Шум ветвей на взморье

«Стирка без проблем с Билайн Джи-эс-эм», — подумал я. Потом я подумал, что же это такое подумал. Оказалось — просто две рекламы вместе, обе висят рядом около сцены.

Я стоял и вслушивался в слова новой гениальной песни группы «Ветви». Вы когда-нибудь замечали, что многие считают слова «день рождения» одним словом и говорят так: «моё деньрождение»? Так вот, я вслушивался и наслаждался старанием, с которым солист выговаривал непривычное для себя сочетание «твой день рождениЕ»… Его можно было понять: дорвался до сцены, волнуется, а тут ещё таааакие девчонки смотрят в рот…

«Ветви» выступали в нашем достославном и древнем городе по поводу его, города, трёхсотлетия, которое праздновалось уже полтора месяца кряду. Празднование истощало его, города, силы, и «Ветви» пели только потому, что на модную группу «Солитеры» и на Машу Раскольникову денег уже не хватило.

Трое солистов (из ларца, одинаковых с лица) выводили в вечернем воздухе новый хит, горела иллюминация, визжали первокурсницы-слушательницы, хмуро ходили дружинники, а я откровенно скучал, потому что беспрерывная череда выходных впереди и отсутствие ласкового женского слова последние три недели наводили на меня тоску и отчаяние. Даже солисты не помогали, скорее, пробуждали к жизни неизрасходованные ещё запасы желчи. Я не выдержал и отправился домой.

Что же это за напасть такая, думал я, слушая в последней маршрутке песню «Твой день рождения», попытался отключиться от мира сего, едва не проехал свою остановку, зашел домой, с сомнением съел две сосиски и включил телевизор. Не знаю, может, это от моего громкого стона, а может, от звуков песни группы «Ветви» по телевизору соседи начали стучать по батареям.

 

 

1.

 

— Привет, — сказала Марина, взяв трубку.

— Благословен голос твой, особенно в часы моей печали, — ответил я.

— У тебя опять печаль? — привычно спросила она. — А что на этот раз? Как поживают твои дела?

— Взмах шёлковым веером не даёт мне достаточно прохлады.

— Постараюсь понять, — вслух задумалась Марина.

— Не изборождай чело твоё морщинами тяжких раздумий, ибо печаль моя не от мира сего, а если и от мира, то более от группы «Ветви».

— Угу, — скептически отозвалась девушка, — как это по-вашему… песнопения презренной тройки сводят на нет смысл твоего существования.

— Не совсем в стиле, но по духу правильно, — решил вдруг я ожить. — Девушка, что вы делаете сегодня вечером?

— Если ты имеешь в виду сегодняшние сутки, то они через пять минут кончатся, и я намереваюсь немного поспать, если, конечно, юноша печальный смилостивится. А если завтрашние, то они ещё не наступили, чтобы что-то на них планировать. Возможно, меня будут домогаться поклонники, и мне придётся кому-то из них не отказать… в разумных пределах. А может, я просто буду работать. А может, запрусь в квартире, отключу телефон, наполню спальню благовониями и буду возлежать в ней в высшей степени неглиже и слушать Баха. Или группу «Ветви».

— Не трави меня, — попросил я. — Ни «Ветвями», ни описанием тела твоего, ибо нельзя так.

— Я с тобой вообще скоро разучусь нормально разговаривать, — засмеялась Марина, — может, по кроваткам?

— Давай, — вздохнул я горестно и пожелал ей на ночь всех благ, которые только могут присниться.

Только спать всё равно не хотелось. Я включил телевизор. Шла колоритная кулинарная передача «Большая кухня», которую я иногда смотрел из-за любопытных персонажей. В этот раз персонажи был под стать передаче: брызжущие жизнелюбием и плотоядным гурманством грузины, которых представили как «Нодар» и «просто Резо». Просто Резо обладал непомерным носом и профессиональным животом, он деликатно снял кепку в присутствии сопровождавшей его изысканной дамы в необычном костюме, которая показалась мне знакомой. Резо пообещал приготовить неслыханное по своей откровенности блюдо: «седалище козы в собственном седле». Нодар, русской речью не владея, освящал процесс присутствием. Он был подобен газу: заполнял всё предоставленное ему пространство, а потому сидел.

Я устроился поудобнее и приготовился смотреть. Почему-то мне сразу захотелось есть; поскольку дома грузинского ничего не оказалось, пришлось ограничиться тривиальными сосисками.

Резо, заранее сглатывая, вызвался собственноустно комментировать процесс приготовления блюда, но поскольку его русский язык оставлял желать ещё более лучшего, то в качестве переводчика выступила сопровождавшая его дама, в которой я узнал наконец-то свою хорошую знакомую Лену Иванову — при первых звуках ее голоса. Право же, не стоило так радикально относиться к цвету волос и причёске.

— Возьми, — с воодушевлением говорил Резо, — большой гаструль и маленький мук.

— Возьмите большой чан и немного муки, — повторяла Лена.

Далее следовало уникальное по кровожадности описание заклания и разделки козы, в котором из знакомых слов фигурировало только «седалище», и то в упрощённом варианте.

— Завтра, — захлёбывался Резо, — сядь в большой гаструль.

— Затем, — невозмутимо продолжала переводчица, — опустите приготовленный полуфабрикат в чан.

То, что при этом происходило на экране, лучше не описывать. Слов всё равно не хватит. У Резо в запасе была негласная помощь Нодара и два языка, а у меня только один, и то сонный.

Жаль, что я уснул и так и не понял, что означало выражение «в собственном седле».

 

 

2.

 

Сканворды и кроссворды — это тренажёр по развитию условных рефлексов. Иначе не назовёшь миллионными тиражами повторяющиеся «азы», «мужья козы» и «еры» с «виноградными ветвями», которые довольный своей интеллектуальной мощью народ щёлкает как семечки, не выплёвывая кожуры и тем самым сильно засоряя себе мозги.

В процесс включился весь автобус. Водитель нервничал. Он тоже хотел отгадывать кроссворд. Он тоже знал, что мужа козы зовут «козёл», а приток Енисея из семи букв — это Курейка. Он там был!!! Он бы столько рассказал, если бы ему не надо было вести автобус! А автобус ему было нужно вести ещё минут сорок, и пассажиры за неимением менее интеллектуальной литературы продолжали жадно вгрызаться в дебри познания.

— Литературное произведение из пяти букв!

— Книжка!

— Книж… одной буквы не хватает. Ошиблись, что ли?

— На ЦБУ остановите автобус, пожалуйста!

— Другое название Эвереста!

— Джомолунгма!

— Ни фига не подходит!

— Я же попросил на ЦБУ остановить!

— Эй, я говорю, не подходит!

— Тогда Сагарматха!

— Сараг… как? Сагарматха? О, подходит…

На очкарика-знатока, незадолго до этого во избежание недоразумений тихо уложившего в пакет «Мастера и Маргариту», смотрят — кто с явным уважением, а кто — с плохо скрываемым подозрением: больно умный, не еврей ли? Но очкарик курносый и светлый.

— Эй, водитель, хотя бы у рынка остановите!

Но водитель не слышит…

Наконец-то моя остановка. Я выхожу.

Здание, в которое мне нужно попасть, естественно, ещё закрыто. Перед главным входом стоит молодой человек недоумённого вида, в левой руке сотовый телефон, одна штука, в правой записная книжка, две штуки. Дьявольски ловко манипулируя ими, он пытается дознаться, когда откроется здание. Оказывается, что оно уже открыто, но с главного же входа по старой русской традиции не принято пускать посетителей, и мы идём в обход, находим полузаколоченный чёрный, молодой человек ускользает, а я начинаю искать организацию с многообещающим названием «Луч цвета». Это издательство. Не подумайте, что я решил снискать славу писательским трудом. Просто моя газета решила искать более подходящую типографию, а кому же это делать, как не веб-дизайнеру? В «Луч цвета» же я попал по наводке всезнающего Севы; когда же я нашёл издательство, оказалось, что оно уже десять минут как не существует, потому что его перекупил бизнесмен Ян Сшибский, который, как мне сказали, большой специалист в печатном деле. Где его искать, не знал никто, потому что он пять минут назад куда-то отбыл, но будет завтра в это же время для улаживания последних формальностей. О новом расположении издательства станет известно тогда же.

Я пришёл на следующий день. Ни остатков издательства, ни деталей Яна Сшибского уже не было (минут восемь назад, как объяснили мне, они уехали на трёх серых «газелях»). Но у меня появился хотя бы ориентир: три серые газели.

Я вспомнил эпизод из детства. Я еду на заднем сиденье легковой машины, ночь, и я смотрю в заднее окно, встав коленями на заднее сиденье. Шоссе пустынно, и я смотрю, как тускло освещённая дорога убегает от меня. Мне почему-то очень грустно смотреть на убегающие километровые столбики…

 

 

3.

 

— Я сейчас звонила одному человеку из вчерашних, — сказала Лена. — Судя по голосу, лет чуть меньше тридцати, тёмный, рассеянный и хромает на правую ногу. Да, любит детей и мороженое сверх меры.

— Это вот судя по голосу, — уточнил я на всякий случай.

— Почерк небрежный, с наклоном чуть влево, что говорит о своевольности и настойчивости, — подчеркнула Лена. — Не курит. Женат.

— Тембр голоса говорил о том, что именно чуть влево, — высказал я предположение. — Браво, Холмс, но как вы догадались?

— Это же элементарно, Ватсон, — заявила Лена. — Пока он шёл к телефону, он наткнулся на табуретку, он сам об этом сказал, а наткнуться на табуретку может только человек очень рассеянный. Голос хрипловатый, а когда я поинтересовалась, почему, он сообщил, что это он не курит, а просто съел много мороженого, потому что у него семеро детей, из них четверо приёмных, из них две Лены, шестеро простужены, поэтому пришлось мороженое есть самому. Пока искал нужные телефоны, долго ругался на свой почерк, выразил желание разрабатывать его, потому что со школы так и не отучен писать с наклоном чуть влево, как с ним ни бились. Жена должна прийти вечером и принести ко дню рождения одной из Лен торт-мороженое, а он пытается придумать, как бы поделикатнее отговорить её.

— Уфф, — сообщил я. — Ого.

— Хватит или ещё?

— Хватит. Это Пашка Крабов.

— Он самый. Вот имя-то я и забыла.

— Неважно. Спасибо за информацию.

— Тогда ещё вот. Вчера видела летающего молодого человека, по виду поляка, очень бизнесменистый…

— О! — воскликнул я. В таких случаях я всё время восклицал. — Продолжай.

— Продолжаю. Я успела его поймать и выведать, что он делал до семнадцатого… то есть как он связан с полиграфией. Он оказался связан, но тут его вырвали из моих цепких ещё более цепкие, надавали ему словесных пощёчин за обмен телефонами с посторонними девушками и увели вдаль. Больше я ни с кем вчера не успела поговорить, потому что меня срочно вызвали мои грузины. Они сказали, чтобы Лен приезжал вчерашний секунд. Вот тебе телефон.

— Спасибо. Лен оказал мне неоценимый услуг.

После того, как ушла Лена, я стал звонить Яну Сшибскому. Приветливый голос кибер-операторши сообщил мне, что в данный момент телефон недоступен, перезвоните позже. Ещё через два часа выяснилось, что номер принадлежит уже какой-то Агриппине Казанской (имя какое-то знакомое, где я его слышал?), а не искомому Яну Сшибскому. Нет, она не знает его нового номера. Нет, она купила подержанный пятнадцать минут назад. Интересно, он всё делает с такой скоростью?

Я положил трубку, но телефон зазвенел опять.

— Ты представляешь, — сказала Марина, когда я взял трубку, — он меня опять бросил, после того как я наорала на него за то, что он сказал мне, что мне нужно в стриптизе выступать.

— Представляю, — ответил я, — негодяй. Хотя, что вероятно, он просто хотел сделать тебе комплимент, но получилось не очень уклюже.

— Да, а для меня такой комплимент прозвучал, как ты понимаешь, не очень ожиданно. И сейчас я его не очень навижу.

— Я помню, что ты лингвист, — заметил я, — я чувствую прилив жизненных сил оттого, что ты даже в такой критической ситуации не теряешь чувство здорового юмора.

— Критической! — хмыкнула Марина, — да эта критическая уже каждую неделю случается. Скажи, почему все мужики такие сволочи? — спросила она и сама засмеялась. — Извини.

— Обычно девушки в такой ситуации не извиняются.

— Обычно. Я же необычная. Я вся такая… противоречивая…

— Да. Слушай, ты всё знаешь, везде бываешь и во снах приходишь. Ты знаешь такого человека: Ян Сшибски?

— Понимаешь, — сказала Марина спустя минуту. — Он меня и бросил. Через пару часов я ему сама стала звонить, а трубку уже какая-то мадам берёт.

 

 

4.

 

И детям не чуждо чувство прекрасного. Только у всех это выражается по-разному. Например, некоторым доставляет удовольствие смотреть на бензиновые разводы в луже, а другим симпатичен вид крови. В целом дети очень добрые существа, только очень любопытные, всё стремятся что-то разобрать и докопаться до молекулярной структуры.

А некоторые необычные какие-то.

…Метёт. Я сижу у подъезда, кутаюсь в воротник и курю, чтобы согреться. Я вообще-то редко курю, но всякие мелочи вроде забытых дома ключей действуют на меня несколько угнетающе. Стемнело быстро, как обычно в середине декабря, родители ещё на работе, пойти не к кому, и поэтому я просто сижу.

Около двери подъезда ходит мальчик лет шести с игрушечным автоматом: влево, потом вправо, чётким шагом, через некоторое время походка становится задумчивой, но потом мальчик вспоминает, что он охраняет подъезд и выправляет шаг. Минут через десять я начинаю понимать, что такими темпами я просто умру от скуки. Я спрашиваю:

— Кого охраняешь?

Мальчик серьёзно отвечает:

— Сашку и Лёшку.

— Я так и думал, — говорю я. — Давно?

— Не знаю, — честно отвечает он.

— Давно, — убеждённо говорю я. — А они, поди, сидят в тепле и трескают плюшки с горячим кофе.

— Нет, — очень серьёзно говорит он, — мы не любим кофе. Они мне сказали охранять подъезд, а они через десять минут вернутся.

— Замечательно, — комментирую я. — А ты знаешь, что эти десять минут уже четыре раза прошли?

— Значит, дело растянулось, — невозмутимо отвечает мальчик. По-моему, он за друзей горой, значительно превышающей его размер.

— Какое дело?

— Одно.

Я подумал и изрёк:

— Они тебе сказали, что по одному делу?

— Да, а откуда вы знаете?

Святая наивность, подумал я с чувством превосходства.

— Догадался. Смотри, а то забудут про тебя, а ты всю ночь будешь тут гулять.

Мальчик посмотрел на меня ясными глазами:

— Нет, сейчас за мной папка придёт.

— Ясно.

Мне больше нечего было сказать.

…Я не знаю, почему мне вспомнилось это. Может, потому что уже темно и падает редкий снежок, а где-то вдалеке голоса детей. Я иду, довольный собой, потому что мне удалось наконец-то поймать Яна Сшибского и договориться с ним о сотрудничестве. Его типография будет выпускать нашу газету.

Мы посидели с ним за чашечкой кофе, которая растянулась на два часа и плавно переросла в дружеское пиво, выяснили всех общих знакомых и то, что Ян приходится мне дальним родственником по линии двоюродной тёти, он пообещал принести свои извинения Марине и тут же отослал ей букет роз размером с половину моей зарплаты.

— Ты мне скажи, — говорил я ему проникновенно, — разве можно так носиться, что тебя никто не может найти? Я за тобой гоняюсь уже неделю…

— Почему никто? Меня все находят, — спокойно ответил Ян. — И ты вот нашёл. Время искать Яна, время находить Яна. Всему своё время. Ты лучше скажи, почему ты такой спокойный? Я не понимаю, как можно просто так гулять на улице и ждать, пока откроются двери, если можно в это время побывать в двух других местах.

— Это характер. Может, если бы я бегал, как ты, я бы тоже зарабатывал огромные тысячи. Но не успевал бы их потратить. А ты лишаешь свою жизнь созерцательности. Ты успеваешь, а я просто делаю. Даже если ты при этом успеваешь больше. Ты часто смотришь на огонь?

— Раньше часто смотрел. Каждый раз, когда закуривал сигарету. Потом бросил.

— А просто так? Костерок там…

— Это не для меня. Характер другой. Понимаешь, не это меня привлекает.

— Понимаю. То есть понимаю, как это можно понимать. Понимаешь меня?

— Да, конечно. — Он помолчал. — Ты слышал о собаке, которая ждала своего хозяина?

— Ну… не знаю, по-моему, нет.

— Слушай… Это я как-то в новостях услышал, запало… Там рассказывали, что жители посёлка похоронили собаку около дороги. Поставили даже что-то вроде небольшого памятника. Она всегда приходила на это место встречать своего хозяина, который возвращался из поездок. А он погиб… А собака всё равно приходила его встречать, четыре года приходила на одно и то же место, ждала, а вечером уходила домой. А потом умерла, на том же самом месте.

Мы оба умолкли после этого рассказа. Потом поговорили ещё о каких-то мелочах и попрощались. Я был рад, что он не сказал, что за эти два часа он потерял три тысячи, вместо этого беседуя со мной. Я тоже не сказал, что последние маршрутки уже ушли. Я проехался на каком-то автобусе, чтобы выйти поближе к дому, а остаток пути прошёл пешком.

Темнота всегда имеет свой вкус. Она может быть терпкой, когда вы ожидаете от неё чего-то неприятного. Она может быть мягкой на вкус, когда рядом с вами любимый человек. В этот раз она была лёгкой, как утренний воздух. Я даже не стал зажигать свет, прошёл в комнату и взял трубку тихо звенящего телефона.

— Привет, Лена. Представляешь, я его поймал и договорился.

— Слушай, как ты всё время узнаёшь, что это я звоню? Кого нашёл, поляка своего? Наконец-то. Ты вообще дома не бываешь? Я уже пятый раз тебе звоню, купи себе сотовый. Слууушай, я тут такой диск нашла, называется «Шум ветвей на взморье», такая классная ирландская музыка…

— Ветвей, говоришь? Сделай погромче, я послушаю…