Посторонним вход воспрещён. Часть 3

После работы Сергею Родионовичу до ужаса захотелось пельменей. Во всём была виновата главный бухгалтер Светлана, чародейка двадцати восьми лет. Она обладала двумя несомненными колдовским навыками: рассказывать о своих свежих кулинарных изобретениях так, что хотелось бросить все дела и самозабвенно бежать и есть; и, разумеется, она ела и не набирала вес. Магия, убеждённо думали все. В этот раз Светлана делилась рецептами пельменей мира. Слова «димсам», «хинкали» и «мульташен» так легко и непринуждённо слетали с её уст, так грациозно она упоминала равиоли и гёдза, что работа была парализована, сотрудники, кто с воображением побогаче, изнывая ждали перерыва и прикидывали, какое из кафе неподалёку окажется хотя бы бледным отражением смелых гастрономических откровений Светланы.

Сергею Родионовичу повезло: его рабочий день закончился уже в час дня, и он, придирчиво выбрав в супермаркете мешок с пельменями, шёл домой в приподнятом настроении, любуясь по пути майскими девушками. Смущало пока только одно: как объяснить жене, почему пельмени сегодня — это лучше, чем её потрясающий крем-суп с грибами и сухариками и десерт из песочного теста с клубникой. Не упоминать же Светлану, это просто опасно.

Дома было солнечно, никого не оказалось, ждала только записка от дочери. «Ушла прогуляться с однокурсником, мы всё съели, но я исправлюсь и приготовлю ужин». Как кстати пельмени. Но Сергей Родионович поднёс записку к самому носу и рассматривал симпатичную рожицу чёртика, которую дочь Людмила небрежно нарисовала рядом с подписью.

Сергей Родионович почти не глядя сунул пакет с пельменями в холодильник; в морозильную камеру всё равно не поместится; нашарил на столе вазочку с сырными крекерами и выудил оттуда последнее печенье. Его беспокоила крошечная рожица рядом с подписью.

— Чёрт,— сказал он внятно и серьёзно.

И направился в комнату дочери.

Обстановка в комнате была отмечена большой лаконичностью. Аккуратно застеленная циновка с постелью; низкий столик с компьютером и тетрадками; ваза с засохшими длинными стеблями в углу. И книги везде: на подоконнике, рядом с постелью, на подушке, под подушкой, у шкафа с одеждой. Плетёный шкаф с одеждой маскировался в стене, рядом висела небольшая картина, изображавшая двух зайцев в лунную ночь. Пушистые голубые тапочки лежали беспорядочно: один у шкафа, другой, перевёрнутый, у двери.

Сергей Родионович сел по-турецки рядом с циновкой прямо на пол, сосредоточился и напряг интуицию. Затем засунул руку под циновку ближе к подушке и вытащил небольшой клочок бумаги с торопливыми строчками:

«Папа, ты опять прав, я, судя по всему, сегодня затеряюсь во времени, и всё такое. Не беспокойся, к обеду вернусь, буду грустить и готовить ужин. Расскажу интересное».

К обеду дочь Людмила не вернулась, это яснее ясного. Значит, пора начинать беспокоиться. Жена вернётся ближе к семи вечера, значит, в запасе ещё пять часов. Можно горы свернуть и ещё два холма.

Вздохнув, Сергей Родионович отправился в прихожую. Там стоял шкаф с инструментами, приближаться к которому никто не рисковал. Если открыть дверцу, то наружу непроизвольно высыпалось всё, что было плохо закреплено. Только тот, у кого были многолетние навыки в управлении шкафом, мог справиться с ним и открыть дверцу так, что почти ничего не падало.

С верхней полки Сергей Родионович достал свёрток в полиэтилене, обёрнутый дополнительно в газету «Правда» за 1964 год; свёрток выглядел увесистым. Распаковал и достал прямоугольный агрегат, похожий на радиоприёмник.

Давным-давно, в молодости, он сконструировал этот приёмник сам. Долгое время аппарат не пригождался: молодая жена была домоседом, курсировала только между домом и больницей, где сначала была ассистентом хирурга, а теперь хирургом. Зато дочь, подрастая, внушала надежды крепко за неё беспокоиться. Сергей Родионович подарил дочери игрушку в виде весёлого Оззи Осборна, которую Мила с удовольствием повесила на рюкзак и не расставалась с ней уже лет пять. Игрушка позволяла хотя бы приблизительно понимать, где находится дочь. А главное — в какой она сейчас эпохе.

Из спальни выбрался, потягиваясь, пёс Пират. Он давно возомнил себя котом, преимущественно ел и спал. Обнаружив хозяина, Пират сложился на полу рядом и снова задремал. Сергей Родионович почесал его за ухом, сходил на кухню и насыпал в миску корма. До вечера хватит.

Приёмник прогревался ужасающе медленно, и Сергей Родионович напевал старенькое из «Блэк Сэбэт» и нетерпеливо раскачивался из стороны в сторону, сидя на полу. «Пельмени», внезапно подумал он. Но образ был уже не таким манящим. «Ладно»,— согласился он,— «потом».

За конструкцию приёмника до сих пор было стыдно. Приёмник мог показывать только цифры, и сейчас Сергей Родионович, щурясь в тусклом свете прихожей, разбирал длинные числа на составляющие. Следящее устройство, запрятанное в весёлом плюшевом Оззи, сообщило, что с утра дочь попала в самый конец шестидесятых годов в Подмосковье, потом оказалась в начале тринадцатого века в южных немецких землях, затем — неожиданно — в Древнем Китае, транзитом настолько, что даже точный год не удалось установить, и потом, сложным хронологическим прыжком, через Древнюю Грецию в средневековый городок на юге будущей Франции. Шестьсот девяносто пятый год. Сергей Родионович озадаченно поскрёб подбородок и мимоходом подумал, что не брился уже пару дней. Тоже потом. Поправил рубашку, натянувшуюся на плечах и груди. Нашёл в закромах самый старый холстяной мешок и бросил туда приёмник. Отыскал в потайных местах на кухне пару плиток шоколада и небольшую коробку печенья, и тоже забросил в мешок. Достал походную аптечку. Два ножа, крепкую верёвку. Налил в бутылку питьевой воды. И, наконец, погрузив руки по локоть в свой шкаф с инструментами, достал свёрток с одеждой, которая может пригодиться. Написал на листочке бумаги на кухне: «Буду к вечеру — дела; дома всё съедено подчистую, придётся перебиваться пельменями, они как раз случайно нашлись в холодильнике, — я»; и, не мешкая, отправился к реке. Там был шкаф. Почти двадцать лет назад, оказавшись волей случая в конце девяностых в Саратове, Сергей Родионович пытался починить вакуум для перемещений во времени, заключённый в неприметный платяной шкаф. Получилось, хоть и с трудом; в своё время иногда получалось вернуться, но к тому времени он уже встретил Ангелину, влюбился по уши, плюнул на всё и остался тут, временами наезжая в восьмидесятые годы двадцать третьего века.

На ходу он думал о парадоксах. Тысяча триста двадцать два года сейчас отделяют его от дочери. Всё, что могло с ней случиться плохого, уже давно случилось. Но если он окажется в точке назначения чуть раньше, то ещё ничего не случилось. И всё равно он до крови искусал губы. Не замечая дороги, пару раз чуть не подвернув ногу в рытвинах — однажды лежал в больнице с сильным растяжением связок,— добрался до шкафа, нашёл последние маршруты, поправил путь так, чтобы не было задержек. И запустил шкаф; бросил мешок на пол, устроился поудобнее. До встречи оставалось около двух часов. Привычно прижавшись спиной к пальто на вешалке, он прикрыл глаза и задремал. В своё время он сам набил платяной шкаф одеждой. На всякий случай.

 

Мила, прикрыв глаза, вспоминала, как шумные тёплые волны добирались до берега — за считанные секунды, и за мгновение до этого девушка отпрыгивала, чтобы не оказаться мокрой с головы до ног; было весело, солнце было жарким, и босые ноги привыкли к раскалённому песку; вместе ночевали в хижине на берегу, ели свежий хлеб и пили слабое вино с солнечным вкусом; странное было ночью, когда проснулась с замотанным ртом и спутанными руками и ногами, поперёк лошади — за какие-то мгновения её погрузили и увезли, как брыкающийся мешок, и лишь спустя время решила экономить силы и дожидаться удобного момента.

Момент до сих пор не наступил. Босые ноги отчаянно мёрзли на земляном полу, чумазые и исцарапанные. Но забраться с ногами на кресло возможности не было: щиколотки были намертво примотаны к ножкам тяжёлого кресла, а запястья — к подлокотникам. Тот, кто завязывал узлы, знал своё дело. Рот ей развязали, и хотя на губах и языке до сих пор ощущался затхлый вкус лежалой тряпки, можно было хотя бы спокойно дышать. В тесной комнате она была одна. Время от времени заглядывали тёмные фигуры — в безлунную ночь, очевидно, они прекрасно всё видели; неизвестно было, где Руслан и где Дуня — все оказались порознь. Где она находилось — понять было сложно: люди в мешковатых одеждах, говорящие на грубом непонятном языке… В окно, забранное решёткой, пахло землёй и лесом, ухали птицы, и по земле стелился холодный воздух. Чтобы ноги не окоченели, девушка пыталась двигать пальцами и приподниматься на цыпочки, но ступни сильно затекли — ток крови был пережат. Это плохо, подумала девушка, и в сотый раз попыталась опрокинуть кресло, чтобы оказаться рядом с грудой металлического хлама в углу и попытаться перетереть верёвки на руках. Бесполезно: тяжёлое, неповоротливое, уродливое кресло. Изогнуться, чтобы помочь себе зубами, тоже не получалось: привязали накрепко в ужасно неудобном положении, и спина одеревенела. Ноги под углом, так что икры и мышцы внутренней стороны бёдер дрожали от сильного напряжения.

Отчаяние заполняло, а когда схлынуло, девушка глубоко вздохнула. Выдохнула и приказала себе успокоиться. Попыталась представить, что её ноги из металла и ничего не чувствуют. Упёрлась пальцами в пол, снова попыталась сдвинуть кресло. Пальцы лишь скользят по полу. Ещё попытка. Немного содрала кожу на подошве, но это значит, что в полу есть какая-то неровность. Нащупала её ногой, упёрлась изо всех сил, вдавив заледеневшие ступни в пол, и кресло неожиданно скользнуло под углом и опасно накренилось — утрамбованный земляной пол, скорее всего, был очень неровным.

Всем телом девушка ощутила, словно висит над бездной. Кресло застыло под неестественным углом, запрокинувшись, а потом одна из задних ножек жалобно заскрипела и подломилась у самого основания. Мила сгруппировалась, но всё равно, когда кресло дважды подскочило, опрокинувшись и перевернувшись на бок, дыхание остановилось, и она, хватая губами воздух, едва сумела выпрямить спину так, чтобы грудь не казалась сжатой в тисках, потихоньку попыталась вдохнуть, и когда получилось, несколько минут приводила дыхание в относительную норму. Хотя в груди и было ощущение, словно внутри засела деревяшка. К счастью, в комнату никто не заглянул, хотя глухой стук и мог привлечь тех, кто её охранял.

Кисть правой руки оказалась зажатой между поручнем и полом. Подвигала запястьем — вроде всё цело. Мила удивилась и подвигала свободнее: поручень выскочил из пазов, и теперь, хоть рука и была привязана к подлокотнику, ею можно было двигать. Раз двадцать или тридцать девушка с силой сжала и разжала кулак, чтобы разогнать кровь — это отдалось болью в перетянутых венах; высвободила подлокотник из-под себя, больно оцарапав бок, и стала нащупывать узлы на верёвке, стягивавшей левую руку. Узлов не было — верёвка была затянута сильно, но не завязана. Девушка нащупала свободный конец верёвки, едва гнущимися пальцами потянула за него, освободила левую руку и застонала в голос, когда рука отказалась слушаться: она была пережата сильнее, чем правая. От отчаяния Мила несколько раз стукнула сама себя подлокотником по левой руке, насколько позволяло неудобное положение. Наконец, рука начала ощущаться, и девушка изо всех сил принялась сгибать и разгибать пальцы.

Через какие-то десять минут все верёвки были развязаны. Со стоном девушка растянулась на холодном полу; от бессилия хотелось плакать. Ровно полминуты она выделила раскисать и жалеть себя, после чего стала свирепо растирать щиколотки и ступни — пока не начала ощущать их. Встала, хотя ноги едва слушались, нашла растёрзанный рюкзак. Он был пуст, да и не сильно достоин сожалений. Мила только отцепила от него игрушку — мягкого улыбчивого Оззи, похожего на гнома в плаще; засунула в карман джинсов и выскочила на улицу. Никого. Мягкий тёплый дождь, и под ногами чавкающая трава. Пахнет тёплым и прелым. Тихо, но быстро — подальше отсюда. Пока неясно куда, просто подумать.

Едва дыша, Мила прислонилась к замшелому стволу толстого дерева. Облаками заволокло небо, но неясный холодный свет всё равно струился между деревьев; листва, шелест дождя, жёсткие корни, о которые сбила пальцы на ногах уже раз десять; тонкие хлещущие ветки, неясные звуки…

Руслан. Дуня. Где они. В голове секундная стрелка выдавала один вопрос за другим. Мила хотела было вздохнуть глубоко, полной грудью, и возвращаться на поиски. Не получилось: рот зажали крепко, до полной темноты в глазах.

 

Сергей Родионович, одетый штаны цвета земли, мокрой от дождя, и в такого же цвета просторную куртку, прошёлся тихо по камням — на ногах была обувь, в которой можно было ходить незаметно. Обратил внимание на белоснежные, но уже потрёпанные кроссовки, лежащие у скалистого уступа; без сомнения забросил их в мешок. Он помнил, что Мила при первой возможности избавляется от обуви, как и её мама. Увидел какого-то крестьянина, бредущего по полю. Вернулся в шкаф, тихо притворил за собой дверцу и включил форсирование полёта. Это опасно, но кроссовки без их обладательницы заставляли нервничать.

Семь веков промелькнули за четыре минуты. Сергей Родионович уже понимал, что в Греции смысла задерживаться нет. Она тут была, но совсем недолго, часов пять или шесть, а вечером неясным образом исчезла. Несколько минут по пустынному берегу — он представил, как дочь плещется в тёплой воде и смеётся, когда волны догоняют её. Теперь вперёд, на тысячу четыреста лет. Юг Франции, седьмой век нашей эры. Сжав губы, Сергей Родионович запустил игнорирование временных сдвигов, крепко уселся на полу и приготовился к последнему броску.

Четвёртый век.

Пятый.

Сергей Родионович выпил воды из бутылки.

Шестой. Начало седьмого.

Движение замедлилось.

Шестьсот двадцать восьмой год.

Он прикрыл глаза. Он знал, что после форсированных полётов бывает такое замедление — автоматическая корректировка.

Число резко изменилось: шестьсот девяносто пять.

Он выскочил наружу, хлопнув дверцей, и, перебросив ремень на мешке через плечо, неслышно побежал по самому краю леса к приземистому огромному зданию.

 

Когда дверь с лязгом захлопнулась и снаружи загромыхали засовы, Мила до боли прикусила нижнюю губу, чтобы не разреветься и не завопить от обиды. Это было до того глупо — потратить уйму времени, освободиться, а потом так нелепо попасться? Её просто водворили в тесную комнату с крошечным окном, закрыли, и всё. Никакой определённости. Что с ней собираются делать? Мурашки по всему телу, в голове туман — ей не давали дышать полминуты, и голова тут же стала чугунной. Но выдержала. Ломило ноги, руки слушались с трудом, спиной проехалась по какому-то суку на дереве, когда пыталась кусаться и не даться в руки; на губах был привкус крови, на щеках изнутри — тоже. Почему у дерева пахло сдобой и сладковато, как в доме у Дуни?

Досчитать до двадцати пяти, не увеличивая темпа. Глубоко вдохнуть и выдохнуть ровно три раза. Всё. Никакой паники. Убеждать себя получалось слабо, но получалось. Теперь действовать методично. Окно крошечное: не пролезть. На окне кованый наличник, но слишком крепкий, чтобы расшатать — иначе можно было бы увеличить отверстие. Дверь заперта снаружи. Света достаточно, чтобы увидеть, что выхода нет.

Странно, но после злополучного кресла ничто не казалось невозможным. Поэтому Мила нашла в углу обломки кирпичей, выбрала самый увесистый, подошла к двери и прицелилась. Едва не опустила с размаху: дверь распахнулась, и ладони тут же покрылись ледяным липким потом.

 

Сергей Родионович вошёл в одну из низких дверей и пошёл на шум. Огромный тускло освещённый зал был заполнен людьми. Громкая, бьющая по ушам музыка, разноголосые песни, нестройный гомон. «Дискотека в стиле девяностых»,— мрачно подумал он. В тени его не было видно, и, вслушиваясь в речь людей, проходящих мимо, он пытался понять, что за язык. Немного похоже на ирландский. Бриттский? Скорее всего. Впрочем, это не так важно. Одежда пёстрая, но больше тёмная. Ощущая, что времени не так много, Сергей Родионович взял за воротник ближайшего человека в одежде побогаче — тот стоял особняком, словно только вошёл в зал; зажав ему ладонью рот, одним движением оттащил в тёмный коридор, попутно вспоминая слова «пленники» и «где» на всех кельтских языках. Везде по-разному, и то не уверен. И всё же, с размаху прислонив жертву к стене, вытащил нож и несколько раз спросил. Тот понял. Повёл за собой, оглядываясь.

Обострённое чутьё сработало замечательно: почувствовав, что в спину упёрся чей-то взгляд, Сергей Родионович снова схватил мужчину и, зажав ему рот, спрятался в тени. Мимо, оглядываясь, неторопливо прошла молоденькая девушка. Тёмные волосы, две торчащие косички, ищущий взгляд. Застиранное тёмно-синее платье, босые худенькие ноги. Рука — в сумке. Подозрительно спортивная сумка для седьмого века. Несколько раз девушка остановилась, прислушалась. Пошла дальше.

Сергей Родионович выдохнул и отпустил пленника. Тот без слов опустился на пол и неловко растянулся, разбросав руки. Пощупал его пульс — всё в порядке, через несколько минут очнётся. Направление задал, можно забыть. Лёгкими шагами пошёл дальше; мгновенно замер, увидев в полутьме фигурку босоногой девушки; она тоже почувствовала движение и обернулась, но, конечно, не увидела его. Приоткрыла одну дверь, заглянула в щель, пошла дальше. Он дождался, пока её тихие шаги смолкнут где-то вдали — невысокая, худая, но пятки по земляному полу стучат так, что издалека слышно, хотя и старается ходить тихо; скользнул к двери, раскрыл, увидел привязанного человека. Глаза уже давно привыкли к темноте, поэтому сначала он не поверил им:

— Смирнов-Залесский?

— Сергей Родионович?!

Руслан был удивлён, положим, побольше. Пока преподаватель по физике гиперпространства развязывал на нём верёвки, пока он, неловко вставая, разминал руки и ноги, слов нужных не находилось. Потом нашлись:

— Я же обещал сдать зачёт к концу года. Как вы меня тут нашли? Честно, я сдам.

— Тихо ты, двоечник…

Сергей Родионович толкнул его в угол и прислушался. Тенью выбрался за дверь и тут же получил мощный удар в грудь; в последнее мгновение успел отпрянуть, так, что не задохнулся от удара, а только налетел спиной на стену; сделал обманное движение и, сам не ожидая, схватил нападавшего сзади.

Нападавшую.

Босоногая девушка с косичками, брыкаясь, кусаясь и извиваясь всем телом, пыталась освободиться, и когда ей это почти удалось, Сергей Родионович перехватил её за шею и мягко сдавил артерию. Дождался, пока тело девушки обмякнет. Бережно перенёс её в комнату.

— Ещё какое-то время она будет без сознания.

Он накрепко связал её щиколотки и — на всякий случай — колени.

— Это Артемида. Как она тебе представилась?

— Дуня.

Сергей Родионович хмыкнул.

— Дуняша. Надо же. Ну, я её знаю как Артемиду, Диану, Ярославну, Юнчжи… И как только я её не знаю.— Усмехнулся, подумав, что прозвучало это двусмысленно.— Где Мила?

— Мы только в Греции последний раз виделись.

Руслан помог связывать девушке руки, чувствуя себя ужасно неудобно. Но он слишком отчётливо помнил, как Дуня, стегая и погоняя окриками огромного коня, неслась впереди них, а Мила уже была без сознания.

— Она лёгкая. Шкаф тут близко. Вдоль леса триста метров,— Сергей Родионович показал направление.— Неси осторожно. Код три-два-три, набираешь, крепко держишься, попадаешь сразу в двадцать третий. В свой год. Через пятнадцать минут она начнёт сильно брыкаться. Может освободиться, держи крепче. Кусается,— он посмотрел на прокушенную ладонь и снова вытер её о куртку.

— Сергей Родионович.

— Да?

— Что это вообще тут? Почему так?

— В диачате напишу. Сейчас не тяни время. Артемиду сам в первый корпус не доставишь, она не дастся. Поэтому в диачате ещё в двадцатом веке вызывай Тронского и Ибрагимова. Они всё знают. Доедешь, они как раз поспеют.

— Ох…

— Времени нет! Бери и беги. Я за Милой. Жду сообщения.

Руслан кивнул, легко поднял на руки девушку. Она слабо пошевелилась, и молодой человек, ускорив шаг, вышел на улицу.

Сергей Родионович достал из мешка приёмник. Зарядки оставалось совсем немного. Но цифры менялись подозрительно быстро: Мила где-то рядом, но в движении.

Он вышел в тёмный коридор, закрыл глаза, отключил обоняние и осязание. Сглотнул: тихий звук отдался шумом в ушах. Забыл про вкусовые рецепторы. Оставил только слух.

Топот. Тихий стон. Далеко, наверху. Тихо, едва не натыкаясь на стены, Сергей Родионович шёл на звук; наткнулся на ступени, поднялся выше.

Грохот: железная дверь. Засов.

Сергей Родионович крепко зажмурился, раскрыл глаза, поморгал, привыкая к новому оттенку темноты. Проводил шаги пятерых людей — все с разной тональностью. Забрал чуть левее, добрался до огромной железной двери. Рывком вытащил засов и раскрыл дверь.

 

Тёмный силуэт.

— Мила.

— Папа? Папа?!

Он сжал её в объятиях так, что она чуть не задохнулась.

— Спокойствие, только спокойствие,— она выбралась из объятий.— Я и сама почти справилась.

— Ну хорошо,— согласился он.— Обуйся только. Ноги наверняка замёрзли.— Он достал её кроссовки и поставил перед девушкой, скользнув взглядом по всем её синякам и кровоподтёкам. На щиколотках. Джинсы разодраны в клочья. Без носков, как обычно. На запястьях синяки — страшно смотреть. В одной футболке на голое тело, и то разорванной в нескольких местах, грязной до невозможности. Ключицы в ссадинах. На шее синяк. Губы искусаны. На щеке ссадина.— Ты молодцом, хорошо выглядишь.

— Я старалась. Но не всегда получалось.— Она завязала шнурки бантиком, как обычно.

— Это мелочи. Идём.

Мила схватила отца за руку, вторую засунула в карман и нащупала Оззи. Он слабо вибрировал. Как всегда, когда отец искал её.

Уже в шкафу Мила обеспокоенно сказала:

— Записки успеть уничтожить. Ты же тоже написал?

— Да,— признался Сергей Родионович.— И душ принять. И антисептиком тебя обработать с головы до ног.

— Лучше пиратским ромом. Можно немного внутрь.

— Я подумаю,— с сомнением сказал отец.

— И ужин приготовить, там беда.

— Это Руслан всё сожрал?

— Я и не пыталась помешать.

— Двоечник,— наябедничал отец.— Зачёт мне уже давно пытается сдать, ещё с тех пор, пока я молодой был. И что ты в нём нашла?

— Папа! Я ничего в нём не искала, он просто в шкафу оказался.

— Ты понимаешь, как это звучит?

Оба рассмеялись.

— Только маме не говори,— сказала Мила.

— Маме только не говори,— одновременно произнёс Сергей Родионович, и они снова засмеялись.— Перекусишь?

— Шоколадку бы.

— Без проблем.— Сергей Родионович достал обе.— Печенья ещё. Водички.

— Ты прямо запасся, как будто надолго.

— Больше трёх тысяч лет в общей сложности.

— Ну да,— с набитым ртом сказала девушка.— Надолго.

— Не болтай с набитым ртом,— посоветовал отец.

— Ага. Как там Пират?

— Спит. Насыпал ему корма.

— Молодец. Даже беспокоясь о неразумной дочери, не забываешь о других ближних.

— Ну, не то чтобы я за тебя так уж беспокоился.

Мила пихнула отца локтём в бок, а потом, для убедительности, ногой съездила по колену.

— Убедительно,— признал Сергей Родионович, потирая колено.— Ладно, беспокоился. И сильно. Даже пельмени не успел сварить. И кто тебя учил так больно пинаться…

Девушка в полумраке улыбнулась. Оранжевыми огоньками горели сбоку даты: уже семнадцатый век.

— Папа, где мы вообще были? И когда?

— Юг Франции. Шестьсот девяносто пятый год. Бритты, или норманны, или галлы, какие-то кельтские племена.

— Лихие девяностые. А что они там от меня хотели? Почему связали?

— То ли съесть тебя, то ли королевой своей сделать, кто их разберёт.

У отца в кармане что-то тихо зажужжало. Он достал телефон, быстро ответил и убрал его в карман.

— Руслан?

Сергей Родионович кивнул.

— Всё хорошо?

Он снова кивнул.

— Уже дома. В двадцать третьем.

— А с Дуней что? — спросила Мила.

— А что тебе интуиция подсказывает?

— У тебя на куртке след от ноги. Вряд ли бы ты позволил ходить по себе. Даже если это красивая молодая девушка. А у Дуни как раз такой размер ноги, тридцать шестой или что-то вроде. Отпечаток характерный. Дуня как раз всегда босиком ходит. Я правильно рассуждаю?

Заинтригованный Сергей Родионович кивнул:

— Дальше.

— Хорошо, дальше. Когда я спросила про Руслана, ты не просто не удивился, ты ещё состроил кислую рожицу. И в глазах твоих загорелось что-то уважительно-впечатлительное. Такое бывает, если какая-то молодая особа демонстрирует прекрасные приёмы восточных единоборств.

Сергей Родионович кашлянул.

— Маме я, разумеется, не скажу. Тем более, что некоторые вещи мне и раньше показались подозрительными. Ну, я про Дуню, не про тебя.

— Например?

— Слишком хорошая информированность для жительницы глубинки,— ответила Мила.— Всегда на полшага впереди меня. Я этого не терплю. Слишком легко — приготовила жильё, переместила шкаф… А, и ещё,— девушка коварно улыбнулась.— Она не носит нижнего белья, купается голой. Для деревенской девушки это не слишком типично.

Сергей Родионович смущённо рассмеялся.

— Ладно. Приехали уже,— сказала Мила.— Я первая в душ,— сказала она, выходя из шкафа.— Чёрт!

— Что?

Девушка сбросила кроссовки и на цыпочках пробежала в ванную, чтобы не оставлять заметных следов на полу.

— Как ты сделал, чтобы шкаф привозил прямо домой?

— Да там что-то переключил…

— Ага, охотно верю. Я в душ, потом ужин буду готовить. Лазанью сделаю.

— А как же пельмени? — простонал Сергей Родионович.

— Никаких пельменей. Это вызовет подозрение. Уничтожь записки. Вытри пол. Убери приёмник. Достань мне чистую одежду и принеси под дверь ванной. Закрой свой шкафчик. Принеси мне йод. Сам переоденься, а то ты на ниндзя похож.

— Вот командир,— вздохнул Сергей Родионович.— Вроде всё запомнил. Давай купайся быстрее, а то мама через час-полтора придёт. Опять будет свои страшилки из больницы рассказывать.

— Ага,— вполголоса ответила Мила. Она сбросила всю одежду и рассматривала себя в зеркало. Неутешительно.— А нам опять делать честные глаза, как будто всё в порядке. Синяки успеть бы замазать. Пап!

— Что?

— Не входи, я уже разделась. Это… Спасибо тебе.

_______________________

Страницы: 1 2 3 125 » »» Читать с начала