Последний набранный номер

1.

 

Мир раскрашивается в разные краски чаще, чем мы успеваем об этом подумать.

Полчаса назад я брился перед зеркалом и кривил душой в том смысле, что я старый (27 лет), некрасивый и меня девушки не любят. Дело усугублялось тем, что шёл понедельник, первый день отпуска, который не на что было потратить. Двадцать минут назад позвонила Марина, сказала, что будет ждать меня около входа в метро на станции Новослободкинская, и кривая настроения сразу же взлетела к небесам.

Но кривая — на то и кривая, чтобы делать повороты в самых неожиданных местах. Четырнадцать минут назад Марина перезвонила и, изящно извинившись, сказала, что планы поменялись, а следовательно, встреча отменяется. Но завтра она расскажет, почему, и очень просит не расстраиваться. Когда я в сердцах бросил телефон на диван и поставил на плиту чайник, позвонил с работы Пашка и сказал, что я нужен стране.

— Даже несмотря на отпуск? — уточнил я.

— Даже да,— ответил он скорбно.

Это значило, что на работе заболела Славка или прогуливает Влад. Других вариантов быть не могло. Я положил трубку и набрал номер начальницы.

— Привет, Аня. Что, так срочно?

— Привет, Игорь. Ну ты сам, наверное, догадываешься: Славка заболела, а Влад опять не пришёл.

— То есть не просто стандартно, но и комплексно.

— Догадлив,— заметила Аня.— Всегда смышлён был.

— Чего есть, того не выпить. Ну, я только после обеда смогу.

— А куда мы денемся? Давай, жду.

— Счастливо.

Созерцание тоскливого вида из окна прервалось захлебнувшимся свистком чайника. Я опять налил в него слишком много воды, и вся плита оказалась в плевках кипятка.

Я, как умел, навёл порядок, налил себе чай, и тут опять зазвонил телефон. Причём не только мобильный, но и домашний. Я буркнул в мобильный Марине, что перезвоню сам, схватил революционно красную трубку и сказал:

— Смольный на проводе,— как я это обычно и делал.

На том конце раздался шум толпы, грохот едущего броневика, едва различимые картавые выкрики и бодрая музыка. Я, недоумевая, посмотрел зачем-то в трубку, послушал ещё и бережно положил её на место.

Налив чаю, я вспомнил про Марину, взял в руки мобильник, но тут домашний телефон зазвонил снова.

— Вас слушают,— сказал я более нейтрально.

— Слушают нас,— прошептала трубка в ответ совершенно незнакомым голосом платиновой блондинки из семейства Андерсон.— Слушают нас-с,— добавила она, и в трубке раздались гудки.

Мне это никак не понравилось. Раньше я сам любил хулиганить по телефону, но златая молодость минула, и телефоны я в основном использовал для дела. Например, болтать с Леной и Мариной. Да, кстати!

— Привет,— сказала она, едва я успел набрать номер.

— Да, ещё раз. Что звонила?

— Ты, конечно, прости… У меня тут планы совсем поменялись, так что встреча опять в силе.

— Ага… Только меня на работу вызывают.

— Ты же в отпуске?

Я объяснил.

— Ну вот… Только соберёшься с тобой увидеться, а ты вечно придумываешь себе какие-то занятия, отговорки и совершенно беспомощные отмазки.

Я не стал напоминать ей о её предыдущем звонке. Мы жили в соседних подъездах, но виделись примерно так же часто, как посол Уругвая с послом Парагвая.

— Ты всё-таки подумай,— интригующе произнесла она.— У меня столько новостей, что не пожалеешь!

— Вечером как?

— В семь часов сорок минут там же, я как раз все дела переделаю.

— Хорошо. До встречи.

Я отключился. Чего мне там на работе-то делать? Я позвонил Славке.

— Привет! Как ты?

— Нормально,— сказала она,— привет. В отличие от некоторых прохлаждающихся сижу и верстаю.

— В смысле? Ты что, на работе?

— Да, конечно,— удивлённо произнесла она.— А где мне ещё быть в это время? Сейчас, Игорь, секундочку.— Она прикрыла, судя по звуку, трубку ладонью и крикнула: — Владик, побольше воды налей, я тоже буду.— И уже мне: — Да, прости. А почему ты спрашиваешь?

— Аня сказала, что ты приболела. Что, и Влад там?

— Да, тут… В смысле — приболела?

— Погоди, сейчас я на рабочий перезвоню.

Я отключился и покрутил головой. Ничего не понимаю. Только собрался взять красную трубку, как телефон оглушительно зазвенел, я схватил трубку:

— Да!

— Горе не беда! — Ответили мне и тут же бросили трубку.

— Чёрт,— сказал я громко и внятно, быстро набрал номер студии. Трубку сразу сняла Слава:

— Так что там со мной?

— Она сказала, что всё как обычно — ты болеешь, а Влада нет.

— Интересные… эти самые… Погоди, я тебе перезвоню. Что-то мне это не нравится. Может, она не так поняла?

Гудки. Я сегодня чаю попью? Утро растянулось уже до одиннадцати.

Я снова поставил чайник и стал думать об этих трёх странных звонках. Или уже не трёх? Я намазал бутерброд и в задумчивости откусил от него кусок.

Телефон.

— Да.

— Это Слава. Ты знаешь, она сказала, что тебе не звонила.— Пауза.

— Правильно,— подумав, ответил я.— Это я ей позвонил и спросил, что так срочно. После того, как мне Пашка позвонил.

— Пашка? Его вообще-то сегодня в офисе нет и быть не может, он в Москве на конференции. Чего-то у него там его научное-перенаучное, я не помню…

— Ребята,— сказал я строго,— вы что, издеваетесь?

— Игорь,— протянула она жалостливо,— я на самом деле не знаю, что происходит. У тебя вечно с телефонами какая-то ерунда. Ты бы приехал, с Аней сам поговорил лично, она говорит, что не звонила… Ну, она рассеянная в этом, может, конечно, и забыла…

— Да это пятнадцать минут назад было, Славка. Ладно, всё нормально, не переживай. Приеду.

— Ага, давай.

Зачем я сказал, что приеду? Ну, отпуск у меня, ну, не приехал бы, ничего бы страшного не случилось. Чего меня вечно на рожон тянет?

Чайник опять завопил, я налил ещё раз и договорился встретиться с Мариной через полчаса.

 

 

2.

 

— Ты представляешь? Он всё время рассказывает про свою следующую девушку.— Марина насупилась.

Я тем временем пил кофе и ждал продолжения. Но вы плохо знаете Марину, если думаете, что она будет рассказывать что-то интересное сразу и в подробностях. Ей обычно нужно художественно помолчать, выпустить в свет несколько многообещающих заявлений, а затем заняться кофе или пирожным с таким видом, что эти таинственные новости нужны мне.

Но мне же уже тоже стало интересно.

— Это как?

— Да как тебе сказать. Вот представь, что твоя девушка тебе постоянно рассказывает о своём бывшем парне или муже. Это тебе приятно?

— Да всё равно, если честно. Ну, если это не касается определённых тем.

— Тьфу на тебя. Какие вы все неинтересные. А я вот ненавижу, когда мой парень мне рассказывает о своей отвратительной, мерзкой, гадкой бывшей девушке! Понял?

— Конечно, Мариночка. Не дурак, следовательно, понял.

— И если он хотя бы заикается о ней, это грозит ему последствиями.

— Членовредительством?

— Ну почему сразу… Ну тебя. Я не о том. Но так ты только подумай, что он придумал!

— Кто? — поинтересовался я.

— Кто-кто… Дед Пихто в полосатом купальнике… Парень мой! Он мне не рассказывает о своих бывших, он мне рассказывает про свою будущую девушку!

Маринкиного парня я очень хорошо знаю. Это человек-фонтан, повелитель клавиатуры, микрофона и бокала с вином, покоритель идейных девушек Сева Нижегородцев, известный в нашем городе как журналист и фотограф во всех газетах и ведущий сразу четырёх телепрограмм. От него можно было ожидать, что он Марине будет рассказывать и про свою вторую девушку, если бы она у него была. Но на этот раз трогательность его чувств и честность в отношениях с возлюбленной поражали его самого.

—Происходит это так,— сказала Марина.— Если ему что-то не нравится, он начинает говорить: «В следующем году, когда я буду встречаться с Инессой, с июля по четверг, она не будет мне устраивать сцен ревности. Она не будет проверять мой почтовый ящик, читать мои эсэмэски и случайно оказываться рядом во время моих встреч с почитательницами. Жаль, что я буду с ней всего неделю».

— А почему они расстанутся? — спросил я. Выдумка меня заинтриговала.

— Её увезёт ревнивый муж, следующий за ней по пятам из самого Кемерова.

— Кемерово? Это где?

— Вопрос глупый и не по делу,— заметила Марина.— Лучше учить географию надо было в школе, молодой человек.

— Каюсь. Что дальше?

— Как ты понимаешь, это всё хохмы. Это всё требуется, чтобы я знала своё место. Это низко, но это так. Но с воскресенья начались сложности…

Она опять занялась пирожными. Я вынужден был заказать ей ещё кофе. Пока я лавировал между посетителями «Заднего двора», зазвонил телефон. Лишённый возможности с подобающей торжественностью преподнести Марине её капуччино, я просто извинился, поставил чашечку перед ней и выбежал в холл.

— Да, Лена! Привет, рад тебя слышать.

— Привет! Судя по чуть более бодрому, чем обычно, голосу, ты в кафе с девушкой. Это Марина, Славка или Инесса?

— Какая Инесса? — озадаченно спросил я. Такие совпадения меня всегда немного настораживали.

— Теоретическая,— успокоила меня Лена.— Вдруг… Это неважно. Ты мне сможешь одну картинку нарисовать для журнальчика?

Я поперхнулся.

— Ты корыстна. Но ради тебя я готов даже пожертвовать несколькими часами отпуска.

— Ага. Значит, завтра в два часа приходи. Марине привет.

— Хорошо,— сказал я, а когда зазвучали гудки, подумал, что стоило бы узнать, куда мне прийти. Впрочем, до завтра узнаю.

Я вернулся.

— Все вы такие,— сказала Марина.— Ты проводишь время с дамой и тратишь бесценные мгновения на разговоры с другой! «Рад тебя слышать, ради тебя на всё готов…»

— Это была Лена,— объяснил я,— а ты и меня подслушивала.

— Раз Лена, тогда я снимаю свои претензии,— невозмутимо ответила Марина.— Все до единой. Лене я могу простить всё. Надеюсь, Иванова?

— Да, привет тебе передавала.

— Я знаю.

— Откуда?

— Да вон она сидит с сестрой, через столик.

Я медленно повернулся, долгим, проницательным и немного уничтожающим взором осмотрел смеющихся девушек, покачал головой и устало опустился на своё место.

— Продолжай.

— На чём я?.. Да, воскресенье. В воскресенье он к слову о моих летних похождениях на пляже рассказал о некоей черноволосой Тае, с которой он проведёт незабываемое лето в этом году. До лета осталось совсем немного, как ты понимаешь. И в шесть часов вечера ему звонит практикантка с ЭксТВ…

— Откуда? А, прости… Не перебиваю.

— Звонит, договариваются они о встрече на вторник, я уже заранее сгораю от ревности.

— Почему?

— А вдруг она симпатичная?

— Резон.

— И потом, перед самым концом разговора, он спрашивает, как её зовут. Она говорит: Таисия, извините, что не представилась…

Театральная пауза. Впрочем, я легко могу представить, что происходило после звонка. Куда там разрушительным японским цунами…

— Теперь я жду эфира во вторник вечером,— трагически прошептала Марина.— Я не переживу, если это эффектная брюнетка с короткой стрижкой.

— Слушай,— сказал я.— А тебе не кажется, что всё это спектакль? Они же могли договориться о звонке заранее.

— Неисповедимы пути аллаха и его приятелей,— очень серьёзно ответила девушка.— Я не удивлюсь, если так и окажется. Впрочем, на этот случай у меня уже припасены два поклонника.

 

 

3.

 

Весна прекрасна, подумал я. Вслед за этим я подумал, что я подумал очень банальную вещь. Весной встречаются все четыре времени года: то жалко сопротивляется, то вспенивается неожиданным снегопадом зима, жестокими дождями растапливаемая по ночам в кислейшую осень, то царят откровенно летние дни, когда не хочется работать, а девушек тянет надеть всё самое лёгкое и открытое, отчего пополняются клиентурой больницы,— то, напротив, всё это игриво смешивается весной в острый солнечный салат, сочно капающий тающими крышами и сияющий лужами. Записать надо, подумал я, остановился посреди тротуара и записал.

Был тёплый вечер в самой сердцевине апреля, замечательно непредсказуемое время весной; вечер был уже достаточно тёмный, я возвращался с работы, на которой по причине отпуска засиделся допоздна. Причина и в самом деле веская: когда к пяти вечера я всё-таки зашёл в офис, Влад уже убежал домой, а Славка, беспрерывно чихающая (заболела всё-таки), сидела над вёрсткой какого-то буклета. Я прогнал её домой, сгоряча пообещав, что доделаю буклет, а сам отправился за подробностями к начальнице Ане.

— Привет ещё раз.

— Привет,— сказала Аня.— Я не могу понять, куда у меня всё время Влад девается.

— Весна на дворе,— объяснил я.

— Вот кот, прости господи.

— Ага. Ты мне скажи. Вот когда я с тобой разговаривал сегодня, ты мне сказала, что Славка заболела, а Влад уже убежал. Ты из будущего со мной говорила или как?

— Не могла я с тобой сегодня разговаривать. Мне Славка сказала, что ты её убеждал тоже в этом. У меня сотовый куда-то делся, я подозреваю, что в автобусе утянули.

— Печально… А я звонил, голос как твой был…

— Ещё лучше. Значит, кто-то умело пользуется. Или шутка каких-то моих родных и близких. Правда, я уже заблокировала.

Я вынул свой мобильник, набрал Анин номер, послушал сам и дал ей. Посмотрел, как вытягивается её лицо. В самом деле, необычно разговаривать с самим собой, да ещё и спорить.

Затем мы долго объясняли по моему телефону девушке из колл-центра, как именно нужно установить прослушивание на этот номер телефона. Она со всем соглашалась, но у меня было стойкое впечатление, что свободной рукой операторша уже набирала номер ближайшей психиатрической.

Завершилось всё тем, что и Аня отправилась домой, а я провёл на работе ещё час, доделывая буклет. Потом предпринимал хитроумные операции — не выходя из офиса и не зная телефона вахты, вызывал вахтёра, чтобы он запер офис, ключ от которого я, конечно, забыл дома. И, наконец, вышел в объятия весны.

Вдали грохотал и сыпал искрами после холодного дождя трамвай. Люди радостно и грустно спешили домой, не замечая, что они спешат. Таксисты медленно, внимательно следя сразу за стражами порядка и за окружающим миром, фланировали около вокзала. Хлопотали продавцы в оживившихся после рабочего дня магазинах. По асфальту поблёскивали ручьи. Благодать охватила мир.

Поддавшись неге вечера, я собрался пройтись до дома пешком — каких-то полчаса, три километра с копейками, но нега была цинично разрушена бурным появлением Севы. Он уже успел побывать у запертой двери моего дома,— позвонить ему не всегда приходило в голову,— узнал, что я на работе, и, очевидно, за упомянутые три километра разглядел меня в толпе, радостно понёсся мне навстречу и метров за пятнадцать уже начал рассказывать мне свежие новости.

В частности, я узнал, что из «Светлых новостей» его уволили за тайную антирелигиозную пропаганду в виде анонса новых фильмов, а в газете «Приусадебной» ему предложили написать заявление по собственному желанию, когда он выискал и пропустил в номер сплетни о поведении Бритни Спирз на даче Пэрис Хилтон. Был счастлив услышать, что он медленно, но верно занимает пост продюсера частного телеканала ЭксТВ. Ну, и так, по мелочи. В общем, мой друг рос.

— Предлагают ещё работы, но я уже вынужден отказываться, а то кому-то придётся присутствовать на скорбной церемонии имени моей светлой памяти,— подытожил он, и я согласился с ним, думая, как бы ненавязчиво выспросить про его будущих девушек. Точнее, про источники информации о них, бедняжках. Но он старательно уводил разговор в сторону своей тотальной занятости, и, когда мы распрощались у моего дома, я так ничего и не выведал.

 

 

4.

 

Я человек беспокойный. Возможно, из-за этого некоторые люди принимают меня то за папарацци, то за итальянца, то за коммивояжёра. Спокойным я бываю только в тех делах, которые делаю ежедневно. За исключением поездок в маршрутке…

Каждый раз, если внимательно рассматривать пассажиров, находится как минимум один персонаж. Это важно: все — пассажиры, а один — персонаж. Его можно запросто брать двумя пальцами и погружать в какой-нибудь замысловатый сюжет. Сюжет от этого приобретает специфический оттенок, а кроме того, никто не сможет упрекнуть вас, начинающего писателя, что вы оторваны от жизни. Вот, скажете вы, вот этот колоритный персонаж имеет реального прототипа.

По дороге в «Амстердам» я наблюдал в маршрутке удивительную вещь. В салон зашла молоденькая, лет двадцати, миловидная девушка и села на сиденье напротив. Я быстро дочитал рассказ и положил книжку в карман. И тут с удивлением обнаружил, что девушка не такая уж и молоденькая, как мне показалось сначала. Двадцать пять или двадцать шесть, точно.

Ладно, бывает, подумал я, прочитал последние семь присланных мне эсэмэсок и продолжил шпионаж. Тридцать лет, подумал я, не меньше. А то и тридцать один. Пережила две свадьбы и один развод. Из музыки предпочитает отечественную певицу Эквалайз, а из блюд — креветки (и жареную картошку, когда никто не видит). Работает периодически. Балуется пивом с подружками в пиццерии. Проверялась временем на прочность раз тридцать, но на скрытое очарование это не повлияло.

Когда первый шок от старения на глазах прошёл, выяснилось, что она скорее все-таки симпатичная, чем тридцатилетняя.

Кстати, фразы вроде «дерево растёт на глазах» всегда порождали в моём мозгу сюрреалистические картины, в которых в бровях и ресницах путаются ветви дерева, усыпанного глазными яблоками и грушами, а корни дерева уходят глубоко в глазницы.

Вслед за этим наблюдением в маршрутку вошла ещё одна девушка, по виду — девушка моей мечты, правда, вместе со своей мамой. Примерно того возраста, о котором я всегда мечтал. Распространяющая аромат духов с запахом свежести. С незначительным макияжем и маникюром, подчёркивающими её природные достоинства. То, что девушка с мамой, а не с кем-то ещё, всегда чувствуется как-то интуитивно. Она села на свободное сиденье, оставив маме место через проход, и сразу же начала звонить по мобильному телефону в службу поддержки и рассказывать о том, что её второй телефон заблокировали, хотя там деньги есть. На кого зарегистрирован телефон? На бывшего мужа. (Так.) На Сарматова Игоря Владимировича. (Я вздрогнул так, что маршрутка чуть не перевернулась. Такого полного совпадения я не встречал.) Нет, сейчас он не у него. Он у дочери. (Так-так.) Хорошо, я ей позвоню.

Тут же по левое ухо зазвонил телефон у пожилой женщины, которая говорил тихо, так что я расслышал только одну фразу: «Ногу-то удалось спасти? Ну, слава богу…»

Я вышел на одну остановку раньше — с одной стороны, чтобы подольше полюбоваться несовершенством мира, с другой — потому что всегда путал остановки Пролетарская и Полупролетарская.

Стояла жара.

Я подумал, что словосочетание как никогда уместно: жара была настолько плотной, что действительно стояла, чуть покачиваясь, грозя придавить всех, кто осмеливался вторгнуться в её владения.

Под большим рекламным щитом сидел мужчина и ел крабовые палочки. Он доставал их по одной из чёрной холщёвой сумки, аккуратно очищал от целлофана, оборачивал целлофаном с одного конца и вдумчиво ел, после чего складывал целлофан обратно в сумку. Поссорился ли он надолго с женой, или в чужом городе во внезапной командировке, мало приспособленный к быту, купил перекусить то, что первое попалось на глаза, а может, он скучает по морям, в странствиях по которым проходила его юность… Будь я женщиной, наверняка мне бы захотелось накормить его полной тарелкой ледяной окрошки, чтобы видеть, как оживает блеск в его глазах.

Я поднял глаза чуть выше: на щите была реклама нового тарифа оператора мобильной связи. «Пополни счет и говори бесплатно». Я перечитал ещё раз. Слова, начертанные крупными буквами, явственно говорили о том, что придумывали их в такую же жару, когда плавится не только сыр. Создатель рекламного плаката был явным буддистом: только им доступно сосуществование противоположного, и только они могут понять, как можно, платя, пользоваться чем-то бесплатно.

Я поднял глаза ещё выше. Над рекламным щитом сидела измождённая жарой птица и устало смотрела левым глазом на суету города. Над ней, в совершенной вышине, игривыми мазками белой краски на небо были нанесены облачка, свежие и невинные. Я купил мороженое и двинулся в сторону набережной. Запах реки, свежий и летний, я хорошо чувствовал издалека. Последние дни отпуска я намеревался потратить бесполезно для общества и максимально приятно для себя. Согласно своим верованиям кто-то ходит в церковь, кто-то в мечеть, кто-то в банк. Я ходил на набережную, которая заменяла мне и молельню, и место медитации, и ещё бог весть что.

Стоит ли удивляться, что на набережной я встретил девушку, которая в маршрутке звонила в службу поддержки? Думаю, нет. То, что я с ней познакомился, тоже закономерно. Ещё более закономерно, что она заторопилась прощаться в тот момент, когда узнала, как меня зовут.

 

 

5.

Всё началось неожиданно и продолжилось фантастически.

Между Леной и мной произошёл примерно такой диалог:

— Приходи ко мне вечером, кое-что покажу,— сказала она.

— Я правильно понял?

— Нет.

— Тогда что?

— Всё тебе скажи.

— Но так ведь это ты же мне показывать будешь?

— Тебе.

— А почему не расскажешь?

— А зачем?

Я подумал. Некоторые вопросы даже меня, демагога и болтуна, ставили в тупик.

— Я не знаю…

— Ну вот видишь.

Я был сражён логикой наповал, как это, впрочем, часто бывало при разговорах с уникальной девушкой.

…Время почем-то казалось дискретным. Я не видел, как я плавно прохожу сквозь пол. Получалось видеть только урывками. Забавное ощущение, когда видишь себя замурованным по пояс в пол. Возникает лёгкая паника, которая заканчивается только тогда, когда видишь себя целиком, уносящимся к следующему потолку. И невидимая ладонь невидимой Лены в руке.

И ещё мелькнула совершенно ни к чему не обязывающая мысль о том, что нумерация комнат идёт не слева направо, а снизу вверх.

В первой комнате никого не оказалось, а во второй я немного оторопел: на кровати, на шелковой постели, сидела обнаженная девушка и натирала ноги ароматным кремом. Я задержался было, но Лена потянула меня выше и куда-то вбок. Там, на кухне, мужчина в полотенце готовил себе яичницу. Зрелище было более захватывающее, чем обнажённая девушка или, к примеру, столкновение галактик.

Полотенце и мокрые волосы придавали бы картине некоторый налёт античности и даже эпикурейства, если бы не песня девушек из группы «Мастерская» по радио и окурок на краю пепельницы на подоконнике.

Яйца аккуратно лежали на листочке бумаги посреди стола. Так бы они мирно лежали и дальше, дожидаясь своей незавидной участи, если бы комплекция кулинара не была столь грандиозной. Поговорка про слона в посудной лавке показалась мне слишком пресной для этого случая. Вот задрожал холодильник. Вот качнулась вазочка на полке. Вот сковородка едва не полетела на пол, но удержалась на волне, подхваченная могучею рукой. Но не стоит специально говорить, что стол постоянно и мужественно отражал удары бедёр и прочих частей тела мужчины.

Наконец яйца не выдержали и одно за другим покатились к краю стола.

«Не выдержали»,— шепнула мне Лена.

Бушевал огонь. Лилась вода. Гремели медные трубы по радио. Сковорода была раскалена до предела. Окурок тлел, готовый снова наполнить ароматами американских плантаций лёгкие хозяина, который тем временем одновременно заваривал чай (я расскажу эту историю в следующий раз), игрался зажигалкой и повязывал на лоб полотенце, чтобы волосы не лезли в глаз. Яйца медленно, но верно подбирались к краю. Собиралось произойти непоправимое, и ужин неминуемо должен был бы достаться как максимум рыжему коту, со страхом взиравшему на апокалипсис из-под табуретки. (Наряду с загадкой про детей и лопатки для меня навсегда останется загадкой то, почему коты так любят низкие крыши, хотя бы и в исполнении табуреток.)

Я задержал дыхание, чтобы не броситься продуктам на помощь, но мужчина, продолжая делать все начатые дела, почти не оборачиваясь, подхватил все пять штук в широкую ладонь и начал метать их в сковороду. По пути они раскалывались о чугунный край, а он подхватывал скорлупки и швырял их в проволочное ведро. Широко зачерпнул горсть специй, щедро одарил ими беснующиеся яйца и перемешал. На весу — прямо на ладони — нашинковав помидоры до состояния чипсов, бережно сгрузил их в огнедышащую яичницу; та же участь постигла и колбаску. Выудив деревянную лопаточку, как мне показалось, прямо из воздуха, любовно выложил гуашевые красные и розовые пятна по жёлто-белому холсту в неведомом иероглифическом порядке концентрическими кругами и только тогда остался, кажется, доволен, поскольку, наконец, прикурил свежую сигарету и остановился на месте.

Лена сильно дёрнула меня за руку, и я подлетел вверх.

Этажом выше жили художница и её кот. Оба были из той породы философов, что способны своей скалоподобной нечувствительностью к суетам внешнего мира вывести из себя и довести до греха человека, не слишком уравновешенного.

Комната была залита ослепительно белым солнцем. Белейший холст был водворён на этюднике, а у белых стен скупо стояли наброски углём на белоснежных листах. Светло-серые рубашка и штаны, подвёрнутые до колен, составляли одежду белокурой босоногой художницы, в одной руке держащей тлеющую сигарету, а в другой длинную кисть с микроскопической каплей краски на кончиках волос. Кот (подозрительно похожий на моего кота, но в юности) внимательно и терпеливо наблюдал за тем, как девушка сосредоточенно глядела на почти пустой холст и хирургически точными движениями наносила атомного веса точки в самый центр. Чувствовалось, что за этими занятиями они уже не первый час. Кот в лучших традициях классической мебели застыл у её ног, невероятно задрав голову: если бы я в такой позе пробыл хотя бы полчаса, я бы умер. Общее состояние пропитанности светом, белизной и терпеливостью передалось и нам, и какое-то время мы постигали, что под точечными уколами кисти на холсте появляется совершенная копия тлеющей сигареты.

В бурное движение всё приходило, только когда сигарета дотлевала до такой степени, что могла обжечь пальцы. Терпение художницы было доведено до абсолюта и в этом: когда уже я физически начинал чувствовать, что оранжевый краешек пылает около пальцев, и непроизвольно двигал своими пальцами, девушка аккуратно тушила сигарету в специальном отделении в этюднике, зажигала новую и снова становилась непроницаемой. Кот же, чтобы поддержать гармонию движения, смену модели сопровождал изящным взмахом хвоста, после чего снова застывал на неопределённое время.

За всё время сигарета ни разу не была поднесена к губам, сжатым и сосредоточенным, от чего на щеках появлялись ямочки такой же величины, что мазки её кисти,— честь поддерживать тление была отдана ветру, прогуливающемуся по комнате с открытым балконом. Лена потянула меня выше.

На следующем этаже была вяло прибранная комната явного холостяка. Я чуть не поперхнулся, когда понял, что это моя комната. В ней, что логично, никого не было, и мы, к моему счастью, сразу же проскочили ещё выше…

…И оказались на крыше.

Вечерело.

— Сколько мы времени у художницы провели? — с улыбкой спросила Лена.

Я автоматически взглянул на часы. Шесть.

— Я только помню, что там солнце светило ярко, как в полдень,— отозвался я, подняв голову, и застыл на месте. Моей спутницы нигде не было. Я повертел в замешательстве головой, подбежал к краю, конечно, ничего и никого не увидел с девятого этажа, и устало опустился на крышу.

 

 

6.

С утра во время завтрака по радио мне часто доверительно рассказывали про опасность запоров и средства их избежать. «Доктой, у меня запой…» Иногда, впрочем, меня баловали разнообразием и дружелюбно повествовали о других патологиях и сбоях в организме. Не могу сказать, чтобы это поощряло мой аппетит, просто было лень вставать и выключать радио.

Я неторопливо пил чай, ел овсяные печенья, читал глянцевый журнал про свежие операционные системы. Телефон время от времени доставлял мне сообщения от знакомых. Кто-то желал доброго утра, кто-то спрашивал, как дела, но почему-то никто не делал это просто так: в конце каждого послания была какая-то просьба. Настроение медленно сходило на нет. Меня всегда расстраивала такая тенденция, что многие друзья вспоминали обо мне только в день рождения, под новый год или в связи с каким-то делом.

Настроение было омрачено и вчерашним днём. Я прекрасно помнил только то, что он прошёл как в бреду.

Едва найдя выход с крыши, я спустился на улицу, зашёл домой и сразу же стал звонить Лене. Ни один телефон не отвечал, сегодня то же самое. Я серьёзно волновался, несколько раз ходил к её двери, звонил, стучал, но, конечно, мне никто не открыл.

С расстройства я начал рисовать обещанные иллюстрации для неё, осознавая очевидную бессмысленность действий. К удивлению, получилось настолько удачно, что я бережно убрал рисунки в стол до лучшего случая.

Сразу после чего позвонила пропавшая Лена и спросила чуть смущённым, как мне показалось, голосом:

— Прости, солнце, я забыла спросить… Ты нарисовал, что я просила?

Я чуть поперхнулся овсяным печеньем, привёл в относительный порядок свой голос и ответил внятным мычанием в том смысле, что да, можно забирать:

— Ты заглянешь в гости или будешь деликатна настолько, что мне самому придётся нести тебе рисунки?

— Слушай, давай в Большом парке встретимся, сегодня так хорошо на улице.

— Без проблем. С удовольствием, я имел в виду.

— Сегодня в четыре нормально? Я позвоню тебе…

— Да, Лена, конечно.— Я помолчал.— Слушай! Ты мне скажешь…

— Погоди, погоди! У меня второй телефон звонит, я тебе сейчас перезвоню, ладненько?

Гудки. Я допил чай и в нерешительности пошёл в свою комнату.

…Я всегда оттягивал этот момент. Но приходило время, и оттягивать дальше становилось невозможным.

Я оглядел свой рабочий стол. Где-то внутри черновиков таился компьютер. Четыре кружки и пустое блюдце. Почему-то калькулятор и прошлогодний перекидной календарь.

Я снял пачку бумаг и бережно положил на пол. Под ней обнаружились пропавшие часы и паспорт. Я положил документ в надёжное место — на другой конец стола. Там он должен был оказаться в безопасности на некоторое время.

Тихий шорох заставил меня насторожиться. Я так и думал. Хрупкое творческое равновесие было нарушено. Черновики, успешно покоившиеся одним своим краем на снятой стопке бумаг, ожили и один за другим поползли вниз. Сначала они осторожничали, но потом, почувствовав полную безнаказанность, пришли в буйный восторг и стремительно повалили на пол один за другим, создавая ужасный шум и безудержно увлекая друг друга вниз.

Кот, доселе осторожно взиравший на мои манипуляции, вскочил на четыре лапы и напряжённо изготовился испариться куда-нибудь вверх по первому же опасному движению бумаги чуть ближе к его персоне.

Стихийное бедствие продолжалось чуть более полутора секунд, но, как обычно, последствия получились ужасающими. Я с некоторым смятением глядел на всё это и прикидывал, успею ли справиться до четырёх. Я же себя знаю: если я откопаю что-то, о чём успел забыть,— прощай, время.

Я решительно сгрёб остатки бумаг со стола, организовал всё это на полу в виде нестабильной конструкции, отважно смёл пыль, лаконично расставил всё по местам и опустился на колени перед стопой черновиков. Сколько их у меня накопилось, помилуй кто там только может миловать… Я вытащил из кучи первый попавшийся листок бумаги.

 

«Я механически отставил солонку подальше. Чаще всего в летних кафе я пью кофе или ем мороженое, но солонка присутствует на каждом столе. Непонятно. Солонка ещё и мешала журналу. Я изучил обложку, содержание и снова открыл журнал на двадцать третьей странице. Там был напечатана мой рассказ — мало того, что напечатан, но ещё и с очень доброжелательной рецензией штатного критика этого журнала. Критика в полном понимании этого слова, потому что все начинающие авторы его ненавидели.

Я проглядел ещё раз своё творение, ещё раз внимательно прочитал рецензию, допил кофе и задумался. Журнал, конечно, известный. Прочитает кто-нибудь там, в литературных верхах, рецензию, проглядит мой рассказ, заметит из уважения к критику: «Очень даже недурственно», скажет два слова кому-то ещё более литературно значимому, а к тому времени у меня ещё публикации появятся, будут меня приглашать на встречи, давать какие-то мифические премии… А вот читать меня не будут. Будут только «слышать про». Причём настолько не будут читать, что даже в библиотеках мои сборники рассказов и тома первые будут вечно новыми и не залитыми чаем. Как-то это обстоятельство меня сильно расстроило. Эйфория от рецензии выветрилась, я собрал вещи и пошёл домой.

Рассказ был совершенно тривиальный, про вечернюю гостью одного человека, которая знает о нём столько вещей, сколько не знает он сам. По сюжету он мирно сидит в кафе, не зная, чем себя занять, потому что его жена только вечером вернётся от родителей, потом всё-таки приходит домой и раньше положенного слышит привычный звонок в дверь. Открывает, а там стоит незнакомая девушка, довольно симпатичная, просит о небольшой помощи. Герой в двойственном положении: с одной стороны, он помогает ей, они сидят у него на кухне и ему очень интересно, с другой — уже скоро жена придёт. Беседа продолжается, и герой всё больше пугается, сколько собеседница про него знает.

Когда я сформулировал это так кратко, я ещё раз убедился в тривиальности и никчёмности рассказа, со вздохом сгрёб журнал в папку и пошёл домой».

 

Угу, помню. Произведение основано на реальных событиях, чуть подкрашенных романтизмом и желанием писать красиво, а не как старик Хемингуэй. Я подумал, а помню ли я хоть одного молодого автора, рассказы которых читал в бессчётном количестве в журналах разного толка? Да, с такими мыслями лучше вообще не писать. Рассказ в рассказе получился тогда выходящим за рамки рассказа. Я попытался и не смог вспомнить ни одной смачной фразы из текста. После чего без сожаления отложил рассказ в сторону, на вынос. Сразу под ним оказался загадочный текст:

 

«Она проснулась от того, что не в меру усердная волна добрела почти до её ног и обрызгала платье, лежавшее рядом. Резко села, оглядела пустынное побережье, потёрла щёки и глаза. Ветер уже остыл, поэтому она поёжилась, надела купальник, платье и, бросив в пакет вьетнамки и телефон, пошла вверх, к домам. Когда она ступила на узкую, покрытую мягкой хвоей, дорогу между покосившимися строениями, свора птиц с громкими криками заметалась перед ней и быстро растаяла в вышине.

Она терпеливо переждала суету, достала из пакета сигареты, прикурила одну и позволила затянуться ветру. В этих местах ветер был жадный, за одну затяжку он лишил девушку ещё одной сигареты. Она никогда не курила сама, даже прикуривая для ветра, она чувствовала появление тёмных пятнышек на своих лёгких. Однажды ей довелось побывать в море тоски: она брела по пояс в чёрной воде, под дождём, и вокруг никого не было, только пластиковые стаканы и порванные пакеты. Вечерело.

В наушниках послышался голос. Он был всегда тихим, и девушка жила в привычном напряжении. Уши всё время болели, но она уже перестала обращать на это внимание. Наушники она не снимала никогда. Ей казалось, что отрывать придётся с перепонками, пожелай она их снять. Голос прошептал: «пора на танцы». Она покачала головой. Танцы ей никогда не удавались, хоть и были обязательными. Обычно она не выдерживала жара, обматывала вокруг бёдер дым и выходила из круга огня. Она не проронила ни слова, просто покачала головой, но наушники — каждый по очереди — сказали тихо, на незнакомом языке, но так, чтобы она поняла: нужно. Иди танцевать. Она лишь поджала губы: спорить было бесполезно.

Она положила пакет на дорогу и вошла в первый попавшийся дом. Опыт показывал, что всё равно, куда заходить. В большой комнате уже разгорался огонь. Как обычно, она забыла раздеться, и без того ветхое платье тут же оказалось слизано огнём, а купальник сморщился, потёк горячими голубыми струйками по ногам и животу и почти сразу же испарился. Она терпеливо смотрела, как её окружают языки пламени. Заиграла молчаливая музыка. Она никогда не могла разобрать мелодии, но ритм всегда подхватывал её тело и заставлял двигаться в ритм языкам огня, облизывающим её руки и спину. Пожалуй, первые моменты ей даже нравились, потому что тело растворялось в чём-то горячем, двигалось само и почти не чувствовало боли. Жарко было только волосам, с которыми невозможно было расстаться: утром они снова появлялись на её голове. Но в этот раз она удивилась: музыка зазвучала. Она прорвалась сквозь мягкое бормотание наушников, полоснула по нервам ударом жёсткой руки по струнам баса, ритм обрёл тело и схватил её сразу пятьюдесятью руками. Она вдруг почувствовала, насколько не одета, насколько сжигает её мелодия, гулкие ударные и острая скрипка, стрелы флейты, массаж баса, почувствовала это спиной, ногами, мелодия окатила её новым жаром и выбросила из круга огня.

Волосы горели. Впервые она застыдилась, прикрылась руками и быстро дошла до холодного пакета, где было новое платье. Ткань остудила её. Она обула вьетнамки и медленно пошла выше. Было немного обидно: в этот раз ей самой хотелось танцевать. Она улыбнулась: наконец-то хочется ждать следующего вечера. До этого было всё равно.

Настолько похолодало, что она с удовольствием бы вернулась в горящий дом. Но она знала, что от него не осталось и головёшек. И музыки жаль.

Совсем стемнело. Она достала из пакета лампу, зажгла её и поставила рядом. Лампа была тусклая, освещала только пальцы ног, но почему-то хорошо согревала. Тепло от ног расходилось по всему телу. Окоченевшие пальцы рук наконец смогли нормально двигаться, она перекусила куском хлеба и стала разворачивать палатку. Внутри её ждал недостроенный дом из осколков».

 

Без заголовка, без примерного плана, «без ничего». Ужасно. Текст многообещающий, из него можно вылепить что угодно, если заняться. Я был уверен, что не займусь, но выкинуть его оказалось жалко. Даже очень жалко. Я опомнился только тогда, когда дочитал последнюю страницу. Окончания там явно не было. Я помню, что писал, потом мне позвонили, мысль ушла, а дописывать не стал, распечатал как было. Я распечатывал все свои черновики, чтобы анализировать и править, с дотошностью, достойной лучшего применения, потому что обычно это ничем не заканчивалось.

…Когда я закончил, время было около трёх. Я с лёгкой ностальгией оглядел пустынный стол, привёл себя в порядок, отыскал рисунки для Лены, которые я успел запрятать очень глубоко, и пошёл на деловое свидание.

 

 

7.

Следующий день прошёл невероятно насыщенно.

Во-первых, я наконец постригся.

Я обычно стригусь, когда перестаю видеть мир, когда идущие сзади не видят моей шеи и части спины, когда, несмотря на усы и бороду (условные, конечно) меня опять начинают принимать за девушку, когда становится жарко даже мне, нечувствительному к температуре в диапазоне семидесяти градусов.

Психологически я готовился к этому давно. С утра я начал плановый обход парикмахерских салонов. В первом мужской мастер красила девушку. Во втором мне отказали без указания причины. Третий оказался закрыт. Четвёртым оказался салон красоты. По странной случайности один из мастеров — точнее, одна — оказалась свободной, она отдыхала, млея от жары в кресле.

При виде меня она деятельно принялась за работу, грозившуюся затянуться за полночь. На удивление, всё закончилось быстро, и я даже не успел заснуть в кресле.

Я встал, рассыпался в благодарностях и осыпал девушку-парикмахера денежными эквивалентами благодарности. Девушка-парикмахер, выбираясь из моих волос, потеряла шлёпанцы, и мы долго искали их, но так и не нашли...

Во-вторых, выбравшись из парикмахерской и будучи ослеплённым непривычно белым светом улицы, я был увиден моим другом Севой и, как следствие, изничтожен потоком новостей.

— Примерно 100 процентов населения этой убогой планетки про меня даже не слышало,— начал он, как обычно, издалека.

После чего мне сообщили, что на ЭксТВ он уже продюсер, открыл сразу семь новых проектов, запустил два интернет-портала и, кажется, влюбился, в честь чего пишет книгу стихов. Сева никогда не работал малыми формами. Ещё Сева изобрёл способ добавлять лишний час в сутки, потому что на сон остаётся примерно двадцать шесть минут.

— Наверное,— сказал Сева,— какого-нибудь микроба скоро назовут в мою честь. Что-то я себя нехорошо чувствую…

— Ваши шутки пахнут ладаном,— заметил я.

— О! — ответил мой друг.— Меня же в Уйск ещё собрались командировать от редакции нашей газетки. Ты знаешь про такой город?

— Теперь да. Ты из газеты что, не ушёл ещё?

— Зачем? Там хорошие ребята. А Уйск — городок маленький и невзрачный, но в нём есть свой завод. Он так и называется — Уйский Машиностроительный, или УМ,— повествовал Сева.— Несмотря на его бурную работу, из ворот завода вышло только несколько автобусов, которые курсируют по городку и тоже так и называются: УМ. Поэтому среди жителей вполне привычно говорить «Сойти с УМа» или «прийти на УМ». Автобусы, впрочем, настолько же неказистые, насколько и завод, а значит, не заслуживают особого внимания. Почему я туда еду? Пока я сам не знаю, но чувствую, что это послужит сюжетом разгромного материала.

Вскоре Сева испарился так же внезапно, как обычно.

В-третьих. В-третьих — я решился на поход к врачу. Самому жестокому и циничному врачу в мире.

Мерное и убаюкивающее жужжание бормашины, на мой взгляд,— это один из самых привлекательных звуков, когда тебе не нужно сидеть в кресле и, напряжённо раскрыв рот, думать о чём-то постороннем, чтобы не чувствовать кибернетических организмов во рту. К счастью, очередь закончилась прямо передо мной, что значило, что я не очень скоро снова попытаю счастья.

Не доходя до дома, я вспомнил, что у меня дома нечего есть с чаем, зашёл в магазин и купил батон и сливочное масло.

Вечер спускался на землю, и я подумал, что необычные вещи закончились вместе с отпуском.

 

 

Январь 2007 — 10 мая 2009