Скворцовая площадь — 24 января 2001

Последний рейс

Рассвет. Ещё рано. И вода течёт. Журчит под самым ухом. И бок...

Холодно. В одежде холодно.

Наконец глаза просыпаются. Я приподнимаюсь на руках — сразу болью в боку — и встаю. Резко на ноги — от удивления.

Зелень. Передо мной ручей, метра полтора шириной. Вокруг редкий лес, довольно экзотический: ни одного дерева я не могу назвать.

И тело ломит, как будто спал на камнях. А бок болит, оттого что лежал на камне — вот он, врос в землю.

Зелень, рассвет и холодный, хрустальный воздух как родниковая вода.

Так. Мы летели где-то уже, должно быть, над Румынией, и у меня болела голова. Потом она прошла, и я смутно... Чёрное, свист, давит грудь, она вцепилась в мою руку, потом резко меня бросило на спинку кресла спереди, гулкий шум и вода. И раскрытые ужасом глаза.

Одежда на мне сухая. Сколько же я здесь пролежал? На руке красные подтёки, и щека онемела, только начала отходить,— значит, несколько часов точно. Может, больше суток. И бок болит, чёрт бы его... Я присел. Сразу легче.

 

Смотри, видишь его? Где? Вон, стоит и держится почему-то за бок. Вот, присел перед ручьём, набирает... Да, вижу, тихо. Куда он? Не знаю. За ним пойдём? Сейчас, чуть-чуть отойдёт. Теперь пошли. Только тихо.

 

Я заметил, что трава между деревьями чуть примята, и решил, что это я здесь шёл. Или полз. И пошёл по этому следу, потому что больше некуда, а там, может быть, Женька всё-таки... Я всё не мог поверить. Я её найду, потому что... Чёртовы ветки. Интересно, змей здесь не водится? Слишком красиво. Женька. Глаза и побелевшие пальцы. А сам-то, наверное, какой был. И вода. Я до сих пор толком не научился плавать. Смутная надежда: значит, это было недалеко от берега. Боже, бок как болит. Голова тяжёлая, как с глубокого... Змея? Не успел вспомнить, как... Нет. Слава тебе, господи, корень.

 

Вот он, на обрыве. Он не собирается прыгнуть в море? Да нет, вряд ли. Раздевается. Я сама вижу, тише. Я поранилась. Где, покажи.

 

Нет, я не мог же проплыть... ну, несколько сотен метров, а потом забраться на эту, почти отвесную... скалу.

А что смысла, если я сейчас пройду несколько километров по берегу. Ещё неизвестно, это остров или... Явно не Румыния. Там такие деревья не растут. Море. Чёрное? Всё равно. Нет, смысл есть. Она может быть где угодно. Вот ведь только в аэропорту познакомились, как всё...

И я пошёл по берегу.

Солнце уже довольно высоко. Я по привычке — второй раз — взглянул на часы, успел вспомнить, что в первый раз экранчик был пустой; сейчас же часы показывали время и, что интересно, правильное, судя по солнцу.

Через пять километров (примерно, по времени) я дошёл до глубокой расщелины. Внизу шумно пенился поток. Он тянулся из глубины острова, насколько я мог видеть, и вливался в море. Прежде чем повернуть обратно, я присел на траву. Бок достал. Хорошо, привык ходить много, а то бы вообще. И не курю. Ох, как голова гудит. Жарко ещё...

Обратно я пошел ближе к лесу. Он создавал какую-никакую тень. Я примерно запомнил место, откуда шёл. По дороге сорвал с дерева какой-то плод — он висел низко. Осторожно попробовал; вроде ничего. Хотя кто его знает. В раздумьях я доел его. Безвкусный, как холодный лаваш, но насыщает.

Почему-то обратная дорога заняла больше времени. Может, я прошёл дальше? Да нет: белый камень, дерево с уродливой корой, вот на кусту веточку заломил.

Я зашёл под деревья привалился к стволу отдохнуть. Под листвой было даже прохладно. Я сорвал травинку, чтобы вертеть что-нибудь в руках. Широкая, как узкий листок. На обратной стороне были бурые пятнышки, и поэтому я выкинул её и сорвал другую. Тоже с пятнами, что же это такое. Ещё... Кровь, что ли? Откуда? Я ведь... Женька?

Ещё полтора часа поисков привели меня к полурассыпавшейся избе. Избушка, по-другому не назовёшь. Довольно корявая, стена и крыша обвалились только с одной стороны. Внутри всё в паутине. Пыли почти нет. Впрочем, в лесу влажно. Пахнет прелым и плесенью. Кровать самодельная, на ней сгнившие листья и трава. Столик сплетён из веток весьма искусно, но шаткий, что на него поставишь. И куча барахла в углу, под окном: тряпьё, обрывки сумки или портфеля, один башмак разорванный и ещё что-то. Всё это настолько заросло паутиной и отсырело, что я не стал трогать.

Как бы запомнить место. Ведь сколько я ещё буду здесь... Пригодится.

Следующие два дня я путешествовал. Сходил и в другую сторону; впрочем, мог бы и не ходить: скалы, которые видны были с противоположного конца острова, а перед ними такой же поток.

Несколько раз я углублялся в лес, но каждый раз встречал такую непролазную чащу, что и не пытался идти дальше: сплетения веток, корней, стволов, лиан, каких-то волосатых растений. Ночевал под открытым небом, в лесу, потому что в хижине было не очень удобно.

 

Он нашёл домик? Да. Он уже два дня приходит к нему вечером, но внутрь не заходит. Понятное дело. Не смейся; если бы ты оказалась на его месте... Ладно. А что он ест? Плоды с пивного дерева — я один раз видела, как он лез по дереву. Может, ещё что-нибудь. Тсс! Вон он. Где? Всё, вижу. Присядь.

 

Я думал, не засну, буду вспоминать. Усталость берёт своё. Ладно, завтра...

Мы летим на самолёте. Я ближе к проходу, она справа. Она поворачивается ко мне и... Вода, ледяная, охватывает сердце.

Луна тыквенная. Я приподнимаюсь на локте и протираю глаза. Спать уже не хочется. Что мне делать утром?

Я едва дождался, пока начнёт светать, и пошёл в избушку, навести порядок. Выкинул гнилые листья, собрал всю паутину; осталось самое неприятное — куча тряпья у стены. Я побросал почти всё поближе к выходу и увидел на полу газетный свёрток. Газеты были сырые и сильно пачкались. Я содрал их; внутри оказалась книжка. Das Sumerische, Шумерский язык. Изумительно. Будет чем заняться. Я вынес гнилое тряпьё на улицу и похоронил в овраге.

На немецком я читал более или менее бегло. Я сел на траву, прислонившись спиной к стволу, и начал читать.

 

Откуда он взял книжку? Не знаю, а что за книжка? Откуда мне знать. Наверное, нашёл в хижине. Там много всякого мусора, отыскал где-нибудь. Надо посмотреть, когда он будет спать.

 

Мне кажется, я вечером положил книжку под голову. Может, я ворочался во сне? Но она как-то в стороне лежит. Впрочем, бог с ней. Читать не очень удобно: страницы покоробились от влаги. Но интересно. За восемь дней научился составлять простые фразы; может, скоро заговорю. А когда вернусь...

Выбраться отсюда совершенно нет никакой возможности. Плыть по морю наугад несколько сотен метров — как минимум — я не смогу. Лес, потоки, скалы... Природа! Правда, плавать я научился получше. Делать-то что-нибудь надо. Есть вот только постоянно хочется. Фрукты, конечно, вкусные попадаются, но на большинство я уже смотреть не могу.

И я отправился на поиски. Спрятав книжку за пазуху, я вооружился как древний охотник. Но охотиться мне не пришлось. Где-то через час (батарейки всё-таки сели) я наткнулся на убитого кабанчика. Я не мог поверить своим глазам.

Я вспомнил Голдинга и деятельно принялся за работу: расчистил место, сложил костёрик и поджёг сушняк стёклышком от моих разбитых очков. Хватило ума не выкинуть.

Так. А как его разделывать?..

Человек ко всему привыкает. И к неприятному запаху, и к виду развороченного трупа, разделанного камнями, и к полупрожаренному или пережаренному мясу...

 

А кто ему кабанёнка подкинул? Я брата попросила. Понятно. Нравится он тебе, что ли? Ну... Ладно. Я тебе одну вещь сейчас скажу, ты не поверишь. Что случилось? Он начал говорить на нашем языке. На санги? Ну, не на санги... На каком-то древнем. Почти всё понятно, но слова все другие. Здорово. Значит, у него что-то вроде учебника? Я так думаю. Только когда я его смотрела, не нашла ни одной знакомой буквы. Как он может учить его...

 

Я ходил по поляне и декламировал. Теперь, пожалуй, встреть я шумеров, я мог бы объясниться с ними. Вся беда в том, что последние вымерли где-то три с половиной тысячи лет назад. Шумеры. Сами себя называли черноголовыми — саннгига.

Тэртэрия, мелькнуло у меня. Древние «шумерские» находки в Румынии, страна Тэртэрия. Но я ведь не в Румынии?!

 

А когда ты увидел убитого кабанёнка, ты ничего не заподозрил? Сначала да, а потом решил, что какие-то животные его убили. Смешной ты! Но... как у вас там говорят... классный!