да ещё вечный.

Я вернулся на кухню. Кот, пользуясь моим благорасположением и отсутствием, уже сидел на столе и внимательно доедал мой суп. Я рассеянно надавал ему по ушам. Кот, немного подумав, понял, что он был неправ, ушёл и сел за порогом.

 

 

 

 

----------------------------------------------—

 

И она в глубоком кресле сидела у огня, пила белое вино, у босых ног на полу почему-то лежал мягкий плед, и ей было очень хорошо, потому что все проблемы враз разрешились, и не нужно было делать абсолютно ничего, и это было очень непривычно, почти исключительно, почти чудо... Но зазвонил телефон.

Марина сняла трубку:

— Да?

В трубке разделись гудки. Она поморщилась. Так хорошо вечерочек начинался. Ещё звонок.

— Да!

После паузы ответили:

— Марина? Не отвечайте, сам знаю, кабель сорвался… с цепи… — Голос как сквозь метель. Где сейчас может быть метель? Девушка поёжилась и резко подобрала под себя ноги. — Марина… Не выходите сегодня из дома, хорошо? Марина… — Раздались гудки.

Марина почувствовала, что побледнела. Она поставила бокал на столик, встала, быстро оделась. Подумала. Взяла телефон, документы и деньги, часть положила в сумочку, а часть спрятала в бюстгальтер и в потайной карман на курточке. Вышла, тщательно заперла дверь, тихо спустилась и быстро пошла к подруге, жившей неподалёку.

Мимо проехал на большой скорости мотоциклист, возле неё слегка притормозил, вырвал из рук сумочку и уехал.

Девушка ошарашенно смотрела ему вслед. Ей даже не пришла в голову мысль закричать. Окна домов были пусты. В кармане зазвонил телефон:

— Я же говорил: не выходите сегодня из дома… Марина…

В трубке что-то завыло, и связь прервалась.

 

 

4.

Эти парни безумно популярны. Их ждут везде. Им рады всегда. Они ежедневно отказывают десяткам и сотням девушек. Если маршрутка полна.

Они — водители маршруток.

Апрельское утро было хорошим, хотя и по-мартовски холодным. Люди, стоящие на остановке, были одеты по-майски куце и мёрзли, а напротив, у домов, разгуливал с обнажённым торсом закалённый старик и растирался полотенцем, подозреваю, мокрым. Рядом со мной бубнил студент-очкарик:

— Как ему не холодно. Ума не приложу.

Студент (судя по сиротливой тетрадке, заправленной за ремень) ёжился, хватался за застёгнутую до предела молнию на курточке и каждые четыре минуты подтягивал очки двумя пальцами за правую дужку. Потом он со вкусом чихнул. На соседней машине сработала сигнализация.

Наконец пришла маршрутка, мы загрузились, и на самых удобных местах оказались три девочки-матершинницы с пакетами, полными провизии. Девочки очень громко рассказывали друг другу (как будто сами не знали), кто из них сколько выпил и как потом блевал (понимаю, в этом самое удовольствие), как Анька проснулась рядом с Димкой, хотя ложилась с Вовкой (я бы на месте Вовки тоже долго не выдержал, но так подставить Димку!), и как терпеть не могут, когда кто-то с утра на сотовый звонит (не нравится — выключайте телефон). В общем, они мне надоели на шестой минуте (да, я ещё терпеливый). На седьмой минуте они вышли, на прощание смачно обозвав всех мужиков в салоне козлами за то, что никто им не помог выгрузиться, и весь салон принялся шумно обсуждать, какая сейчас молодежь пошла. Молодежь в лице меня и студента тихо сидела в углу на заднем сиденье и никуда не шла. В частности, молодежь в лице меня прекрасно понимает, что в любом поколении встречаются и эпатажницы, и скромные студенты-очкарики. Но это же поколению постарше не объяснишь! Ибо иначе сразу обретёшь в лице этого поколения врагов на всю жизнь вплоть до конечной остановки. И автоматически переместишься из класса, в силу своей молодости вызывающего подозрения в распоясанности, в класс девочек-матершинниц.

Я зашёл в студию. Тут же вспомнился анекдот про то, что мы думали, чего не хватает в организме котёнку, если он ест целлофан. Так вот, студийскому коту тоже не хватало мозгов. Я отобрал у него пакет и зашёл в мастерскую.

Работа, как и следовало ожидать, кипела. Славка резалась на компьютере в пятых «Падонков» и безбожно дымила дамскими сигаретами, от которых даже у меня щипало в носу, Влад смотрел концерт группы «Заводские девчата», а Олег ел. Он всегда ел, что ему нисколько не помогало: он был ещё более худым, чем я. После того как отгремели положенные приветствия и поздравления с выздоровлением, Славка вернулась в игрушке, а мы с Олегом присели посмотреть концерт. «Заводские девчата» были в привычных мини-топиках, мини-юбочках и мега-сапогах. Глядя на них, я понимал, почему Влад предпочитает на них смотреть, а не только слушать. Но и концерт кончился. Влад вздохнул, снял трубку телефона и закричал в неё:

— Шеф, всё пропало, шеф! Игорёк вернулся!

После этого он набрал номер и серьёзно сказал начальнице, что всё готово и что я вернулся на работу. Я, конечно, на сегодня не планировался, а потому для меня текущей работы попервоначалу не оказалось. Славка тем временем вскочила из-за компьютера Олега и стала мне показывать, что у нас было нового. Глядя на изобилие сайтов, программ, подставок для мобильных телефонов и футболок с изображением звёзд, журналов и плакатов, которые были сделаны за время моего отсутствия, я высказал предположение, что это моё отсутствие благотворно влияет на работоспособность остальных, и что мне за это платить надо.

— Хватит придумывать, — улыбнулась Слава и польстила мне: — Кто у нас главный поставщик идей и весёлых картинок?

— Не льсти.

— Помилуйте, я не льщу никогда. Тебе персональный заказ на полномера «Записок из подстолья» дали.

— Не придумывай, — удивился я.

— Эх, — сказала Славка, — не умеешь ты отличать ложь от вранья и выдумку от фантазии. Не льсти тебе, да не придумывай…

После чего показала мне письмо с заказом.

Я изобразил руками удивление, принял письмо и прочитал его. Как ни странно, Славка говорила абсолютную правду, и у меня появилось занятие как минимум на ближайшую неделю.

Слева уселся Влад и, неимоверно жестикулируя, принялся с пылом объяснять Олегу что-то.

— Разговаривай левой рукой, — сказал ему я. Влад попробовал, конечно, же, не получилось, и ему пришлось пересесть.

Славка мне тем временем рассказывала про то, как она лечила гламурную и пафосную девочку от гламура и пафоса, которая выражалась так: «Мы сидели на дворовой скамейке, свежеокрашенной в густой ультрамарин, и слушали Blur».

— Что, — кипятилась Славка, — нельзя было сказать, что дворовая скамейка покрашена в голубой?!

Она всегда исходит из презумпции компактности и экономности.

Но это, по её словам, ещё ладно. Выяснилось, что гламурная девочка — мать двух детишек.

— Я слышала, как она ангельским голосом выговаривала одному своему чаду: «То, что он съел твой пластилин, — это еще не основание, чтобы ты бил его по голове бутылкой из-под сока». И чадо слушало её внимательно и серьёзно.

— Слава, — сказал я, — скажи честно. Ты собралась замуж и морально готовишься к воспитанию чад?

— Нет, — отрезала она.

— Слава, — сказал я, — Аллаху. А то бы я не перенёс такой утраты.

— Я не про это, — сказала она. — А про то, что ещё через два дня я узнала, что она плавает со скоростью чемпиона мира по плаванию, знает вьетнамский и индонезийский языки и преподаёт восточные единоборства.

— Да… И как это в ней всё уживается?

— Я не знаю… О, я вчера какое-то фигурное катание смотрела полупрошлогоднее. Там девочка из Люксембурга так классно каталась, ей лет шестнадцать, что ли… Трибуны показали, там весь Люксембург на них сидит и болеет.

— А кто же в стране остался?

— Да кто ж её знает. Герцог, или кто там у них.

— Да, герцог, — уверенно сказал я, не будучи в этом абсолютно уверенным. — Ты лучше расскажи, у самой-то как дела?

— Да как дела… Анечка уехала на месяц к родителям, в Белоруссию, Серега живет у своей казашки уже три дня — я просто в раю. Одна. Если утром в раковине нет грязной посуды — то вечером ее тоже не будет. И вообще, я одна — давно забытое ощущение... вот оно, счастье! Отмываю углы, хожу босиком...

Мы помолчали. Девушка в это время листала на компьютере какие-то фотографии. Потом она словно опомнилась:

— Да, сидишь, молчишь… Как тебе не стыдно?

— Никак не стыдно. Я поборол в себе это чувство. А ты о чём?

— Ну, как это! Ты вчера что обещал?

Я опешил.

— Что я мог обещать, Славка? Я с тобой сто двадцать лет с хвостиком уже не разговаривал.

— Про хвостики остроумно. Ты что, не долечился? — прямолинейно спросила Славка.

— Слав, ты про что?

— Ну хватит меня разыгрывать! — возмутилась она, достала мобильный телефон и показала мне запись: «Игорь С. Звонил 27 апреля 2005 в 23.01:35».

Я некоторое время смотрел на запись. Я знал, что у неё в телефоне два Игоря: брат и я.

— Ты меня точно не разыгрываешь? — спросил я на всякий случай. — В свою очередь. Я вчера лёг спать уже в десять вечера.

— Ну-ка, пошли в коридорчик выйдём.

Мы вышли в холл, Славка, вспомнив, вернулась, отдала какой-то обещанный журнал секретарше Свете, вышла снова и тут же закурила.

— Скажи мне, — проговорила она, — ещё раз. То есть ты мне не звонил вчера.

Я терпеливо повторил, что не звонил. Я вынул свой телефон и показал, что у меня записи за это же время нет. Я же не мог её избирательно стереть, сказал я. Мог, сказала Слава и показала, как. Я удивился. Я думал, я свой телефон лучше знаю. Да ладно, сказала она, мог бы и не показывать, я верю…

— Вот я и подумала… Голос очень твой, а вот слова не твои… Я чувствую, когда не так говорят.

— Слушай, а что же я, то есть звонивший, тебе обещал?

— Я тебе не скажу… Это не очень скромно, и я подумала, что ты не очень трезвый.

— Чёрт. Дизайнер Станислава Панарина, я же не пью, и ты это знаешь.

— Знаю… Ну, вдруг после больницы…

— Так не скажешь?

— Не-а. — Она озорно улыбнулась. — Как-нибудь потом. Пойдём отсюда? А то что-то работать неохота.

— Пошли. В кафешку зайдём какую-нибудь?

— Ага.

Она позвонила начальнице, сообщила о своих планах покинуть на вечер и ближайшую ночь офис, выключила компьютер, и мы ушли.

Вечерело. Кошка сидела на крыше соседнего дома и внимательно смотрела на мрачное небо. Мы со Славкой пошли в кафе «Супрематическая синяя птичка». Там иногда бывало спокойно.

 

 

 

 

----------------------------------------------—

 

Света встала с кровати. Кровать сложилась и упаковалась к коробку. Девушка досмотрела этот увлекательный процесс и вышла из комнаты. Комната закрылась, предупредительно мягко погаснув, и тоже свернулась. Света зашла на кухню и выключила её. Кухня, однако, не хотела выключаться. Девушка попробовала ещё пару раз, после чего кухонная плита сдержанно посоветовала выйти. После этого всё получилось. Предварительно выйдя на лестничную площадку, Света щёлкнула пальчиками, и квартира с малопонятным звуком всосалась в себя.

За спиной всё приняло лавинообразный характер. Скручивались и аккуратно уходили в темноту перила, складывались в мозаику двери и стенки, мозаика упаковывалась в штабеля и уходила под землю. За ней последовало и само строение.

Непривычно было стоять на мокром асфальте босиком и в красной плюшевой пижаме, но Света знала, что это всё скоро закончится. Она подпрыгнула и осталась висеть в воздухе: земля под ногами уже исчезла. Девушка подумала, что бы ещё сделать. Хлопнула в ладоши. Помедлив, затуманилось и исчезло всё вокруг неё. И только тут она ощутила падение, настоящее: не такое, как падаешь в гололёд на спину, и не такое, как проваливаешься, а самое настоящее, когда падаешь в никуда с такой скоростью, что всё вокруг звенит, дыхание уходит из груди и кажется, что вот-вот обо что-то ударишься, но она только мгновенно упала и, конечно, проснулась. Было темно. Вообще ничего не было. Только дыхание, сбитое и неправильное. Холод. Холодная мокрая шея и мокрые волосы.

И только минуту спустя Света поняла, что в дверь звонят. Она вскочила и подбежала к двери.

На пороге стояла Марина.

— Мне страшно, — сказала она. — Звонки опять.

 

 

 

5.

Гражданин Б. Ли, про которого мне рассказала Славка Панарина, оказался, как и следовало из его имени, человеком кратким, и ответы его на вопросы были односложными. Происходил наш диалог примерно так:

— Господин Ли, простите мою навязчивость, что я, не будучи вам никоим образом представлен и рекомендован, осмеливаюсь отрывать вас от несомненно важных дел, коими вы в данный момент изволите заниматься.

— Да, — уронил Б. Ли.

— Так вот. Мне порекомендовали к вам обратиться как к крупнейшему специалисту по вопросам магии в нашем городе.

— Слушаю.

И в том же духе далее. Выслушивая более или менее благосклонно мои велеречивые обращения и лапидарно, но с чувством достоинства, ответствуя на них, Б. Ли к концу беседы, когда я полностью вошёл в роль Сократа с его эвристическим методом, очень разочаровал меня. На мой вопрос о том, что же за люди делают странные звонки, он разразился такой речью:

— Мистификаторы. Хотят показаться не теми, кто есть на самом деле. Кто точно — не знаю. Но они о вас знают немало.

Я вышел от него удручённый. Так всё интересно начиналось. Конечно, мистификацией можно объяснить что угодно, даже первое пришествие. Какого чёрта и кому нужно собирать сведения о моей скромной персоне? И о Маринке? И ещё аллах ведает о ком?

И только дойдя до станции, я вспомнил, что самый загадочный факт так и не нашёл объяснения. Исчезновение медсестры с надписью «Таверна» на джинсах в тот момент, когда я нёс за ней Эдуарда. Больница не шла у меня из головы. Гарик. Он постоянно копался в моём телефоне. Он, но не Эдуард. Они покинули палату в разное время. А причём тут Эдуард? Да, с ним история тоже загадочная. Я вспомнил, что оба были похожи, как братья. Правда, они очень мало между собой общались, пока мы лежали в палате. Но на Гарика мотоциклист не был похож… И голоса в телефонной трубке явно принадлежали другим людям. И странный звонок с моего номера Славке, пока я спал.

Пока я спал.

Вся эта ерунда происходит, пока я в сонном состоянии. Ну… кроме телефонных звонков. Хотя нет, далеко не вся. Ну вот что, я спал, пока Эдика нёс? И нёс я его вообще? Может, я спал, всё это мне приснилось? Я никак не мог восстановить детали. Кроме одной: синяя кофта на молнии на Эдике. Чёрт. Как будто кто-то экспериментирует надо мной, как над насекомым, и участь моя уже так предрешена, что мне и шевелить лапками не стоит. Кузнечик. Мне больше богомолы нравятся, так что пусть я буду богомолом лучше. Жареным.

В рассеянных чувствах и спутанных мыслях я вошёл в электричку, вспомнил, что забыл купить билет, но меня это почему-то мало волновало, и я вынул записную книжку, ручку и написал: «синяя кофта». И сразу вспомнил: Света вчера рассказывала, как человек в синей кофте вытащил её из-под колёс грузовика. Кофта почему-то показалась странной мне ещё тогда, и я попросил её описать спасителя. Эдик, как пить дать. Всё встало по местам, всё мне стало ясно. Почти. А точнее, ничего не было мне ясно, а понял я только то, что от Эдика и Гарика мне ещё некоторое время не избавиться. Я стал любоваться девушкой напротив. Судя по речи (она ехала с мамой), она была откуда-то из южных мест, пограничных с Украиной, обе была доверху нагружены вещами, от которых девушка стремилась избавиться не в пользу мамы. Энергия её била через край, казалось, она сейчас сядет на веник, который за четыре минуты она пристраивала в пяти местах, и полетит, не выдержав медлительности электрички. И тут в туманной дали появились контролёры.

Вы никогда не бегали от контролёров, будучи безбилетником? Смею вас уверить, увлекательнейшее занятие. Пробежки по свежему воздуху за ограниченное время, пока открыты двери на очередной станции, эмоциональная встряска и подсчёт времени, когда же контролёры доберутся до последнего, тупикового вагона, в котором вы прячетесь… Этим я и занялся. До Полувагонной, на которой мне нужно было выйти, оставалась одна остановка. Аккурат перед ней в вагон и вошли контролёры.

— Ваш билетик, — поинтересовались у меня, и я смущённо посетовал на его отсутствие.

— Тогда платите, — предложили мне, и я, горюя, признался в своей неплатёжеспособности.

— Тогда выходите, — заявили мне сурово, и я был вынужден выйти на Полувагонной.

Почему так называлась станция, кто дал название моему странному посёлку — эта тайна ушла вместе с кем-то в места более приятные. В дневное время я стремился пройтись по Параджаньям как можно быстрее, минуя специфические ароматы, экзотические виды свалки и мусора у киосков, компании воинственной молодёжи и прочие неизбежности. Я любил свой посёлок только по утрам.

Я зашёл домой, и тут же раздался телефонный звонок. Я с опаской снял трубку:

— Игорь Сарматов на проводе.

— Привет, Игорёк, — засмеялась Марина. — Не меняешься ты.

— В нашем мире важно постоянство, — ответил я. — Я был у колдуна, и он дал мне напутствие.

— Какое? Рассказывай.

— Да какое напутствие популярно в наше время… Послал меня… счастье искать. Короче, он сказал, что это всё мистификаторы, и не надо тут, сказал он, тайную вечерю разводить, а то я вас знаю, добавил он. А мистификаторов — нет.

— И всё? — разочарованно произнесла Марина.

— Вот и я тоже не прыгаю от радости.

Мы помолчали.

— Ладно, — сказал я, — не смею более отвлекать от чего ты там делаешь.

— Да ты и не отвлекал, это же я позвонила. Пока… Подожди! Можно тебя попросить в ближайшие три дня не звонить мне около полуночи?

— Пока, Марина. Всё можно.

«Три дня около полуночи». Прямо название какое-то.

Дурацкая штука ревность. Марина мне никто. Мы просто приятели, часто болтаем по телефону. Но когда у неё кто-то появляется, мне становится так неприятно, как будто меня предали. Особенно паршиво, что это ощущение приходит в конфликт с тем, что я понимаю логически: ревновать я её просто не имею права. Хотя с чего это я решил, что у неё кто-то там по полуночам будет обретаться? Успокаивай, успокаивай себя, подумал я, и позвонил своему другу Лене Ивановой. В последнее время она никогда не была против того, чтобы прогуляться со мной, тем более, что до вечера было ещё далеко. Но и Лена оказалась занята. Причём, судя по репликам, я позвонил очень не вовремя. Я уехал в город и долго бродил по выстуженным улицам один, гулял по многолюдной набережной, обошёл все книжные и музыкальные магазины, посидел даже в кафе, под вечер подумал, что вполне мог бы позвонить и Славке, но тут вспомнил, что она в это время репетитором работает. День явно не задался, рисовать что-то к журналу настроения не было в принципе, и я, пропитанный сочувствием к самому себе, поехал к себе.

…Поднявшись домой, я первым делом съел две холодные котлеты, запил их холодной воды из-под крана, чтобы заболеть и завтра возбуждать к себе жалость, и сел поработать. Из глубокомысленного созерцания монитора меня вывел звонок Славки, которая вместо приветствия сказала: «Понедельник был так весел, что я твердо была уверена, что кроме пятницы сегодня не может быть ничего. От мысли, что только среда — хочется выть и плакать», потом поинтересовалась моим визитом к Б. Ли, тоже разочаровалась ответом, рассказала, что видела сегодня на проспекте какого-то человека, игравшего на четырёх инструментах сразу, а потом спросила:

— Что делаешь?

— Сижу за компьютером и уговариваю себя пойти спать. А ты?

— Я тоже уговариваю тебя пойти спать. Неужели ты НАС не послушаешься?

Я улыбнулся, мы поговорили ещё о чём-то незначащем, и я действительно нас послушался. Правда, проснулся посреди ночи, захотел было проконсультироваться у Марины, что это такое творится со мной непонятное, потому что творится со мной такое обычно, когда я влюбляюсь, то есть в последнее время часто, но сейчас явно не по этой причине. Потом вспомнил о её просьбе, обозлился ещё больше и не спал уже до утра.

Утром, накопив в себе достаточно желчи, я позвонил Марине.

— Я не разбудил?

— Мог бы и пораньше позвонить. Я всю ночь не могу уснуть, — сказала Марина бодрым голосом.

Я смог только рассмеяться. Потом, когда снова смог говорить, объяснил ей ситуацию.

— Хелп ми плиз, — сказал я, — ты в таких вещах лучше разбираешься.

— Иди ты знаешь куда, — вдруг сказала Марина тихо и повесила трубку. Некоторое время я слушал гудки, потом, конечно, попытался дозвониться, но она не снимала трубку. Чёрт бы меня побрал со всеми моими виртуальными влюблённостями и дружбами. Дело в том, что я даже примерно не знал, где Марина живёт.

 

 

 

 

----------------------------------------------—

 

Сначала влюблялась в радиоэфиры, в волны эти невидимые, без цвета, без запаха. Тишиной наслаждалась, соловьями травилась, потому что суровей надо быть — так думала и крутила локон у виска.

Потом решила сменить тональность и залила путь шампанским. Красиво получилось — будто бы невзначай, случайно. Растеклись мысли-думы во хмели, растерянно падая на колени и головы кверху задирая. Даже смотреть на прощание не стала. Всё равно не было ни линии связной, ни переходов плавных. А всего-то надо было цветистей, чтоб как по писаному.

Стеснялась своих порывов. Самой себе не знала как признаться.

И только плыла, не чувствуя ни подошв, ни коленей, ни себя, и поняла, что нет её, Светы, Светланки и — в шутку — Светланы Александровны для кого-то, кто её ещё не знает. А есть только она, Светланка же, но выше, высоко, в эфирах, в неторопливых сообщениях метеослужб и вихрях брызг шампанского, звёздными царапинками по небосклону и граммами ванильного мороженого, сквозь дорогу и людей. И письма в прозрачных пальцах приходят из снежных городов с лёгким мелодичным звоном. Прозрачная вся, даже воды хрустальной не хочется, а внутри всё глубокого розового цвета, и ничего на поверхности не лежит, как танец на глубине озера, под водой, мидзу-но-нака-дэ одоритай...

— Девушка… Вам плохо, девушка? Ч-чёрт… Сейчас… Алло? Скорая? Тут это…

— Подождите… Не надо… Мне хорошо…

 

 

 

6.

За то время, пока я просыпался, мне приснилось: горячий пляж на берегу океана, покрытого льдом, ледяной поток, в котором я купался, лифты, передвигающиеся вертикально по этажам и горизонтально по подъездам, и люди, которые пытались меня пытать, загоняя иголки под ногти, но поскольку главный загонщик был на моей стороне, то и загонял он несильно, так что я терпел и только притворялся, что мне больно. Потом я проснулся и понял, что проснулся я от того, что телефон рядом с подушкой перестал звенеть, и я полез разбираться, кто звонил.

Когда я понял, что звонил будильник в телефоне, утро окончательно наступило, и кот вступил в свои права истошным голосом.

Я окончательно проснулся.

Внутри меня была пустота. Страшная, зияющая пустота — я очень, очень хотел есть. Из атомов, слагающих моё тело, вполне могло состоять что-нибудь менее прожорливое.

Я покормился сам и поделился с котом. После трапезы он погрустнел и стал от меня прятаться, предчувствуя недоброе.

— Кот, — сказал я. — Я прекрасно знаю, что ты понимаешь русский язык. Ты мгновенно реагируешь на слова «Пойдём есть». Ты знаешь слова «холодильник», «колбаса» и «рыба», я вижу твои алчные глаза, когда я их произношу хотя бы и случайно. Но как только речь заходит о ночёвке или послеобеденном отдыхе на балконе, ты моментально притворяешься иностранцем. Вот даже сейчас ты смотришь на меня примерно так же, как финдиректор на моей бывшей работе, когда я просил у него колонки к компьютеру. Или новую клавиатуру. Но я отвлёкся, кот. Пойдём на балкон.

На остановке меня уже ждала Света. Подъехал троллейбус, почему-то пустой, несмотря на утренний час.

К нам подошла контролёрша. Суровая, как заварной чайник.

— Второй раз уже за последнее время с работы иду, и такое что-то со мной случается, — пожаловалась секретарша Света, — непонятное. Особенно вчера. — Она рассказала, что случилось вчера, опустив некоторые подробности.

— Вот как ты думаешь. — Света помолчала. — Ведь это кто-то же устраивает. Кто-нибудь сидит там, наверху, в райском саду, и управляет всеми подряд. А мы страдаем.

— Я не верю в рай, — сказал я. — Я не верю, что на небесах есть райский сад. На небесах есть лишь холодная пустота и ледяные ветра. Нет ада. Есть только подземные пещеры, наполненные грязной водой и неясными тенями умерших ящериц. Нет чистилища. Очищение человек может устроить себе только при жизни — и только очищение от того, что ныне считается неправильным.

— А что для тебя рай?

— Тебя зовут Светлана. Но для меня ты Светланка, Светик и Светлячок. Иногда Светлашка. Иногда Чудо в перьях. И для меня эти имена почти равноправны. Я могу Богом назвать Эрика Клэптона, за то, что он мастерски играет на гитаре. А тебя назвать чёртиком. Это ничего не значит. Для меня рай может быть в солнечном лесу или в постели, к примеру. А адом казаться нелюбимая работа. Это всего лишь слова.

— Как там твой кот? — подумав, спросила Света.

— В тему. Жив пока. Кстати, о котах. Я видел твоего этого, как его…

— Не моего, а Вадима.

— Точно, Вадима. Но выражение лица у него как у моего кота, когда он изображает смирение.

— Изображает?

— Да. Коты смиренными не бывают по определению.

Б. Ли мы застали врасплох: он разделывался с каким-то внушительным кондитерским сооружением.

— Вы не позволите мне доесть? Дело в том, что мне сложно разговаривать, держа в руках такую конструкцию.

Потом Б. Ли очень долго молчал, внимательно глядя на нас, а потом сказал:

— Дядя Бен, отправляясь в плавание, брал с собой приличный запас пива. Пустые бутылки он выбрасывал за борт, но никогда просто так: в каждую он клал бумаги с подробными картами кладов, с посланиями из прошлого и записками погибающего от одиночества человека, тщательно закупоривал и уже после этого швырял за борт.

— Ты записываешь? — тихо спросил я у Светы.

— Угу.

Б. Ли меж тем продолжил:

— Девица Елена из предместья Домодедово писала в воспоминаниях о вчерашнем дне: «На расстоянии могу быть кем угодно. Запрятанная в глухомани, укутанная в капустные листья, замороченная утренней росой нафантазировать могу таких штучек, что мало не покажется. Пуская кривые неумелые колечки в деревянный потолок, могу пугать кого-то далекого и телефонного тем, что если он сейчас же не скажет мне, что я ого-го, то я вобью себе в кисть ржавый гвоздь. И он незримый представляет меня врывающейся в рассвет, в чем-то светлом и воздушном, с пушистыми влажными волосами, с босыми ногами. А я ведь топаю по пыльной дороге в драных кедах, глотаю разведенный спирт из трехлитровой банки, смеюсь и падаю. Но ведь этого не видно там, в несомненьи. А потому я королева, я мечта, я недоступна». На чём записи девицы Елены из предместья Домодедово заканчиваются. А вот что пишет девица Ксения из предместья Ксантиппово: «Светили фары прямо в глаза, и думалось, что глаза эти смотрят на меня, и я почувствовала себя машиной, а настроение той порой было расфокусированно донельзя, и назавтра я обнаружила, что вечером я делала то, чего не делала вечером… Как-то мне довелось пару месяцев провести в деревне с населением в 17 человек на 24 дома. Утром второго дня все лица казались мне уже смутно знакомыми. В этот день же мне казались знакомыми многие лица, что я не знала раньше…» Дальнейшие записи девицы Ксении из предместья Ксантиппово не связаны с происшествием.

После этого Б. Ли достал газетный кулёк и начал грызть семечки. Мы попрощались и вышли на улицу. Солнце светило нещадно.

— И что всё это значило?

— Ну как что… — рассеянно сказала Света, глядя на огромные окна кафе, залитые полуденным солнцем. — Тут всё как раз ясно.

Я посмотрел на неё, взял под руку и завёл к кафе.

— Рассказывай.

Она с готовностью сказала:

— Есть несколько человек, которым, очевидно, нечем заняться. Они узнают адреса и телефоны, придумывают детальнейшие мистификации и воплощают их. Это произошло и с тобой. И с Мариной тоже. Получают при этом какую-то неведомую выгоду. А со мной всё неясно. Не иначе как психо-какое-нибудь-там воздействие. Так, мы заказывать будем что-нибудь?

Мы сидели в ожидании заказа, а Света увлечённо болтала:

— Знаешь, что? Я хочу обгореть. Слегка — и на солнце. Вот чтобы сейчас кожа была чуть-чуть красноватой, чтобы обязательно — белые следы от бретелек.

— По-моему, лучше, чтобы не было следов от бретелек.

— Всё бы вам… Уйти куда-нибудь хочется на время. Все такие одинаковые… Вот ты знаешь что?

— Нет, а что?

— Я, когда выхожу из дома за каким-нибудь батоном, в стареньких ботинках, когда на плече нет сумки, а в кармане двадцать рублей с копейками, а ветер до костей пробирает, и мимо нетрезвые прохожие, и я вышла из дома всего на пять минут, — наверное, только тогда я действительно могу уйти куда угодно.

— А вот скажи, — попросил я, помолчав, — а как ты расшифровала его слова?

— А ты знаешь… Я всё время как будто книгу о тебе пишу. Со стороны смотрю. Ну, не обольщайся, не о тебе одном, — засмеялась Света. — Ну вот. А когда описываешь, приходится анализировать. Почти профессиональная привычка. Ну, до Агриппины Казанской и её дамских детективов мне ещё далеко, конечно, но мы стараемся… Вот ты бы почитал «Бортжурнал» Каринки Граниной — вот это вещь, у неё такая фантазия…

Так я открыл в ней очередной талант.

Когда мы разошлись, я подумал, что на работу приду к вечеру, а пока прогуляюсь. Сначала пошёл на набережную, посмотрел, как будущие выпускницы, разувшись, залазят на бронзовый памятник, потом бродил по проулкам до тех пор, пока не вышел к корпусу университета, в котором проучился пять лет. Очень удивившись превратностям путей, я зашёл внутрь и прошёлся по пустым коридорам… Прочитал все объявления, потом дошёл до доски объявлений деканата. И обомлел… На ней висел листок с траурной рамкой, с фотографией девушки Юли, которая мне очень нравилась в университете… Она попала под машину — не дожила до двадцать пятого дня рождения всего неделю.

Я спустился по лестнице и вышел на улицу. Собирался дождь. Пора было идти на работу.

В студии работа снова кипела. Писали текст делового письма.

Славка переругивалась с Владом по поводу того, как правильно писать слово «вуз»: маленькими или большими буквами. Сошлись на варианте «университет», но и в нём Влад сделал две ошибки, после чего попыталась Славка, написала «университект», я сказал ей:

— Чудо ты в перьях! — и взялся за текст сам.

На что мне Славка ответила:

— Само такое.

Потом притихла рядом, и только когда я закончил, сказала:

— Олегу тоже звонили… И тоже была метель, и его тоже по имени. А потом у него стёрлись все записи в мобильном.

В это мгновение зазвонил телефон у меня под боком.

— Дурдом, — сказал я, снимая трубку. — Добрый вечер. Эээ… нет, студия… Почему психиатрия? А… Извините, пожалуйста… Да-да, уже готово, уже отправили. Адрес электронной почты? Зачем? Мы вам уже отправили, и вы сейчас поймёте, что это от… да? Ладно… Что? Хорошо-хорошо, по буквам: «и» как «Игорь»… Не любите имя «Игорь»? Вы меня, конечно, простите, но меня, например, зовут именно Игорь. Я не виноват, так сложилось… Дальше диктовать? Уже получили? Да, это именно от нас… Ну слава аллаху… Всего доброго!

Я шумно вздохнул, слушая гудки в трубке.

— Нет, на самом деле дурдом. Так что там с Олегом?

Олег от расстройства не пришёл на работу. У него в телефоне, как объяснила Славка, был телефон его дистанционной возлюбленной, с которой он только собрался помириться, но теперь не знает её номера.

— Бумажка — лучший друг дизайнера, — заметил я. — Всё важное надо записывать на смятый листочек бумаги.

После этого выяснилось, что в телефоне Олега было настолько много всего важного, что его жизнь практически потеряла смысл. Единственный номер, который он помнил наизусть — номер студии. С утра он позвонил и попросил позвонить ему с мобильных телефонов, чтобы записать номера вновь. Влад органически не переваривал сотовые телефоны.

— А я собралась ему позвонить, но выяснила, что в моём сотовом нет его номера… Хотя точно был! — закончила Славка.

— Мистика. Этого же не может быть.

Я достал свой сотовый и начал искать там номер Олега. Трижды пролистав список в разных направлениях, я понял, что его номера нет и у меня. Четвёртый раз ничего не изменил. Контрольная проверка незаинтересованным лицом в лице Славки тоже.

— Был же стул, — сказал я. — Где же он?..

— А что вы ищете? — спросил Влад.

Я поперхнулся.

— Мы уже полчаса об этом говорим! Телефон Олеговский!

— А, ясно. — Влад достал из кармана жилетки потрёпанный блокнот и сказал: — 13-81-17.

Я записал в телефон этот номер и набрал Олега. Кибер-операторша ласково сообщила мне, что номер временно заблокирован.

— Съезжу-ка я, узнаю, в чём там дело у него, — бросила Славка, мгновенно оделась и выскочила за дверь.

 

 

 

 

----------------------------------------------—

 

«Прошлым летом мы попали в дождь. Мощный ливень, когда струи казались металлическими. Где-то мы там на набережной под деревьями прятались, лавки все хоть отжимай, и мы боялись, что в железный бак для мусора попадёт молния, бежали короткими перебежками, так что стали как лавки, я потом хотела босиком пойти, но асфальт набережной с такими острыми камнями…»

Марина захлопнула тетрадку. Она думала о том, что читает свои слова как записи чужого человека. Тетрадка, в которую вклеивались листочки, распухла: в ней уже было страниц триста. Такую просто жалко было сжигать.

Девушка кинула взгляд на отключенный телефон. На шнур, лежащий рядом с розеткой. Подруга Светлана мирно спала в соседней комнате, а Марина уговаривала себя, что тени за окном на её четвёртом этаже могут быть только от деревьев… Если этот кто-то, развлекающийся звонками, шутит, то такие шутки скоро доведут до сумасшедшего дома. Спрашивала у знакомых, нет ли среди друзей таких шутников. Отозвались незнанием. Звонила Игорю. У него тоже были звонки и странные сны. Он пытался узнать, что такое это значит, но далее чем «сны — небывалые комбинации бывалых впечатлений» дело не продвинулось. Света была с ним у некоего мага, который сказал, что это мистификация. Но кому это нужно? А когда в полусне увидела больших котов, и оказалось, что та явь, от которой её прошиб холодный пот — тоже сон, она поняла, что нервы ей больше не служат.

«В честь чего такая честь? Почему я?» — написала она в тетрадке, спрятала её и легла спать. Света, наблюдавшая за ней сквозь дверной проём и прикрытые веки, бесшумно вздохнула.

 

 

 

7.

Давным-давно я читал рассказ, называвшийся «Человек, обречённый говорить правду». Сюжет был такой: с некоторых пор главный герой понимает, что сбывается всё, что он говорит. Допустим, лежит у него в кармане некая сумма денег, а коллега просит взаймы. Герой говорит: не могу дать, нет у меня денег. А потом лезет в карман и обнаруживает, что денег у него действительно нет. Он становится жадным, подозрительным, и все приятели отворачиваются от него. Только в конце кто-то снимает с него проклятие.

Я подумал: только я подойду ко входной двери, как раздастся звонок. И окажется, что… Нет. Не буду. Я на всякий случай привёл в относительный порядок волосы и двинулся в сторону входной двери. Раздался звонок. Я открыл дверь.

— Игорь? — спросила девушка, стоящая за порогом.

— А ты, очевидно, Марина, — сказал я, не в силах сдержать улыбку.

— Привет. Да, это действительно неожиданно!

— Ну, ты уже должна привыкнуть к неожиданностям.

Вчера я оставил ей свой адрес и пригласил зайти и наконец-то познакомиться лично. Всё-таки полгода общения по телефону обязывают. Она согласилась, а теперь снимала в моей прихожей куртку.

Только что выяснилось, что девушка, которую я видел каждый день по вечерам и с которой почему-то так и не познакомился на правах соседа по подъезду, и Марина, которую я знаю уже полгода, оказались одним и тем же человеком. И она, вчера узнав мой адрес, имела выдержку не сказать мне о том, что мы соседи!

— Ты любишь острую пищу? — спросила она, оказавшись на кухне. — Так интересно. У тебя полка засыпана специями. Но это не смотрится неаккуратным. Почему так?

— Не знаю… Ты лучше скажи: тебе перестали звонить?

— Перестали… Когда новый номер подключила. Может, это шутки операторов были? Мне под конец прислали странную телеграмму: «С разногласиями ознакомлен». Кто прислал, неясно… Хотя подпись была, такая: «Вечный гид». Но сразу после этого я стала жить спокойно. А почему у тебя над дверью написано: «Здесь время от времени отдыхает»? А с внутренней стороны плакат «По ту сторону той стороны»? И что за табличка «Глухомания» над дальней комнатой? Вы, дизайнеры, все такие… любопытные?

— Чего есть, того не выпить, — сказал я. — Работа такая. Ты ещё не видела остального… потом покажу. Присаживайся. Давай я тебя угощу своими специальными блюдами. Или ты тривиального чаю хочешь?

— Угощай блюдами, — улыбнулась она. — Надеюсь, я выживу после этого.

 

 

 

2005 г. — 04.06.06