Скворцовая площадь — 20 февраля 2001

Пикник

Лес хранит эпическое молчание. Хрустящие под ногой сухие ветки, отдалённые взрыкивания и нудение насекомых немного нарушают тишину, но всё не по делу, потому что не дают ответа на главный вопрос: как отсюда выбраться. И уже почти темно; сумерки, не обращая внимания на заблудившуюся, сгущаются всё быстрее. Где-то далеко — звук, совсем не человеческий, но и не звериный, и от этой непонятности ей овладевает тихий испуг.

 

Наташа поступила в университет, отбыла положенные три недели на практике и решила серьёзно заняться отдыхом.

Вместе с бывшими теперь одноклассниками, а главное — со своим новым бойфрендом она отправилась в лес на пикник, но немного перебрала пива и пошла прогуляться по лесу. И когда в воздухе появились первые намёки на вечерние сумерки, Наташа поняла, что не знает, где находится.

После неудачных поисков тех, кто остался на поляне, она села на пенёк, подобрав длинную юбку с таким же разрезом, и попробовала рассуждать. Пиво давно уже прошло, но ясности в голове не прибавилось. Тогда она просто встала и пошла прямо, справедливо надеясь, что когда-нибудь она из леса всё-таки выйдет, а там посмотрим. На то, что её найдут друзья, она уже не рассчитывала, потому что сорвала голос, но никто так и не откликнулся. Даже Димка...

От души ругая себя последними словами, она шла и шла, и ещё шла, пока не набрела на небольшую полянку. Дальше идти не было сил, она присела на мягкий дёрн под деревом, поставила свой крошечный рюкзачок себе на колени и мгновенно уснула. Последнее, что увидела Наташа уже в полусне — улыбающуюся ей луну, проделавшую дырку в ватных облаках, и он встал на ноги и тоже улыбнулся ей, а потом наступила темнота.

 

Проснулась она от предутренней росы. Вся одежда была влажной, кожа покрылась мурашками, и Наташа, чтобы согреться, быстро пошла в направлении, которое выбрала вчера вечером. Холодный серый воздух подгонял, но идти совсем не хотелось, потому что хотелось спать, потому что не выспалась за четыре или пять часов, и всё тело ломит от того, как спала, и глаза норовят закрыться, и вдобавок есть хочется. Она достала из рюкзачка шоколадку, предусмотрительно положенную туда мамой, и съела ровно треть, не останавливаясь.

Какие-то утренние птицы изредка здоровались с ней. Она не отвечала, поглощённая своими заботами вроде мокрых и холодных юбки с футболкой и совершенно замёрзших от росистой травы ног в босоножках. Она ещё раз похвалила себя за тот наряд, который выбрала к пикнику.

Через какое-то время Наташа почувствовала, что поднимается теперь всё время в гору. Не слишком заметно, но есть. Подумав, она всё же решила не отклоняться от намеченного маршрута.

Когда непроспавшееся солнце соизволило наконец-то взойти, Наташа уже согрелась и чуть сбавила скорость. Она даже немного расслабилась, что стоило ей одной неприятности: она зацепилась за какой-то корень, и каблук сломался. Дальше она пошла босиком.

Опять она шла, шла, как казалось ей, несколько часов, а на самом деле час с небольшим, просто всё время в гору, и устала, и ноги исколоты, бедные мои маленькие ножки, потом передышка, и опять шла, и тут опять тот же звук. Почти как голос, но только не голос: так даже от ужаса и от боли не кричат, но и не вой, и не скрежет... И хотя тоже как-то спереди и сбоку, но тише, чем в прошлый раз, и это немного успокаивает. От такого звука самой кричать хочется.

И ещё полчаса, и ещё немного отдохнула, и через какие-то триста шагов поляна, залитая зелёным солнцем, а на ней дом, светлый, высокий, замечательный, с синей крышей, распахнутая дверь приглашает войти, и она входит.

 

Я пойду в город через пять дней, сказал он, и возьму тебя с собой. И ещё он удивился: со стороны, с которой ты пришла, семьдесят километров леса, а город чуть правее, всего десять километров, правда, пройти сложнее. А там, откуда ты, всё больше горы...

А завтра, спросила она, ты не можешь, нет, не могу, ответил Ивар, ну почему ты не можешь, ну у меня же там Димка беспокоится, родители с ума сойдут. Я повторяться не буду, ответил он и продолжил работу. Он сидел за столом и возился с электроникой. Наташа резко развернулась и вышла на улицу. Сама она, разумеется, не пойдёт, нет, ребята, одного раза хватит, одна по лесу нагулялась до конца жизни. Только непонятно, как это семьдесят километров. Как-то это очень уж много, даже слишком.

Наташа вернулась в дом, Ивар показал ей, где она пока может пожить. Она легла на кровать и проснулась только к вечеру. Она вышла к Ивару в комнату; тот ещё сидел за столом. Наташа спросила: а где у тебя тут... ну... Как выйдешь, сказал Ивар, за домом тропинка, шагов — твоих — двести, там душ. А туалет везде.

Когда она вернулась, он уже приготовил ей ужин. Что-то необычно лёгкое, фрукты, тонкие печенья, шоколад, желто-коричневый чай. Наташа ела с удовольствием, повеселела, принялась болтать.

Ты тут один живёшь? Как видишь. Странно... Что тут странного? Не знаю, я привыкла в компании. Только когда маленькая была, два раза убегала из дома. А ты сейчас большая? Ну, вроде бы уже не маленькая... ну так вот, тоже жила одна, без всех, а теперь не специально, так вот получилось. Как?

Она рассказала. Поговорили ещё немного, и она отправилась спать. Воздух в комнате был свежий, и Наташа, против ожидания, быстро уснула.

С рассветом, когда Ивар уже сидел за столом и разбирал что-то, она вошла в дом и встала в дверях, утренняя, с мокрыми волосами, увидела, что босоножки её целые стоят у него на столе, с улыбкой поблагодарила и добавила, что здесь здорово, что провела бы здесь всё лето. Но Ивар сухо ответил, что через четыре дня отведёт её в город. Настроение немного испортилось, она взяла босоножки и молча ушла к себе в комнату.

Потом снова отправилась гулять, далеко, за холмы, загорала, купалась. О еде она не думала: у Ивара всегда было что-нибудь готово. Этот рай продолжался три дня, когда он сказал ей, что вечером должен уйти, но не в город, а в другую сторону, и, скорее всего, на несколько дней, так что поживи пока одна, не скучай; показал, где что можно взять, и снова принялся за работу.

Когда стемнело, она поужинала и пошла к себе, разделась и с удовольствием забралась в прохладную постель. Закрыв глаза, она думала. О чём, сказать было трудно даже ей — обо всём, и главным образом о нём. А он неслышно появился в дверях, спросил: Ты спишь? — и, не дождавшись ответа, вышел из дома. Наташа, на ходу натягивая футболку, выскользнула из дома и, тихо ступая по траве, пошла за ним. Ивар, не оглядываясь, шёл к невысокой скале, держа под мышкой что-то, завёрнутое в бумагу. Когда он остановился, Наташа присела за кустом и стала смотреть в просветы между ветками.

Ивар встал у подножия и засунул левую руку в карман куртки. Скала перед ним начала раздвигаться тонкими плитами, за которыми ещё такие же, и тоже раздвигаются, почти как в лифте, но по очереди и много-много. Он входит в углубление, а двери внутри ещё продолжают бесшумно раскрываться. Потом, когда Ивар исчез в глубине, вход так же закрылся.

Подождав с полминуты, Наташа подошла и долго разглядывала то место, где раздвигались камни, между которыми вились чахлые растения, росли лишайники и собиралась всякая насекомая мелочь. А потом пошла спать.

 

Через несколько дней она устала отдыхать. Хоть с Иваром, до того как он ушёл, она разговаривала не особо много, одной стало совсем неуютно. Не хватало привычного ощущения, что кто-то — неважно кто — рядом.

Время она проводила, гуляя в лесу, причём старалась заходить не очень далеко, или полулёжа на кровати, листая журналы и газеты, которых было великое множество. Иногда готовила себе что-нибудь поесть. Иногда купалась под небольшим потоком-водопадом, который Ивар назвал душем. Солнце днём палило немилосердно, и Наташа предпочитала отсиживаться дома или в тени деревьев.

И всё чаще она стала замечать, что скучает без Ивара. Причём не просто скучает... Так она не скучала даже по своему Димке. Подозрительно это, думала она, странно как-то. И самой себе признаваться не хочется...

Однажды утром, проснувшись, Наташа подумала, что надо или самой идти в город, или... Неизвестно, что «или». Идти его искать? А где?

И тут она услышала шаги в соседней комнате. Правда, лёгкие, не такие, как у него. Стул двигают. Она быстро оделась и вышла. Дальше всё происходило как во сне.

— Привет, — проговорила она.

— Привет, Наташа, — ответила девушка. Лет двадцать. Или двадцать пять, не поймёшь. Каштановые волосы, улыбчивое лицо. Не очень высокая, стройная. Белоснежная майка, синие джинсы и белые лёгкие кроссовки. Вот как мне надо было одеться, подумала Наташа. Девушка стояла у стола и готовила завтрак. — Ивар тебе привет передаёт.

— Он что, не придёт сюда?

— Придёт через полчаса. Он готовится.

— К чему?

— Потом узнаешь, — улыбнулась девушка.

Около сотни мыслей промелькнуло в голове у Наташи. Потом они вместе позавтракали и немного поговорили. У девушки было необычное имя — Ствим. Ты... нерусская? — спросила Наташа. Та кивнула, снова улыбнувшись. Но этим и ограничилась.

Пришёл Ивар, поздоровался с Наташей и стал разговаривать со Ствим на каком-то языке. Наташа не встречала ни одного знакомого слова. Только отметила, что он часто произносит слово «эртвеле». Потом Ивар достал из куртки какой-то рог, вышел на улицу и начал дуть в него, как в трубу. Наташа вздрогнула. Тот же звук, что в лесу. Жуткий, пробирающий вой, только намного тише.

— Зачем это?

— Это сигнал, — сказала Ствим. — На большом расстоянии громче. — Наташа покивала. — Через несколько километров достигает предела слышимости и улавливается только приборами.

— Ясно. — Она помолчала. — Слушай, а как он тебя называл? Эртвеле?

— Да.

— По фамилии, что ли?

— Нет, зачем. Просто уважительно.

Наташа снова кивнула. Мало ли, как там у них принято. Ствим, Эртвеле. Как у нас, наверное, Саша, Александр. Тоже не очень похожие. Но её всё занимало другое. И она, наконец, решила спросить.

— Слушай, Ствим. А ты кем ему приходишься?

— Да никем. — Ствим улыбнулась, как будто догадалась, что у девушки на уме. — Хозяйка я его.

— Хозяйка?

— Ну да. Только вернёмся, я его кому-нибудь отдам, наверное.

— Почему?

— Не нравится мне эта модель.

— Модель? — Наташа широко раскрыла глаза. Ещё при слове «хозяйка» она что-то заподозрила, а теперь...

— Да. Сварливые они какие-то получаются. Надо или менять, или переписывать программу.

— Так он...

— Конечно. Не живых же людей мне с собой на практику брать.

— Ствим, — умоляюще сказала Наташа, — не издевайся надо мной.

Ствим удивлённо взглянула на неё.

— Я разве издеваюсь? А, ну конечно, он же ничего не говорил тебе...

Тут вошёл Ивар и сказал что-то. Ствим ответила. Потом повернулась к Наташе.

— Всё, Наташа. Нам пора. Хочешь посмотреть на отлёт?

Наташа кивнула. Смысл слов дошёл до неё уже после этого. Она шла за новой знакомой к той самой скале, только теперь вход открылся перед девушкой. Ивар скромно стоял рядом. Перед тем как войти, Ствим подошла к Наташе.

— Счастливо тебе. Отойди подальше.

Потом она вошла в скалу, Ивар — за ней, не оглянувшись на Наташу, и вход закрылся. Как не было. Девушка отошла к деревьям.

И скала начала течь. Струи жидких камней вместе с травой и чахлыми кустами стекали и растворялись, не касаясь земли. Запахло незнакомым, впрочем, приятно. Мелкие камешки докатывались до её ног, и она отошла подальше. Скала растаяла.

Под ней — большое, громадное, уходящее в небо, хрустальное, сверкающее на солнце и медленно поднимающееся из земли. Когда верха не стало видно, хрустальное оторвалось от земли и почти мгновенно исчезло. Перед Наташей лежала большая пустая поляна, зелёная, с белыми цветами. И несколько небольших камешков.

У Наташи потемнело в глазах, и она тихо опустилась на траву.

Очнулась Наташа от ощущения каменной прохлады. Она сидела на гранитном выступе какого-то дома. И удивлялась сразу нескольким вещам: что она эту улицу знает, что до дома идти минут десять и что в руках у неё янтарная статуэтка глубокого коричневого цвета, и внизу на ней мелко и изящно выведено: «Наташе на память от Ствим и Ивара». Босоножки стояли рядом. Она поспешно обулась, тем более что прохожие поглядывали на неё удивлённо. Один даже спросил:

— Девушка, вам не плохо?

— Нет-нет, всё нормально. Спасибо.

Она встала и пошла домой.