Отель на окраине плоской земли

8/86179f955873961d6e60233b13a605da.jpg
8 марта 2019 (01:17:32)

Прелюдия. Нужно разобраться с именами

Новоприбывших сестёр зовут Армания и Бриония. Впрочем, это только по одной версии, задумчиво высказанной Ромуальдом, портным, с бородой по выкройке и безумной шляпкой токийских расцветок. «А может, они и не сёстры вовсе»,— добавляет он, допивает одним глотком пшеничный эль с соломинкой овса и уходит к себе на третий этаж. На индиговой спине его куртки нарисована карта мира шестнадцатого столетия, неуверенная и ещё без Японии.

Сёстры сидят в гостиничной гостиной для гостей — есть ещё гостиная для хозяев и камердинерская гостиная,— с любопытством пьют сладкий кофе, одна в блестящем изумрудно-зелёном платье, а вторая в рубиново-красном, тоже блестящем, в таких длинных, что непонятно, какие сапожки на них надеты и как сёстры овладели мастерством парить над болотами, неустанно окружающими гостиницу. «Отель»,— важно поправляет камердинер Симеоне, притворяющийся итальянцем, съедающий большую пиццу за три укуса, прежде сворачивая её вчетверо. Усы и кулаки его также внушают почтение. Ливреями он пренебрегает, потому что они никогда не застёгиваются, сколь бы обширными ни были.

— Армения и Британия,— старательно записывает секретарша Клавдия, щуплая пигалица, на вид двадцати лет с хвостиком; хвостик всегда торчит чуть сбоку на голове, никогда ровно, но ведь и блузка у неё всегда застёгнута чуть наискосок, юбка спасибо если не задом наперёд, а туфли то обгоняют её, то рассеяны где-то позади. Клавдия великая путаница, по утрам вскакивает с постели так торопливо, что опережает сама себя на пути в ванную, но нет пяти любых дел, которые она не умела бы делать одновременно. Очки её круглые сползли на кончик носа, от этого она чихает.

— По всей видимости, сестёр зовут Арминэ и Брунгильда,— подсказывает старожил Элемирио, худенький старичок, о котором все знают лишь, что он всегда носит клетчатое и сугубо горизонтальные усы, говорит скрипуче, ходит так же, появляется внезапно и платит за постой раз в тринадцать месяцев.— Будьте здоровы.

— Но вполне вероятно, что Аманда и Бриджит.— Ясное дело, это раздаётся голос романтичного писателя, Антония. Вселяясь в отель, он настоял, чтобы ему выделили непременно флигель с видом на закат, иначе не будет ему вдохновения; пишет везде, официантки ругаются, что меню и полотенца все в его черновиках, но Элемирио посоветовал повременить лет сорок, а потом выгодно продать полотенца с черновиками, когда Антоний прославится. «Если прославится», — компромиссно подумал камердинер Симеоне, но вслух не стал разочаровывать поварих-официанток, сдобных и подрумяненных на солнышке Марту и Майю.— А может, Агнесса и Беатриса. Арабелла и Белладонна. Арминута и Бригатин.— Антоний увлекается и бормочет наизусть словарь имён собственных в алфавитном порядке.

Секретарша Клавдия отчаянно соображает, как назвать сестёр в Книге прибытий, чтобы точно, потому что они уже представлялись, но Клавдия в тот момент помогала Майе с Мартой развешивать свежие полотенца, пропустила появление шелестящих платьев и заинтригованных улыбок, и поэтому соломоново записывает сестёр как «А. и Б.» с пометками, включающими все предложенные версии. Постель, обед, согреть, загнать непокорные мотоциклы в ангар — в короткой узенькой юбке это целое приключение, но девушка и не таких приручала,— показать ванную приличную, для девушек, и с озеро размером огромную неприличную, где можно плавать со всеми остальными, запомнить наконец-то слово «бассейн», найти левую потерявшуюся туфельку, позавтракать самой хотя бы к семи часам вечера, и через час Клавдия блаженно пьёт остывший оставшийся кофе, упаковав сестёр в восточные просторные покои на шестом этаже, почти персидские, если бы тут о Персии хоть кто-то знал.

А. и Б. сидят на трубе, греясь, пока в ванную наливается огненная вода; расшнуровываются и рассматривают свои уставшие ноги, хромированный пульт управления ванной, расписанные в акварельных тонах потолки и друг друга. Они смеются. Им тут нравится. Они и в самом деле не совсем сёстры, а скорее добрые спутницы, знакомые друг с другом ещё до своего рождения, бесчеловечно красивые. Они, конечно, похожи, особенно в вечернем освещении без свечей и ламп, да в безбрежной ванной, бережно укрытой паром, и когда их коленки и блаженные улыбки едва видны из пены морской, пахнущей утренним бризом, в отеле наступает окончательная ночь, и сапожки сестёр стоят на подзарядке. Гаснут последние лучи за окном, пламя свечей нерешительно мечется на сквозняке, Клавдия прикорнула за столом, а портной Ромуальд в воздух спрашивает:

— Как же они в своих платьях ехали на мотоциклах?

Нет ему ответа, все притворяются спящими или думающими о своём, секретарша Клавдия беспокойно бормочет, вскидываясь во сне, но по счастливой случайности чашки и тарелки не задеты, и она снова укладывается головой на локтях на дубовой столешнице, и лишь ноги нецеленаправленно ищут под столом растерянные туфли. Маленькое событие в жизни отеля уже произошло, и теперь ещё лет триста или четыреста всё будет как и прежде: комнаты отеля ещё никто не покидал.

 

Загадочный отель

— Въезжать — въезжают, а как съезжать — так нет,— римски лаконично сообщил на заставе совсем уже не юный солдат, объясняя дорогу к отелю.

Две барышни в чёрном, стройнее молнии и элегантнее магнолии, с бесконечными волосами, в один голос поблагодарив, тут же умчались на огромных грохочущих мотоциклах вдаль, а солдат вздохнул и принялся мечтать. Барышни — очевидно, сёстры,— так понравились ему, что вечер наступил быстрее, чем обычно, пока он поил, кормил и услаждал их. Исключительно местными легендами и мифами.

Дневной жар совсем распластался по земле, нехотя уступая место благословенной послеполуденной свежести, когда барышни в чёрном, успокаивая остывающие ворчащие мотоциклы, одновременно дёргают за колечки на груди в своей сложной амуниции, и вместо парашютов их окутывают цветные шелестящие платья; девушки внимательно оглядывают друг друга и только тогда, стараясь шагать не в ногу, выходят из сени дубрав и направляются в сторону отеля, рассыпавшего свои башенки по холмам и долине.

Всё здесь чудесно, кроме затхлого запаха с болот. Словно тот, кто возводил гостиничный городок, намеренно выбрал место самое уединённое, тайное, отторгающее, как прекрасные цветы в пору увядания — с налётом, с тяжёлым запахом, с остатками солнечной красоты.

Девушки поднимаются по ущербным ступеням крыльца и дважды стучат медным кольцом о бронзовую дверь.

 

Эстетика крыш

Все крыши разноцветные, и двускатные, и почти плоские, и с панорамными площадками. Роман для сегодняшнего сеанса выбрал зелёную — оттенка недозрелой маринованной сливы.

Утро застаёт Клавдию на крыше уже немного замёрзшей. Сидя в неудобной позе, она терпеливо следит за тем, как беспокойными мурашками покрылись плечи, руки и ноги по всей длине. Грудь и живот проанализировать не получается: опускать голову не велено. Художник Роман, издавна столующийся и жительствующий в отеле, убедительно доказал девушке, что её изысканный беспорядок в одежде всё же несколько уступает невинной красоте её обнажённого силуэта, приведя настолько неоспоримые доводы, что девушка мирится с мурашками, пока Роман пытается запечатлеть пастельные тона восходящего солнца на её целомудренном юном теле. Для надёжности он крадучись сфотографировал её несколько раз на замысловатую камеру, украшенную синей изолентой, остался доволен и в данный момент, свирепо сжав губы, пытается обогнать неумолимый рассвет и впитать его оттенки в холст и в себя.

Клавдия робко пытается возражать, что она совсем продрогла, что рельеф её кожи не такой уже первозданно гладкий, но художник не в состоянии отвлекаться на глупости, он погрузился в цвет и холст, поэтому девушка, стесняясь, одевается, берёт туфли в руки и на цыпочках спускается с крыши вниз. По пути она едва не встречает Антония, вооружённого дюжиной блокнотов всех мастей; он давно пытается поймать тот момент, когда Клавдия принимает рассветные солнечные ванны, но и в этот раз он застаёт на крыше лишь сурового Романа, покорно садится на краешке крыши, свесив ноги, раскрывает блокнот и начинает скучно описывать восходящее солнце. Клавдия выжидает за пристройкой ещё пару минут, пока ступни совсем не застывают на каменных ступенях, и неслышно бежит вниз, в отель, начинать новый гостиничный день.

 

Прибытие Корнелии

В пути у Корнелии немало срочных и важных дел. Вытащить из маминой сумочки все цветные заколки и помаду и начать украшать папину машину. Накрепко пристёгнутой на заднем сиденье особенно не разгуляешься, поэтому Корнелия упрашивает маму хотя бы на немножечко отстегнуть её, и мама, хоть и поворчав, но выполняет просьбу, поначалу поминутно оглядывается, но незаметно для себя засыпает. Тихо, очень тихо, чтобы не разбудить маму, Корнелия переползает к холму из вещей, раскапывает рюкзак сестры, спящей калачиком в уголке сиденья, и достаёт альбом с красками. Глаза Корнелии загораются. Краски такие цветные и яркие, и так вкусно пахнут, особенно красная и синяя. Кубик чёрной краски девочка опасается надгрызать. А коричневая краска так похожа на шоколад, но пахнет пластилином и на вкус совсем не сладкая. Старательно нарисовав портрет спящей сестры в космосе, Корнелия остывает к искусству и находит бутылку с молоком. Крышечка тугая, часть молока тут же оказывается на коленях, на полу и на сиденье, но часть удаётся выпить. Зато печенья почти совсем не крошатся, разве что одно случайно раздавила, поудобнее усевшись. Ещё надёжнее оказалось сидеть, засунув ногу в карман позади маминого сиденья. По окну с шелестом пробегают ветки низеньких пышных деревьев, и Корнелия сначала сжимается от испуга, а потом припечатывает нос к окну и любуется стадом коров. Им жарко, иначе бы с чего они обмахивали друг дружку хвостами. Внезапно Корнелия обнаруживает, что если стучать по стеклу костяшками пальцев, то звук такой, как будто в ответ стучат снаружи, и она тщательно исследует этот вопрос, с трудом вытащив ногу из кармана. Ноги устали сидеть на месте, и девочка принимается болтать ими так, что боком проваливается вниз, где осталось немного места от сумок. Внизу таинственно и спокойно. Девочка на ощупь достаёт остатки печений и обустраивается внизу.

— Так,— говорит папа, останавливая машину перед гостиницей.— Где вторая дочь?

Иоланда, старшая дочь,— худенькая, черноволосая, с огромными глазами и с пухлыми губами, тайком ворующая мамину косметику, но использующая её не так живописно, как сестрёнка,— потягивается и недовольно пробуждается. Сначала прибирает альбом с красками, а потом за шиворот вытаскивает Корнелию из уютного закутка между сиденьями.

— Чуть поосторожнее,— просит мама, мгновенно просыпаясь,— она всё-таки тоже моя дочь. Мне вы обе пригодитесь целыми.— В формулировках мамы сквозит годами выработанная дипломатичность.

— Ладно,— ворчит Иоланда и натягивает увесистые башмаки. Они составляют удивительный контраст с её тонкими щиколотками. Потом девушка с трудом выбирается из рюкзаков и пакетов, безошибочно вытягивает из кучи свой рюкзачок с единорогами и выглядывает из машины. Окружающий мир всегда опасен, но Иоланда с восхищением смотрит на замковые башни отеля.

Корнелия уже носится вокруг машины, собирает шишки, успела по колено заляпаться в грязи и почему-то в синей краске; папа подхватывает её на руки и три раза воспитательно подбрасывает вверх, сосредоточенно оглядывая окрестности. Корнелия довольно визжит и сбрасывает один сапог. Мама привычно ловит его и водружает на место. Иоланда вздыхает, драматично закатывая глаза. Пока не спишь в машине, жизнь кажется потраченной впустую. Девушке хочется пиццы, такой, знаете, закрытой, как пирог, но которая в глубине души всё равно пицца, с колой, с картошечкой, и чтобы глупые модные подруги рядом, тоже простительное желание, но вместо этого в глуши, потому что! Иоланда чувствует, что на ней бремя тяжести вселенной, она покорно плетётся за родителями к отелю, в душе неистовствуя.

 

Несчастный камердинер Густав

У камердинера начинается головокружение. Девочка лет четырёх успевает бегать быстрее, чем он вертеть головой. В дополнение к девочке заходят папа, мама, четырнадцать чемоданов и рюкзаков, а также — в этот момент сердце камердинера заходится в сложном ритме с тромбонами и литаврами — шестнадцатилетняя девушка, нерешительно остановившаяся на пороге. Её силуэт, который солнечный свет в раскрытых дверях слишком ласково обнимает, до замирания в сердце, её волосы на ветру, её слишком большие ботинки для стройных ног, её короткое платье, полные губы; камердинер слабым голосом вызывает Клавдию и помогает мистеру и миссис Всёравнонезапомнил отнести багаж в их номера.

Шестнадцатилетней девушке, обтекаемой солнцем, отводят отдельный номер, и камердинер провожает безнадёжным взглядом её щиколотки, хрупкую спину и тонкие предплечья. Волосы её, меж лопаток как волна в грозовой день, больно бьют его по утраченной молодости. Он крепится, но откупоривает бутылку виски. Эта девочка. Эта худенькая красивая девочка. Слова приклеиваются к его сердцу изнутри тонкими жёсткими полосками предупреждающей ленты. Камердинера зовут Густав, он тут ещё и ста лет не проработал.

 

Из дневника Иоланды

«Лягушки поют на болотах сонным голосом. Их пустынные песни как безысходный плач приговорённых.

Туман такой густой, что хочется прыгнуть в него из окна.

Этот отель похож на замок с привидениями. Только, к сожалению, я не встретила ни одного привидения. Разве что Клавдию (смайлик)».

Девушка закрывает блокнот, запечатывает его магнитными застёжками, гладит пальцами мягкий бархат обложки и прячет под подушку. С одеждой она обходится не так бережно: платье и бельё, повинуясь свежему ветру из окна, трепещут на спинке кресла и на краю столика. Иоланда блаженно вытягивается под прохладным покрывалом, улыбается своим мыслям и скоро засыпает.

 

Ревнивое восхищение Ромуальда

Хитрый портной Ромуальд рассматривает картину, написанную Романом. Снизу вверх, от тонких пальцев ног до нерешительных веснушек. Ромуальд никакой не портной, а модельер, великий, но не признанный. Разве только в мечтах, в детстве и чуть позже. Исследует все волнующие и нервные мазки краски, и брызги краски, и брызги рассветного солнца прямо на холсте — их как будто стирали пальцем, но махнули рукой. Сомкнутые колени, нерешительно переплетённые узкие ладони. Мурашки на плечах, взмах пшеничных волос и роса на губах и глазах. Хитрый портной никому никогда не говорил, что в столе его лежат двенадцать быстрых бережных и воздушных портретов Клавдии, одетой в воздух и ветер, с приоткрытыми губами, доверчивым взглядом, с трогательно прикрытой ладонями грудью. Нежные пальцы и бледные скулы хорошо удались в утреннем свете, Ромуальд одобрительно кивает картине и тихо растворяется в полумраке — надо выпить бордовый кофе и пережить этот портрет. Портрет чудесен, но слишком основателен. А Клавдия такая, как на его рисунках — прозрачная, неуловимая, с испуганными складочками в уголках губ, с закатанными рукавами даже у строгой блузки и едва касающаяся ногами пола.

 

Ещё из дневника Иоланды

«Мне дали крошечную комнату в отеле, но зато она целиком моя. Могу спать до обеда, рисовать до глубокой ночи, ходить голой, занимать душ хоть на час. Вечером при определённой осторожности можно даже найти время на сигарету. В окно смотрят дубовые ветви. От них приятный запах.

Горничная приходит по утрам, пока я ещё сплю. Сквозь прикрытые веки я наблюдаю, как она, напевая, разбирает мой хлам. Хотелось напугать её, но пока придумывала, как, горничная уже ушла.

Гель для душа с запахом переспелого манго, слегка пропавшего. Сначала казалось странным и неприятным, потом поняла, что нравится».

 

В поисках балкона

На часах шесть утра; пока подруга ещё спит, Ариадна накидывает кремовый халат и, на ходу доедая пирожное с кремом, босиком выходит в коридор; когда они с подругой были тут в прошлый раз, рассвет приятнее всего было встречать на длинном балконе, украшающем восточную стену, два метра налево и ещё раз налево; — сейчас рассветные лучи можно увидеть лишь очень вооружённым глазом, предутренний час тих и спокоен, за окнами вполголоса носятся по своим делам чайки и вороны, и девушка, потягиваясь и снова запахивая халат, в поисках балкона, который точно был тут, идёт по прохладному жёсткому ковру на шестом этаже, спускается до пятого этажа, любуется персиковыми пятнами солнца на площадках, а на четвёртом этаже видит дверь с табличкой: «Океан».

Это интригует. Ариадна тихо раскрывает дверь и вдыхает солёный свежий ветер, ещё более морской, чем вечерняя пена для ванны,— влажный мраморный пол террасы, шершавые ступени; два мгновения, и она зарывается пальцами ног в прохладный платиновый песок,— океан на четвёртом этаже выглядит немного неожиданным, но он огромный и настоящий, и чтобы девушка не захлебнулась от восхищения, начинает накрапывать дождь. Про балкон девушка уже не вспоминает.

Капли дождя рядом с босыми ногами, капли на плечах и руках, на запрокинутом лице, на губах, халат почти сразу дьявольски тяжёлый, напитанный пьянящей влагой,— он уже на песке позади, и Ариадна, входя по колено в воду, ощущает, как на горячей обнажённой коже лопаются газированные пузырьки ледяного дождя, от которого уже кипят волны у ног,— она доходит до той точки, когда вода, волнуясь и покрываясь рябью, плещется ей в живот; девушка ложится, отталкивается ногами и плывёт, а когда струи дождя достигают пика, просто ныряет и любуется океаном изнутри. Скользящими стайками мифических рыб, разноцветными камнями, вспененной поверхностью с глубины, отблесками серебристых скал; — выныривает, дышит дождём, прикрыв глаза, и снова вниз, любоваться тишиной, гулом в плечах, дрожью в теле, напряжением мышц; касается пальцами дна, отталкивается и мягко скользит вверх, к солнцу — и не верит себе, потому что дождь, встряхнув волнами и бросив их на берег, совсем уступил место ясному бронзовому небу, пропитанному теплом.

И только когда Ариадна распутывает длинные волосы, вытирает мокрое лицо и выходит на влажный песок, она видит, что на месте башенок отеля ничего нет — просто пустынный огромный пляж. Девушка поднимает длинный пушистый халат, отряхивает его от песка и надевает, с трудом попадая в рукава. Её бьёт крупная дрожь. Солнечное небо кажется неуместным.

 

Забывчивый Густав

Густав тоскливо пьёт бокал за бокалом. Он пытается сохранить внешний аристократизм, но века заточения (так ему кажется) в отеле на должности всего лишь второго камердинера больно и хлёстко бьют по его самолюбию. Камзол неаккуратно расстёгнут на одну пуговицу у ворота, глаза закрываются автоматически, и Густав, упрямо вскидывая голову, вспоминает, что по должностной инструкции он должен обесточить некоторые выходы с верхних этажей для профилактики; а уже почти утро или совсем утро; шестой бокал или седьмой; Густав нетвёрдо идёт к распределительному щитку, сверяется по списку, засаленному, как древний список телефонов на стене, и выключает рубильники с надписями «Океан», «Альдебаран», «Архей» и «Орбиты».

Нужно бы, конечно, проверить, никто ли не выходил, но кто будет просыпаться в полшестого утра? Прямо в камзоле Густав устраивается на узкой холостяцкой койке, прикрывается газетой, потому что покрывало, аккуратно сложенное, потерялось ещё в прошлом году, и нервно засыпает, перебирая в памяти, что он ещё мог забыть…

 

Корнелия и её отношения с рубильниками

Корнелия, прижав к себе чумазую куколку, найденную в гостиной, исследует отель. Окошки небольшие и забраны в витражи, поэтому на лестничных площадках всегда красивые солнечные пятна. На кухне нестерпимо вкусно пахнет, и Марта с Майей, смеясь, угощают девочку пирожками и вишнёвым морсом. Коморка Ромуальда забита книгами, и бородатый дедушка подарил девочке фигурку корабля с алыми парусами. Все ручки на дверях разные, ни одна не повторяется. А пятно на стене в коридоре похоже на спящего зайца.

От папы Корнелия знает страшное слово «рубильник». Оно пугало её, пока папа под страшным секретом не рассказал, что это всего лишь ручка для включения и выключения. И показал, что можно выключить свет во всём доме рубильником. Больше девочка нигде не видела рубильников до сегодняшнего дня. А сегодня увидела сразу сто, или какое там самое большое число.

Все рубильники смотрят вверх, и только четыре — вниз. Это непорядок, решает Корнелия. Порядок она наводит, найдя высокую табуретку и чуть не свалившись с неё. Рядом с каждым Корнелия видит надписи. Одно слово ей известно: «Океан». Остальные три слова она не знает. Теперь все рубильники смотрят вверх. Девочка, кряхтя, сползает с неудобной табуретки и отправляется дальше по своим делам.

 

Два сэндвича

Ариадна незаметно для себя задрёмывает — шесть часов подряд бродить по пустынному нескончаемому пляжу и скалам даже для неё тяжело; просыпается мгновенно, от сна длинной в неделю, что мелькает в её голове за секунду или чуть меньше. Садится на песке, запоздало думая, что халат, непоправимо песчаный и отяжелевший от её усталости, слишком небрежно запахнут.

И лишь мгновение спустя видит ступени, ведущие в отель. Сердито смотрит на них, бежит, чтобы отель не передумал, на бегу затягивает пояс и забегает в прохладный холл.

Есть хочется больше, чем разнести в щепки капризный отель, и Ариадна, как была, босиком и в кремовом халате, пробирается в столовую, оставляя за собой серебристую песчаную дорожку. В столовой тишь и запустение, только на стойке два свежих сэндвича. Один девушка уничтожает сразу, жадно запивая чаем, а второй уносит с собой как моральную компенсацию. Блаженно поднимается к себе и, не выпуская из рук сэндвича, мгновенно засыпает, рассеянно отметив, что Бруснилла куда-то ушла.

 

Стрелочная

Клавдия обожает эту комнатку. По всей стене — часы. Руки тянутся повесить на двери табличку: «Часоварня», или «Молодой век», но нельзя, эта комната вообще-то секретная. Часы пронумерованы, хромированы, в неясном свете утра неоново поблёскивают, вечерами тепло бросают льняные и медовые блики по всей комнате; прямо на полу, вытянув ноги, Клавдия протирает часы специальной зелёной тряпочкой, один механизм за другим, и если бы не дребезжащие телефоны и безбрежные мысли, она бы обязательно вешала часы на место; вместо этого, примерно вспоминая, где что висело, она бережно путает пятый номер с семнадцатым, а восемьдесят шестой с тридцатым.

Часы умиротворяюще звучат: тикают, шепчут, ворчат, урчат, чавкают и жужжат временами; в этой комнате течение времени останавливается, поэтому сюда нужно приходить с чашкой чая и с бутербродами, годовым запасом; на всех часах немного разное время — порой отличается минутами, порой веками и тысячелетиями. Секундная стрелка на одних бежит, забыв и думать о передышке, а на других вообще нет часов и минут, лишь «силур», «ордовик» и «триас». Строгие чернёные, и розовые «Хелло Китти», и бронзовые с боем, и деревянные с кукушками и медведями, и просто в пластиковом обрамлении, но чаще увесистые, основательные, холодящие ладони металлами и микроскопическими гравировками, с ключами и колокольчиками… Есть даже песочные часы с изящной талией и клепсидра.

Клавдия по своему обыкновению занята часами, завтраком, починкой пряжки на туфельке и важными переговорами с новым симпатичным официантом; пальцы её, волнуясь, подкручивают стрелки на иных часах до предела, до момента полного экстаза будильника, а иные лишь ласково протирают и вешают на место, своё или чужое; зовут из кухни — Марте и Майе нужна срочная помощь по учёту перцев и равиоли, и Клавдия, на ходу обуваясь, оставляет россыпь часовых механизмов прямо на полу и бежит спасать мир.

 

Терраса, заросшая плющом

Бруснилла, протирая глаза, обнаруживает, что сестры в номере уже нет,— на часах пять утра с минутами; она накидывает халат цвета сливочного мороженого, перетягивает его широким, под грудь, поясом и босиком выходит в коридор. Она точно помнит, что на балкон нужно повернуть налево и ещё раз налево. С балкона самый красивый вид на рассвет.

Но, очевидно, за последние три года что-то изменилось, потому что налево повернуть не получается: там глухая стена. А направо лестница на этаж выше. Это интригует; девушка, приподняв полы длинного халата, поднимается по прохладным гладким ступеням; воздух серебрится легчайшими пылинками, и пахнет откуда-то снизу сдобным хлебом. Бруснилла вдыхает поглубже, чтобы этот густой запах остался в ней насовсем.

На седьмом этаже единственная дверь, и девушка открывает её.

И долго стоит на пороге, внимательно рассматривая траву под ногами, лучи солнца, запутавшиеся в листве деревьев, тропинку, вьющуюся неторопливо. Девушка садится на корточки и сминает в пальцах листок земляники. Самих ягод нет, но кустики земляники нетрудно узнать. На пальцах остаётся слабый приятный запах.

В то, что на седьмом этаже может располагаться целая поляна, окружённая деревьями, поверить немного сложно, и Бруснилла, осторожно ступая по нагретой земле, идёт по тропинке, поминутно оглядываясь — не закрылась ли за ней дверь таинственным образом. Тропинка растворяется где-то между деревьев, и девушка идёт по траве, останавливаясь, ощупывая стволы деревьев, рассматривая цветы, названия которых она не знает. Она не считает себя великим специалистам по травам и цветам, но знает достаточно, чтобы удивляться, увидев многоэтажные оранжевые колокольчики и ромашки с прозрачными лепестками. Девушка набирает целый букет и принимает серьёзное решение: вернуться, экипироваться для экспедиции, а уже потом серьёзно изучить вопрос. Решение своевременное и волевое, потому что уходить от ароматов и разноцветья очень сложно, да и воздух такой, что можно захлебнуться свежестью, но Бруснилла всё же выходит на поляну и, пройдя по инерции ещё несколько шагов, нерешительно замирает. Ни двери, ни башенки отеля она не видит.

— Не бывает такого,— неуверенно говорит девушка.

Она бежит по тропинке, не замечая мелких камешков под ногами, но тропинка приводит её к обрыву — почти отвесный склон, по которому тропинка, то и дело исчезая, спускается куда-то вниз.

За полчаса, пока Бруснилла сидит на краешке обрыва, болтая ногами в пустоте, ничего не меняется. Отель волшебным образом не является обратно. Однако солнце пригревает, ароматы трав и цветов становятся совсем медовыми, и беспокойство куда-то уходит. Девушка смотрит на далёкие перелески, теряющиеся в лучах солнца; ест землянику с кустиков и нежится в высокой траве. Птицы принимают её за свою, пытаются свить гнёзда в её пышных волосах. Стебельки цветов на склоне путаются в пальцах ног. Травы пахнут чаем с брусникой, и Бруснилла жалеет, что у неё с собой нет походного чугунного чайничка. Облака бегут по небу, и когда солнце в очередной раз проскальзывает между их мягких боков, девушка замечает, что в долине под ногами что-то блестит; она присматривается и с улыбкой говорит вполголоса:

— Дорога из жёлтого кирпича…

Девушка спускается по тропинке и лёгким шагом идёт туда, где, как ей кажется, она увидела кирпичную дорожку. Тропинка быстро заканчивается, и идти приходится по густой луговой траве; но Бруснилла немного ведьмочка, и она умеет ходить по траве так, чтобы не наступать босыми ногами на змей, насекомых, лягушек и колючие корни, сухие стебли и не проваливаться по щиколотку во рвы, наполненные водой.

Дорога из жёлтого кирпича быстро находится, нагретая на солнце и умиротворяющая. Девушка садится на корточки и проводит ладонью по гладким, временем и ветрами сглаженным кирпичам, округлым и жёлтым, как пух цыплёнка. По обочинам дорожки — цветы неведомой породы, пахучие травы, они стремятся отобрать немного пространства у камня и с усилием пробиваются между кирпичами, но почти всегда безуспешно, и дорога, хоть и старая, времён Гильгамеша и Энкиду, неторопливо ведёт к рощице стройных деревьев — километрах в полутора, если верить глазомеру. Бруснилла верит и идёт. Неторопливо, с удовольствием ощущая прикосновение тёплого камня к исколотым травой подошвам; и вот уже дорога ведёт между тонких стволов с серебристо-зелёной листвой.

У полуразрушенных ступеней из светлого мрамора, покрытого ажурными пятнышками солнца, Бруснилла останавливается. Куда эти ступени ведут, непонятно, потому что вверху они теряются в высоких ветвях.

Тёплый мрамор под босыми ногами, снова и снова. Бесконечный подъём, сотни и тысячи узких ступенек, сбитые пальцы, капельки пота на висках; тонкая ткань халата прилипает к спине, полы путаются в коленях, а широкий пояс стесняет движения и дыхания — приходится чуть расслабить его. И сомнения, одолевающие тем больше, чем выше девушка поднимается, с усилием держась за обломки перил. И на самом верху — просторная крытая терраса с тонкими витыми колоннами. И дверь, которая никуда не ведёт, наглухо заколоченная.

Обследовав вдоль и поперёк террасу, покрытую мелкой каменной крошкой и вековой пылью, девушка без сил опускается на пол и прислоняется спиной к осыпающейся стене. Очень хочется пить. За всё время девушка не встретила ни одного ручейка. Удивительно, что букетик безвестных цветов до сих пор не завял. Бруснилла кладёт его на колени и вытирает волосы, влажные на висках. Над губой капельки пота, глаза словно высохли от солнца и белого мрамора. Ступни побелели от мелкой, как мука, пыли.

Терраса — ей лет триста, не меньше, только увивший её плющ помоложе. Терраса хранит изящество и вдумчивость старых архитекторов, но перила грозят осыпаться от прикосновения, крыша по краям уже не такая ровная и стройная, как замышлялось, а половины узких колонн уже не хватает. Лиловый узор на полу едва различим под слоем тонкой шёлковой пыли.

Отдохнув, Бруснилла бродит вдоль разрушенных перил, глядя сверху вниз в сплошной массив леса, мерно дышащего и о чём-то негромко шумящего. Марево, тишина, нагретый мрамор под ногами. Даже здесь сквозь камень прорастает трава. Ветви высоких деревьев заглядывают на террасу, и сочная их зелень кажется невозможной. Ткань халата быстро высыхает на тёплом ветру.

Бруснилла не сразу, но узнаёт в террасе балкон, на который она и шла с утра. Он опоясывает две стены, и разбитые окна, ведущие в пустоту, выглядят очень печально. Девушке кажется, что день уже должен клониться к вечеру. Язык совсем пересох.

От отчаяния она ещё раз дёргает заколоченную дверь, и старая ржавая щеколда неожиданно разваливается на части, а дверь подаётся. Забывая дышать, Бруснилла распахивает дверь и видит лестницу, по которой утром она поднималась на седьмой этаж. Ветер, внезапно поднявшийся, гонит стайки пыли по ступенькам, и девушка забегает внутри, всё так же бегом спускается к себе, на шестой этаж, в номер, и без перерыва выпивает целый графин воды. Без сил садится на разобранную постель, смотрит на свои серебристые ноги и думает, что нужно пойти в душ. Но решается на это она только спустя полчаса, посмотрев пару беспокойных снов прямо сидя на постели и крепко сжимая пёстрый букетик полевых цветов. Девушка встряхивает головой и гадает, где сестра.

 

*

Камердинер Густав внезапно осознаёт, до чего же он напился. В таком состоянии ему кажется нечестным нести службу. Он заходит в первую попавшуюся комнату и снимает ливрею. В поисках, куда бы её повесить, Густав хватается за рубильник с надписью «Лес (7 этаж)» и выключает его. Ливрея не желает дольше находиться в его ведении и плавно падает на пол. Густав сокрушённо разводит руками и, с трудом подобрав ливрею, убирается восвояси. Засыпает он где-то в кладовке, пристроившись рядом с угрюмым пылесосом.

— Ну что это такое! — сердито говорит Корнелия час или полтора спустя, подражая маминым интонациям. Один рубильник снова смотрит вниз. Девочка забирается, зажав чумазую куколку под мышкой, и переключает рубильник в правильное положение. Она считает это своей обязанностью, поэтому заходит в комнатку в среднем каждые два часа.

 

Из дневника Иоланды

«Закат в городе — волшебное зрелище. Солнце пробирается сквозь дома, как сытый бурундук, и фигурки людей меньше шахматных, и тени от всех как в мультфильме. Улыбаешься от того, насколько всё оранжевое.

Недавно я встретила Анну. Мы вместе полюбовались закатом и сделали несколько снимков. Все люди — силуэты, застывшие в янтаре. Потом я увидела, что Анна босиком. Я сразу этого не заметила, потому что была ослеплена солнцем. Анна потеряла носки, а кроссовки натирали ей ноги. Тогда я тоже разулась, и мы вместе бродили по колено в вечернем фонтане. На следующий день я, конечно, хлюпала носом, потому что вода была холодной.

А вчера Анна позвонила спросить, как я себя чувствую. Её голос был слегка виноватым. Никто больше из подруг не спрашивал меня, не болею ли я. Вместо пиццы с подругами я бы лучше снова погуляла с Анной, даже если бы потом снова заболела.

Кстати, потерять носки, не снимая кроссовок, очень легко. Один раз в кинотеатре я стащила колготки, не снимая джинсов, потому что было очень жарко.

Как же хочется бутерброд с сыром и колбасой. И пить. Пойду поищу что-нибудь в гостиной».

 

Заброшенный почтовый ящик

Иоланда чувствует, что рисовать и читать больше нет сил; она почти не выходит из номера; она думает о чём-то своём до глубокой ночи, задрёмывает в кровати с балдахином и просыпается, когда за окном уже гаснут неяркие звёзды в блёклом предрассветном небе. Очень хочется есть и пить, но надо себя пересилить и встать. Этот отель словно забрал все силы.

Девушка встаёт, надевает длинную, до колен, футболку с карманом и единорогами и, обув пушистые тапочки с енотами, выходит в коридор. Везде темно; девушка включает фонарик на телефоне, и мрак немного рассеивается. По коридору гуляют сквозняки, Иоланда обхватывает себя за плечи и растирает кожу — вся в мурашках. Двери в номера небрежно распахнуты. Свет не горит нигде. Девушка хмурится и спускается вниз: там должна дежурить Клавдия; а может, ужасный камердинер с огромными усами. Но и там никого, только на столе опрокинутая кружка, лужица кофе, и окно приоткрыто — створка скрипит, как несмазанное колесо. Девушка сердито прикрывает окно, находит за барной стойкой кувшин с водой, отпивает глоток и тут же выплёвывает её себе под ноги, скривившись: вода как из болота, затхлая, а стенки кувшина покрыты слизью и пылью одновременно. Девушка вытирает губы тыльной стороной ладони, снова отплёвывается, выдвигает все ящики и находит смятую пачку жевательной резинки. Во рту разливается благословенный вкус мяты, и сразу становится легче.

Иоланда выходит из-за барной стойки, идёт к двери, но тут одна из тапочек намертво приклеивается к полу, и девушка едва не наступает босой ногой во что-то липкое — вовремя отдёргивает ступню, светит фонариком и видит, что на полу какие-то древние тёмные лужи. Нахмурившись от досады и сбросив тапочку и со второй ноги, девушка прыгает на цыпочках от одного сухого места к другому — это непросто, потому что лужи огромные. Один раз она едва не поскальзывается на выскобленном полу, хватается за ручку двери, и ручка с готовностью остаётся у неё в ладони. Ухватившись за створки ветхой двери, Иоланда с недоумением осматривается. На улице всё заросло травой, кажется, по пояс, а то и выше. Чахлые пыльные растения матово и жутковато отсвечивают в свете тусклого фонарика. Крыльцо выглядит так, словно по нему проехались трактором, и с тех пор прошло сто лет. А ведь ещё вчера это был богатый парадный вход. Дует свежий ветер, волосы путаются и лезут в рот; соски тут же становятся отчётливо видны под тонкой тканью футболки. Иоланда сердится на свою грудь, на ветер, снова обнимает себя за плечи и всматривается в сером воздухе, совсем не пахнущем утром. Пахнет запустением и сухой травой.

Девушке приходит в голову странная, пугающая и невероятная мысль. Она вспоминает, что по правую руку где-то должен быть ящик для писем. Осторожно спускается босиком с крыльца на заросшую дорожку — шипит от боли, наступая ногами на колючки и осколки камней, поджимает пальцы, разгребает руками пыльную неприятную траву, но находит почтовый ящик. Он тоже в плачевном состоянии. Его как будто пытались разорвать пополам: искорёженный проржавленный металл, и голубой краски нет и в помине. Зато в нём море писем, рекламных листовок и журналов. Истлевших бумажных, и в пластиковых пакетах, разноцветных, на разных языках. Письма не помещаются в ящик, грудами лежат вокруг. Девушка садится на корточки и осторожно, двумя пальцами, вынимает из кучи одно письмо, щурится, пытаясь в неясном свете фонарика разобрать кривые строчки адреса. Вглядывается в печать и не верит своим глазам. Бросает письмо, хватает следующее, и ещё одно, и ещё с десяток сразу пачкой — и везде одно и то же: две тысячи триста двадцать пятый год, две тысячи триста шестнадцатый, две тысячи триста сорок девятый… Пара конвертов из лёгкого металла. Девушка трясёт головой, пытаясь прогнать наваждение; смотрит на телефон; мерцают цифры: 2018… Но сигнала сети нет. Иоланда пытается позвонить маме, потом папе, потом подруге Марии, но, конечно, ни до кого не дозванивается.

За спиной её раздаётся странный, ни на что не похожий звук — девушка немедленно оборачивается, потому что в голове рисуется картина, как с гор сходит лавина. Но откуда тут взяться горам? Тут только приземистые здания и их крыши. Эти крыши и издают нелепые звуки, медленно сползая под наклоном, разгоняясь, теряя на ходу черепицу, ломая стены, ломаясь пополам, и Иоланда взвизгивает, приходя в себя, бежит прочь, раздирая в кровь босые ноги о колючки и камни,— останавливается только у дороги, оборачивается, прижав руки к груди, и смотрит, как здания отеля с грохотом проседают, превращаясь в бесформенную груду камней. В тишине раннего утра звонкие крики птиц совсем не гармонируют с обломками.

Девушка ошарашенно смотрит на тучи пыли, вздымающиеся к небу, и в голове почему-то только одна мысль: куда можно теперь пойти в одной футболке без риска для жизни? Телефон почти разряжен, Иоланда сердито засовывает его в карман и пытается выгрести оттуда какие-то бумажки. В горле першит от пыли. Девушка опускается на колени, ощущая, как на губах встречаются два солёных ручейка, бегущих по щекам, и прячет лицо в ладонях.

Она отнимает руки от лица через несколько минут, потому что чувствует, что шум ветра резко стих, и пылью больше не пахнет.

 

*

На свою голову родители подарили Корнелии наручные часики, и она выучила, как определять время, день недели и даже год; девочка бегает, находит циферблаты повсюду и сверяет часы: свои розовые, конечно, эталон. О каждом открытии она сообщает папе и маме. Если в какой-то час дня или ночи её начинает волновать мысль о том, что на кухне у Марты и Майи она увидела минутную стрелку, чуть-чуть отстающую от её персональной минутной стрелки, то это неспроста, это чтобы пирог не успел пригореть в духовке. Папа как более лояльный товарищ узнаёт об этом первым. Мама в удачном случае вообще не узнаёт, если хорошо притворилась спящей.

Завтрак в отеле ужасно рано, с рассветом, и раз уж Корнелия с утра прибежала рассказывать, что на восточной башенке с синей крышей часы вообще, кажется, остановились, то папа, вздохнув, бреется, надевает рубашку и серо-стальные брюки, придирчиво отсматривает пылинки на туфлях и спускается с дочерью в столовую. Мама покорно просыпается, условленным стуком стучит в соседний номер и, отчаянно зевая и прикрывая рот, спускается следом. Платье на ней всегда безукоризненно выглажено, даже если она только проснулась. Старшая дочь не завистлива, но этому секрету застенчиво завидует.

Папа намазывает для всех тосты маслом и джемом и спрашивает:

— Где ещё одна моя дочь? Почему их количество время от времени уменьшается?

Корнелия хихикает, поедает тосты за себя и за сестру, но условно, только надкусив с левой стороны, а правую оставив Иоланде на будущее. Допивает молоко, соскальзывает со стула и, пользуясь благодушием родителей, убегает на поиски. То, что Ио нет в соседнем номере, девочка прекрасно знает: в отличие от неё, Иоланда любительница завтраков в отеле, и если не отозвалась на утренний призыв в столовую, значит, снова где-то путешествует.

Топот крохотных ножек Корнелии раздаётся сразу в разных частях отеля; камердинер Густав готов поспорить, что, спускаясь с лестницы, сначала видел девочку на втором этаже, бегущую на третий, а потом сразу на первом, вбегающую с улицы. Но за несколько дней он уже успел привыкнуть в феномену в небесном платьице и с неизменными бантами в косичках.

Корнелия видит дверь без номеров и без надписей, и это её ужасно интригует. Расшифровывать непонятную ситуацию времени нет, и девочка просто толкает неплотно прикрытую дверь внутрь. И глаза у неё немедленно разгораются, как закатное солнце у океана. Потому что в комнате часы.

Часы на полу, на стенах, на подоконнике, и все тикают, жужжат и перемигиваются бликами и огоньками, деловито позвякивают, пробуя силы, дребезжат брюзгливо; изредка весело, но неожиданно трезвонят, так что Корнелия пару раз подпрыгивает от неожиданности. Она закрывает дверь аккуратно, не отводя взгляда от богатства и приоткрыв рот; осторожно подходит к горке будильников на полу и принимается выставлять время. Это не всегда просто. Где-то часы идут почти точно, стремительно и стрелка в стрелку с её чудесными розовыми, с единорогом, таким же, как у сестры на рюкзаке. Где-то вообще нет цифр, а есть буквы, рисочки и значки, и как тут быть, неясно: девочка повинуется интуиции и вдохновению, внимательно следя за солнечными зайчиками, которые щедро разбросали хромированные механизмы. На иных часах и стрелок нет, и Корнелия деятельно чинит их, отсоединяя стрелки от остановившихся часов и приклеивая на нужные места пластилином — в кармане всегда есть запасы. Удовлетворённая результатами работы, Корнелия набивает карманы самыми красивыми мелкими часиками.

Взгляд девочки падает на часы высоко на стене. На них время ужасно сбито, даже год стоит неправильный. Корнелия двигает низкий столик, ставит на него табуретку, взбирается и переводит время. Рядом с часами число: «64». Корнелия вспоминает, что сестру поселили в шестьдесят четвёртом номере, и пришлось ужасно завидовать, потому что «шестьдесят четыре» звучит гораздо красивее, чем невзрачное «шестьдесят три». Часы не вешаются обратно на стену, и Корнелия решает отдать их специально в подарок Иоланде. Иоланда, хоть и вредная порой, но тоже делится с ней всякими красивыми штуками.

 

*

Иоланда сидит на коленях в коридоре на жёсткой и тонкой ковровой дорожке, тёмно-красной в тусклом свете из окна, и оторопело осматривается; телефон в кармашке попискивает от напряжения. Босые ноги её пыльные и исцарапанные, край футболки разодран так, что трусы виднеются.

Девушка смущается, натягивает футболку пониже и бросается в свой номер. Постель там разворошена, как обычно; девушка прикрывает дверь, стаскивает одежду, бросает её прямо на пол в ванной и забирается в душевую кабинку. Включает воду погорячее, смывает с себя пыль, намыливается и растирается мочалкой с головы до пяток — исколотые ноги нещадно саднит, и где-то в коже остались колючки, но через десять минут девушка чувствует себя посвежевшей, вытирается и забирается на постель; сидит поверх одеяла, рассматривает ступни и втирает в них смягчающий крем. Тапочки вот ужасно жалко. И ещё, минут пять спустя, девушка думает, что смыла с себя пыль, которая появится триста пятьдесят лет спустя. Странное ощущение.

 

*

Сестрёнка картинно и очень эффектно, в стиле болливудских фильмов, появляется на пороге, распахнув дверь, а потом, по велению вдохновения, тут же оказывается у кровати, хватает крем для ног и, заливисто смеясь, бегает вокруг кресла. У Иоланды нет сил сердиться, поэтому она тоже смеётся и швыряет в Корнелию подушкой:

— Мне он уже не нужен, оставь себе.

Это самое действенное средство: сестрёнка тут же возвращает крем на место. И, вспомнив, зачем пришла, достаёт из кармашка часики. Бронзовые, тяжёлые на вид. На часах выгравирован номер; девушка шепчет:

— Шестьдесят четыре.

И Корнелия рассказывает ей всё про комнату с часами.

 

Записи на вклеенных страницах

«Сегодня я была в будущем. И я знаю, что на Земле к тому времени уже никого не будет. И ещё: мама нашла мои тапочки, невредимые, прямо в гостиной, за креслом. Сказала, что их невозможно не узнать, пушистые с енотами.

Надо запереть дверь, но у меня нет сил встать с кровати.

Теперь попробую по порядку.

Сегодня я была в будущем. Это была моя первая мысль. Но очнулась я в настоящем. Это был сон? Я лунатик? Если сон, то почему ноги все в пыли, в царапинах? У крыльца свежая трава, мягкая земля и ровная дорожка, я точно помню. Почему футболка порвана?

Чёрт, почему я не догадалась взять с собой пару писем или журналов оттуда, из почтового ящика? Теперь у меня стойкое убеждение, что это был сон или бред, что я была не в себе, что в сигареты было что-то подмешано… Хотя постойте!

У меня хватило ума не выкинуть порванную футболку. В кармане я нашла смятый конверт, который будет отправлен через три с половиной сотни лет. Это безумие какое-то. Я же не схожу с ума?

Кто-то несётся сюда, и не нужно быть футурологом, чтобы понять, что это Корнелия. Успеть бы спрятать дневник…

…Сейчас четыре часа дня, тени сползают по стулу на пол, чернеют и навевают странные мысли. Корнелия мне рассказала всё про комнату с часами. И отдала мне мои часы. Точнее: Мои Часы. Я их снова опробовала, и после этого пробралась в гостиную, стащила с накрытого стола бутылку вина и уже опустошила два бокала.

Всё это не укладывается в голове: я побывала столетием позже, я побывала тремя столетиями позже, на пять веков не получилось, потому что я побоялась слишком туго завести пружину часов. Свои впечатления я напишу, когда высплюсь и смогу соображать связно.

Одно я знаю: я ужасно боюсь. Я думала, что все эти книги и фильмы про будущее меня отлично подготовят. Даже не смешно: я бы хотела побродить по городам будущего, познакомиться с кем-нибудь, но я даже не знаю, на кого обижаться за то, что ничего не получается, что я ничего толком не увидела. Всё, мысли путаются, спать».

 

Винный погребок

Ариадна спускается всё ниже и ниже — ей кажется, что уже шестнадцать этажей ниже уровня земли, но это просто лестница неторопливая, волнующая босые ноги прохладным древним мрамором, и девушка потирает плечи — лёгкое тёмно-синее платье не греет; дубовая дверь встречает её, тяжёлая, приоткрытая ровно на обхват девичьего тела, источающая сухой ароматный воздух — травами и дубом; Ариадна привыкает к темноте и лишь четыре мгновения спустя видит другую девушку, совсем молоденькую, из той семьи, что прибыла на пару часов позже них. И бесконечные ряды полок с пыльными бутылками, бочки, кувшины и огромные бронзовые сосуды; не составляет труда понять, что молоденькая гостья уже отведала тут всех возможных вин, как красноречиво сообщает её поза; Ариадна садится у её ног на корточки и берёт ладонь девушки в свои руки.

— Идём наверх,— шепчет она.

Девушка трёт глаза, с усилием садится в плетёном стуле прямо и смотрит на Ариадну, пытаясь прийти в себя.

— Ты немножечко выпила лишнего,— с улыбкой говорит ей Ариадна.— Идём, я провожу тебя в номер, пока твоя мама не проснулась.

— Я в порядке,— упрямым голосом отвечает девушка, и Ариадна смеётся.

— В полном?

— Абсолютно.— Это слово удаётся девушке почти безукоризненно.

— Тогда давай руку.

Девушка понимает, что сопротивление бесполезно, и Ариадна ведёт её наверх, в номере помогает снять ей несуразные большие ботинки — ноги исцарапаны, как у подростка; укладывает на постель и накрывает лёгкой простынкой. Собирается тихо выйти, но, едва взявшись за ручку двери, слышит:

— Я за сегодня уже две недели попробовала. У меня часы есть… Только это не часы.

Ариадна улыбается, возвращается к девушке и, присев на краешек кровати, гладит насупленную девушку по голове.

— Поспи…

— Я уже спала… Да, я выпила там много вина, но потому что устала. Я давно спала, четыре дня назад.

Глаза у девушки слипаются, это видно, но она, встряхнув головой, неожиданно садится, подтягивает колени к груди и продолжает:

— Ты сестру… ну, подругу… давно не видела?

Ариадна серьёзно смотрит на девушку:

— Да, полчаса назад вместе на крыше загорали.

— Вот… А вчера она была где-то в другом месте, я смотрела по часам. Или завтра, или вчера. Или вообще не здесь.

— Слушай, это всё напоминает нетрезвую болтовню, но мне кажется, что ты что-то хочешь сказать. Важное. Давай я тебе кофе принесу?

Девушка кивает, взъерошивает себе волосы и без сил прислоняется к стенке спиной.

Когда Ариадна возвращается, она видит в руках у девушки небольшие заводные часы. По виду латунные, тяжёлые, но совсем маленькие, в пол-ладошки.

— Мне их сестрёнка принесла.

Ариадна кивает и даёт девушке чашку, следя, чтобы кофе не расплескался.

— И ещё… Я вчера встретила себя. Ну, то есть завтра, но вчера…

— Я понимаю, не переживай. Для тебя это было вчера, когда ты побывала в завтрашнем дне.

— Да.— Девушка отхлёбывает кофе — горький, она морщится, но продолжает пить. И заинтересованно глядит на Ариадну.— Ты всё знаешь про этот отель?

— Про входы и выходы, и цветные посадочные площадки, и про часы, отводящие время? Да, немного знаю.— Ариадна улыбается.

— А как? Откуда?

— Я тут не первый раз,— мягко говорит Ариадна.— Здесь много всего поменялось, и сам отель совсем в другом месте, но это он. И я тут была, тоже вместе с Брусниллой. И… мне кажется, ты тоже тут была, только пока ещё не знаешь этого.

— Сложно всё это,— жалуется Иоланда.

— Сложно. Но можно привыкнуть со временем.

— Я стараюсь. Ты знаешь… Я там с мальчиком познакомилась.— Глаза девушки тусклые от усталости, но всё равно хитро светятся.

Ариадна смеётся:

— На сколько лет он младше тебя?

Иоланда тоже не может сдержать улыбки:

— Лет на триста или около того, я так и не поняла. Я над ним издеваюсь, называю мелочью и говорю, что старших надо слушаться.

— Ты осторожнее с этим. Мужчины терпеливые до поры до времени. А теперь всё равно поспи.

— Ладно…

Девушка ставит чашку с недопитым кофе на тумбочку. Ариадна поправляет на ней простынку и на цыпочках выходит из номера, потому что Иоланда уже спит.

 

Страницы с 178 по 181

«Не могла подозревать, что путешествия во времени могут выглядеть так буднично и скучно. То есть я про сам процесс перемещения. Никаких фантастических кабинок с мерцающими реле и дисплеями, никаких кнопок, касаясь которых, ты можешь улететь в стародавние времена. Нет, ты просто заводишь будильник на нужное время. И просыпаешься уже в будущем. Только не через восемь часов, как обычно, а через восемьдесят лет. Не старушкой, а такой, обычной. И можно завести будильник на какой-то час в прошлом. Проснуться тогда, когда ещё не случилось чего-то плохого. Всегда мечтала о таком…

Это непривычно. Просыпаешься, и тебе кажется, что вся твоя прежняя жизнь — сон. А нормально высыпаться я уже и забыла как…

Триста с лишним лет спустя я встретила мальчика. Он на три года старше меня (или на триста лет младше, хи), его зовут… странно его зовут: Таурус. Я его называю просто Тау. Помимо всего прочего, мы с ним ведём обескураживающие беседы.

Мы не только общаемся лично, но и переписываемся. Он мне подарил диачат, я его от всех прячу. Пишем друг другу постоянно. Ну, милости всякие и приятности. Он как узнал, что у меня папа врач в поликлинике, а мама учитель в школе, сказал такое: я всегда всем советую, постарайтесь рождаться в очень богатых семьях, чтобы потом можно было жить в своё удовольствие и не работать. Я хотела было спросить, как это, выбирать, в какой семье родиться? Но он уже отключился, а потом долго на связь не выходил, и я забыла спросить снова, а потом уже не в тему. Тогда я подумала, что ведь можно произвольно выбирать себе национальность, пол, цвет кожи… А если можно будет ещё и менять всё это в любой момент? Будет такая неразбериха.

Он мне показывает странные вещи.

Автомобиль без колёс. Энергию он получает из неровностей ландшафта, что-то связано с волнами и микроскопической разницей высот, а безбожно убитых дорог у нас всегда хватало, так что автомобиль мчался как угорелый, я вцепилась в кресло и боялась пошевелиться. Выглядит эта машина тоже странно, как сломанная подкова. Подумала, что никогда не видела настоящей подковы, зато летала на подкове над пыльными дорогами.

Пыль! Везде! Два метра проходишь, и ноги в шлёпанцах выглядят как в белых носочках! Таурус смеётся, потому что я при первой возможности мою не руки, а ноги.

Попробую поспать. По-настоящему, будильник заводить не буду».

 

*

Утром девушка находит у своих дверей цветы, целый букет невысоких розочек рассветных оттенков, вдыхает их чайные ароматы, стоя босиком в дверях, в футболке с Микки-Маусом, и смотрит, как за окном рассветает; её наполняет чувство свежести.

Прозрачная ленточка на одном из стебельков колышется под едва заметным движением воздуха; кончиками пальцев Иоланда разворачивает ленточку — на ней буква «Т» и нарисованное от руки сердце.

 

Дух отеля

Идёт дождь, летний и тёплый.

Бруснилла садится за старенькое фортепиано в углу и, едва касаясь пальцами клавиш, играет спокойную мелодию. Звук отражается от гулких стен, в такт мягким аккордам капает вода где-то с потолка, а дождь за окном шуршит так, словно включён кинопроектор; или где-то в богом забытом пансионе на проигрывателе покачивается старая грампластинка.

Иоланда, забыв про отбивную на тарелке, заворожённо смотрит на движения Брусниллы. Она впервые видит, как девушка играет. Бруснилла в лёгком бледно-голубом длинном, в пол, платье с пышной юбкой, с открытыми плечами и короткими рукавами, отчего её локти особенно трогательны; волосы сзади забраны широкой голубой лентой, очень летней. Пальцами ног девушка мягко нажимает на педали, оставляя в воздухе хрустальную пыль из звуков, и когда кажется, что тающая мелодия уже закончилась, она нежно касается клавиш снова и снова, пока идёт дождь.

— Почему вы с ней всё время босиком? — едва слышно спрашивает Иоланда у Ариадны, непроизвольно глядя и на её ноги; Ариадна тоже в платье, лёгком и узком, почти летнем, привезённом из прошлого века.

— Сапожки до сих пор на подзарядке,— шепчет в ответ девушка.— Мало ли сколько потом придётся путешествовать.— Платье её бледно-лиловое, в цвет слив, укрытых листвой и после затяжных дождей чуть тронутых сединой. Ариадна берёт бокал с остатками вина и отпивает ещё глоток.

— Не холодно?

Ариадна почему-то улыбается и отрицательно качает головой.

Бруснилла играет, но приносят жаркое и фрукты, и девушка кладёт руки на колени. Клавдия подбегает и что-то шепчет ей на ухо, Бруснилла неслышно идёт к столу и садится по правую руку от Ариадны. Клавдия приносит проигрыватель и несколько пластинок, включает едва заметную мелодию и помогает Марте и Майе разносить бокалы с вином, вишнёвым морсом и шерри.

— Клавдия не спит, не ест и вообще она дух отеля,— провокационно сообщает Элемирио скрипучим, но располагающим голосом.

— У меня вообще ощущение, что Клавдия — это повзрослевшая Корнелия, твоя сестрёнка,— вполголоса говорит Иоланде Ариадна,— только заплутавшая во времени.

— Да, темперамент примерно тот же. И даже похожи немного.

Ариадна смотрит на неё внимательно, как будто хочет ещё что-то сказать, но снова берёт бокал и пьёт вино. Слишком уж Иоланда напоминает ей собственные фото десятилетней давности.

— Ты ничего не ешь, только пьёшь, но никогда не пьянеешь,— укоризненно говорит ей Иоланда.

Ариадна улыбается:

— Всё впрок идёт. А есть в таком платье опасно. Все неровности ландшафта видны.

Иоланда, которая в это время тоже отпивает из большого бокала, смеётся и чувствует, как вино булькает у неё в носу. Ариадна, пытаясь сдержать улыбку, промокает ей нос и губы салфеткой. Родители заняты друг другом и не замечают преступных действий дочери.

Разговор за столом меж тем увлекает тема про Дух Отеля. Элемирио отстаивает точку зрения, что Клавдия искусно замаскировалась под секретаря, а сама ночами бродит по замку и гремит цепями, как Кентервильское привидение.

— Да, сегодня ночью я слышала звон,— серьёзно подтверждает Кристина, молоденькая учительница французского, расправляясь с бараньими рёбрышками. Она только сегодня днём вселилась в небольшой номер на третьем этаже.

— Это я уронила поднос с бокалами! — смеясь, протестует Клавдия.

— Это алиби,— убеждённо поддерживает её Ромуальд,— ронять бокалы — это как раз в вашем стиле.

Клавдия краснеет.

— Клавдия вообще не пришелец случайно? Понятия не имеет о женской одежде, присматривает за отелем, хозяин отеля неясно где и неясно кто.— Роман, художник, сосредоточенно поедающий судака, говорит это вполголоса, но его слышит добрая половина собравшихся. Электрический свет не зажжён, и от пламени свечей и масляных фонарей все лица выглядят таинственно, как на вечеринке трансильванских графов.

— Как это понятия не имеет! — пылко возражает Антоний. Он всё ещё платонически восхищается Клавдией.— Она что ни наденет, всегда прекрасна.

— А если ничего не наденет, ещё прекраснее,— неожиданно миролюбиво соглашается Роман, делая невинное лицо, и Клавдия, окончательно смутившись, убегает помогать на кухне.

— Роман, когда выставка? — спрашивает Петра, строгая дама с внешностью модели. Она на днях заселилась в просторный номер в южном крыле, и с Романом они тут же нашли общий язык.

Роман обещает устроить выставку на днях — прямо в холле отеля, и Петра втайне надеется, что там будут и её портреты.

Беседа за столом расслаивается, как тесто у вечернего пирога, и в разных концах столовой гости делятся новостями, расспрашивают друг о друге, обсуждают что-то невыносимо философское. Корнелия носится и переставляет свечи местами, порой засыпает головой на коленях у мамы, неудобно прислонившись и поминутно соскальзывая на пол. Антоний грустит. Камердинер Густав неоправданно часто появляется в гостиной, то поправляя салфетки рядом с Иоландой, то подливая ей вино. Он сбрил наконец-то усы и оказался вполне приятным юношей; но Иоланда уже поделилась с Ариадной секретом про мальчика из будущего, и остальные мужчины всех времён и народов стали для неё несущественны.

Расмус, колоритный бродяга лет двадцати семи, одежда которого состоит из карманов и заплат, в микроскопических паузах в беседах успевает брать тихие приятные аккорды на своей удивительной гитаре, выглядящей под стать его одежде. Он заинтригован подругами-близняшками и расспрашивает Брусниллу обо всём подряд, балуя её сладостями и виноградами, которые он ворует для девушки со всех концов стола.

— Вообще мы ищем папу с мамой,— доверчиво признаётся Бруснилла.— Уже давно потерялись, сбежали из пансиона, куда нас определили. Чтобы не бояться ничего, обучались восточным единоборствам. И цигуну попутно. И на всякий случай приёмам рейнджеров и морских пехотинцев. Заодно научились кататься на мотоциклах и угнали парочку, потому что они были нам не по карману. Потом, правда, подзаработали и вернули деньги за мотоциклы.

Расмус восхищён и тут же сочиняет балладу в честь девушек, но видно, что по душе ему музыкальная и полупрозрачная Бруснилла, смущённо улыбающаяся и всегда немного витающая в разреженных облаках.

Иоланда со смешанным чувством наблюдает за ними. Порой две загадочные девушки похожи как две капли воды, а порой совершенно разные. Бруснилла доверчивая и немного ведьмочка. Ариадна решительная, умная и сластёна, когда никто не видит. С Брусниллой не перекинулись и парой слов, а вот с Ариадной — Иоланда уже грустит, что придётся уехать и расстаться с новой подругой.

— Вообще, вот кто-нибудь знает, где владелец отеля? — не унимается Элемирио.— Его же никто никогда не видел.

Камердинер Симеоне подтверждает: с тех пор, как он устроился сюда на работу, хозяина отеля никто не видел. Все слушают теории Элемирио о том, что Клавдия — переодетый хозяин, толстый и усатый; Элемирио невозможно воспринимать всерьёз, потому что он сам над собой смеётся и хрюкает; Антоний убеждает, что Клавдия такая худенькая, что ей никак не спрятать под одеждой толстое пузо хозяина, а усы и подавно. Вино и шоколад, смешивая ароматы, пьянят всех, и Ариадна, коснувшись руки Иоланды, кивает в сторону двери.

Иоланда сбрасывает шлёпанцы, закатывает штанины джинсов до колен, и они вдвоём с Ариадной гуляют по мокрой траве под едва моросящим дождём. Иоланда хочет закурить, потому что настроение меланхоличное, но Ариадна смотрит на неё с такой мягкой улыбкой, что девушка, смутившись, прячет сигареты.

— Тебе нужно что-то выбрать,— неожиданно говорит Ариадна.— Ты ведь серьёзно решила перебраться туда, к Таурусу? А твои родители? И сестрёнка как же?

На глаза у Иоланды наворачиваются слёзы.

— Я не знаю, что делать,— тихо говорит она.— Может, я буду навещать их?

Тонкие занавески на окнах с вплетёнными серебристыми и золотистыми нитями колышутся, поблёскивая в свете свечей и луны, и это напоминает новогодние украшения. Под новый год Иоланда всегда чувствовала себя полностью дома, уютно и полной любви. Занавесившись волосами, она смотрит под ноги — совсем замёрзли в мокрой траве. Ариадна видит это, берёт девушку за руку и ведёт обратно в отель. В гостиной Иоланда, не найдя своих шлёпанцев, забирается с ногами в кресло, заворачивается в бирюзовый плед и задумчиво допивает вино. Мама, видя это, хмурится, но папа трогает её за локоть, и мама, вздохнув, гладит младшую дочку по голове.

 

Инструкция по применению

Спать некогда, решает Клавдия. Достаёт из кармана пиджака блистер с таблетками, на которых написано: «Сон. Принимать не чаще одного раза в сутки. Действует до восьми часов». В блистере осталось всего три таблетки; девушка с сожалением достаёт одну и глотает, смешно сморщившись. В голове тут же проясняется, а тело через пару минут становится совсем свежим.

В отеле шумно. Въехали двенадцать архитекторов, один гвардеец, беглая принцесса со служанкой — сморщенной как курага старушкой, влюблённая парочка сорока девяти лет, уставшие друг от друга муж и жена двадцати трёх лет и учитель музыки с труднозапоминаемым именем. За тридцать семь лет Клавдия никогда не жаловалась на память, но в последние годы спать получается всё меньше, и даже таблетки сна не всегда помогают, поэтому в голове часто студёные ветра, бурелом и опилки.

Роман готовит выставку. Ромуальд морально готовится к этому, страдая. Литератор Антоний срочно пишет стихи на все случаи жизни и на всякий случай одну пьесу. Элемирио читает его стихи вслух и издевается, но Антоний смиренно принимает критику и всё переделывает. Элемирио удивляется, но кормит забывшего поесть Антония и издевается уже меньше. Архитекторы шумят и выпивают всё шампанское, которое находят. Клавдия перепрятывает ключ от подвальчика с винами. Учительница французского языка, Кристина, бледнеет, увидев учителя музыки, и прячется в своём номере. Клавдия, очаровательно улыбаясь, на всякий случай переселяет учителя музыки в другое крыло. Камердинер Густав хмурый, трезвый и тоже пишет стихи. Симеоне ест сардельки залпом. У Майи пригорел пирог с брусникой, когда она засмотрелась на гвардейца, и она бесстыдно обвиняет во всём Марту, но у Марты алиби: она была занята пирогом с капустой. Беглая принцесса Кармелла притворяется студенткой, но не очень успешно. Служанка ворчит, что с утра Кармелла не скушала диетическое яичко. Расмус поселил Брусниллу на балконе библиотеки, сам спрятался внизу между стеллажей и поёт оттуда серенады. Жизнь полна, и Клавдия чувствует себя как золотая рыбка в серебряной воде.

На минутку забежав отдохнуть в комнату с часами, она, очевидно, от недосыпа, задевает локтём стрелки самых больших часов, и часть отеля погружается в будущее, отчего архитекторов становится заметно меньше, но вместо этого из прошлого прибывают археологи, тоже весёлые и сразу с запасами горячих вин, так что общее количество не меняется, и никто не замечает подмены. Чашечка кофе и глупый гороскоп составляют, как обычно, вечерний завтрак Клавдии; она в очередной раз убеждается в том, что гороскопы лгут, все, даже больше. Верить им нельзя, можно верить только составителям гороскопов, и то только в те моменты, когда они не составляют гороскопы.

Совсем к ночи в отель заселяются два полицейских. Видно, что измождены от усталости, и Клавдия приносит им кофе и пирогов с яблоками. Они и сами пропахли кофе насквозь — а также кожей холодных дешёвых курток и сигаретами. Один из полицейских напоминает Клавдии отца. Она тихо уходит на кухню, садится у окна и молчит. Потом заваривает себе чай в синем чайничке и так же молча выпивает его весь. Марта и Майя обеспокоенно смотрят на неё, а потом снова погружаются в тесто и профитроли и не замечают, как девушка тихо выходит.

Клавдия идёт в комнату, в которую давно уже не заходила: в архив. Там бухгалтерские книги, отчёты, счета, рецепты кухни бывших поварих, летопись и уставы, записки и наградные листы, газеты и журналы с крошечными упоминаниями об отеле, всё покрытое пылью жёлтых оттенков. И почему-то письма.

Клавдия сердито отпирает ключом комнату, вбегает и с разбегу с размаху растягивается на полу, зацепившись каблуком за выдвинутый ящик, вытирает кровь с содранных локтей и коленок и горько плачет, ощущая себя последней неудачницей и растяпой. Кидается туфлями в шкаф, который и без того выглядит виновато со своими старомодными костяными ручками, жёлтый, неуместно залитый солнцем. В выдвинутом ящике лежит огромная пухлая книга с единственным словом на мягкой мятной обложке: «Инструкция». Клавдия, хлюпая носом и размазывая тушь по щекам, листает страницы цвета разбавленного какао; перестаёт хлюпать, и губы её приоткрываются. Часы, думает она, будильники. И рубильники. Нет, конечно, думает она, я не раз подводила тот будильник — с номером ноль-ноль-один, как номер у той комнатки, где она ночует, если не забывает поспать. Но не подумать об этом за тридцать семь лет в отеле… Девушка листает страницы, облизывая пересохшие губы; останавливается на развороте с фотографиями, жадно читает, а потом вдруг бросает книгу и бежит в соседнюю комнатку. И там включает рубильник с надписью «Океан». Потом, едва попадая ключами в замочные скважины, запирает комнаты и бежит босая на четвёртый этаж, сбивая пальцы о ступеньки, зацепляясь платьем за перила; пытается отдышаться на третьем этаже, на четвёртом распахивает дверь и идёт к океану, с замиранием в груди ощущая тёплый и влажный песок под ногами; порывисто вздыхает и садится на меловые камни поближе к берегу, не думая о форменной юбке — волны добираются до её коленей, и девушка не замечает, как по щекам её бегут слёзы.

Дует солёный ветер, и за спиной надёжно стоит отель, старый и приземистый. Волны набегают равнодушно и расточительно, а солнце склоняется к горизонту. Через два часа, совершенно умиротворённая, Клавдия возвращается на работу и отключает океан. И на всякий случай прибавляет волны, чтобы никто не совался на побережье.

 

Великий кутюрье

Иоланда сидит на жёстком колючем покрывале, подтянув коленки к груди и грея ладонями пальцы ног, с любопытством смотрит на Ромуальда, экзотического портного. То, что она в одной комнате с ним почти голая, перестало её смущать часа два назад. Когда он нашёл её, девушке было совсем не до смущения: она съёжилась на песке и лязгала зубами от холода; сил и решимости встать и искать укрытия просто не оставалось. Морально она готовилась отключиться насовсем, и только переживала, что подумают родители. А купальник унесло волной. Потому что думать надо. Силы на то, чтобы ругать себя чёрными словами, ещё оставались. Они немного грели. А потом с неба появилась куртка, тёплая, большая, пахучая и тяжёлая, блаженно придавившая к земле. Куртку в помещении девушка сняла и отодвинула подальше — она пахла машинным маслом и чем-то стариковским,— стянула откуда-то из залежей кусок ткани цвета засахаренного имбиря, превратив в очень условное подобие сари или саронга; всё равно Ромуальд, деликатный до ужаса, уже видел её голую, да и лет ему то ли восемьдесят, то ли девяносто. Но чувствовать себя стала увереннее.

С пляжа, от бешеных ледяных волн, исколовших брызгами, Ромуальд вёл продрогшую девушку странными тропами — за холмами не было видно, какие скалистые ущелья вокруг; едва не подвернула ногу, поскользнувшись.

— Всегда есть обходной путь.— Он подал Иоланде руку, и девушка, помедлив, опёрлась на неё, спускаясь со скользких камней.

Они зашли в грот, где пришлось идти по колено в воде, и это, пожалуй, было приятно, потому что вода была стоячей и тёплой, едва струилась — выходить из неё не хотелось; всплески солнца у коленок, разреженный свет из каких-то щелей в камнях, шлепки и всплески вместо шагов, с тёмного невидимого потолка капли, каждый раз пугающие; под ногами ил.

Грот закончился ступеньками. Их насчитывалось триста, или три тысячи, или тридцать тысяч — из-за тяжёлой куртки и усталости Иоланда склонялась к последнему; и все наверх; а закончилось всё светлой каморкой, солнце в которую проникало деликатно, учтиво и мягко, оставляя следы на краешках деревянных стульев, на железной каретке кровати, на пахучих обложках огромных книг. Ромуальд, поглаживая фигурную бороду, сообщил, что обязан сделать для девушки приличную одежду.

— Футболку с шортами тоже унесло?

Девушка виновато кивает. Она и окунулась-то на минутку, оставив купальник, одежду и шлёпанцы на берегу; её окатило волной, не сказать чтобы очень тёплой, девушка довольно взвизгнула, выскочила на берег и долго пыталась понять, где всё, и в первую очередь где отель; а потом просто проплакала минут двадцать, пока совсем не окоченела. Отель словно тоже смыло волной. Девушка, конечно, прилежно побегала по пляжу в разные стороны в глупой надежде, что её просто снесло куда-то вбок, но, разумеется, отеля не нашла.

Под ногами в каморке скрипит мелкий песок, поэтому Иоланда, тихо сползшая с кровати, передвигается на цыпочках, а потом, сама не замечая, отряхивает пальчики о такой же пыльный половик; поправляет ткань на груди, рассматривает книги, до того старые, что боязно прикасаться; полуторавековые и старше — удивлённая:

— Откуда они у вас?

— С собой приносил,— Ромуальд лишь мельком глядит на книги и продолжает кроить.

— У вас тоже есть часы? Ну, которые…

Ромуальд коротко кивает.

— А как вы вообще оказались там, на берегу?

— Я мало сплю, совсем старый. Вот и гуляю по ночам. Думаю, вдруг кто заблудился, как я когда-то. Сегодня не повезло, берег отключили на профилактику, вот и пришлось возвращаться сложным путём.

— Сколько вам лет? Извините…

Он усмехается:

— Недавно пытался подсчитать… Что-то около ста семидесяти четырёх, если не ошибся. Но сложно точно сказать: я несколько раз возвращал себе годы, ещё несколько раз были сбои, и я быстро набирал… возраст. И когда летаешь во времени туда-сюда, теряется ощущение непрерывности. Вернуться можно за минуту до того, как отправился, встретить самого себя.

— Я пробовала…

— И как?

— Как дурочка, смотрела сама на себя. Даже не обнялись.

Ромуальд смеётся.

— То есть вы знаете всякое такое про отель.

Про рубильники портной объяснил девушке ещё в гроте, когда она перестала стучать зубами.

Иоланда вытаскивает из стопки самую большую книгу — с основательно закопчёнными страницами, с растрёпанным ветхим корешком; возвращается на кровать, садится, поджав ноги, и заслоняется от белого света фолиантом. Она вдруг вспоминает, что портной — пусть и двухсотлетний, но мужчина, и что дверь в каморку приоткрыта — девушка ещё раз оценила деликатность хозяина… Слушая размеренный голос Ромуальда, девушка, и так не слишком бодрая, почти задрёмывает, и распахивает глаза каждый раз, когда, склоняясь головой, касается носом пахучего обреза книги, узорного, хранящего в себе столько времени, сколько на сто её жизней хватит. Капает в уголке плохо прикрытый кран рукомойника. Солнце прогревает даже тайные уголки комнаты, и пыль галактически висит в воздухе.

— Я тут попробовал всё, что мог. И выходы на берега далёких морей, и из прихожей на палубу клипера семнадцатого века, и совсем в глубь времён, и посмотрел, что случится с нами через сто и двести лет… А потом перестал. Знаешь, чем старше становишься, тем сложнее бросать всё и переезжать. Неважно, в другой город, в другую страну, в другую эпоху, на другую планету. Читаю вот книги, слушаю радио на десятке языков, получаю письма от давней возлюбленной из будущего, как-то переписывались с одним товарищем с далёкой звезды, но тому быстро наскучило общаться с дикарём. Несколько раз возвращался в прежние дни, ещё раз их пережить, но не переживал: не было тех ощущений. В отеле меня все уже за местного жителя считают. А часами я уже много лет не пользовался. Слишком много знаю о других временах, чтобы менять то, что есть, на то, чего не будет. Всё врёт пословица про то, что там хорошо, где нас нет. Везде плохо, и везде хорошо, и какой во всём смысл…

Девушка сквозь сон мысленно возмущается, как может надоесть то, что надоесть не может. Половина слов для неё звучит как на вьетнамском языке, как плёнка на магнитофоне, пущенная задом наперёд, и она вздрагивает, когда птицы кричат за окном. И когда фигура старика с большими узловатыми руками вдруг оказывается перед ней; Иоланда встряхивает головой, и дремота тут же улетучивается.

Ромуальд вручает девушке костюм цвета весеннего неба сквозь окно, вымытое прохладными дождями,— подружка Мария бы сказала проще: грязно-голубой; Анна бы осторожно и почти поэтично выразилась: жемчужно-небесный цвет; а Тау бы восхищённо сказал, что в костюме она похожа на космическую принцессу, готовую к бою, потому что так оно и есть. Космическая принцесса Иоланда, восхищённая и босоногая, потому что обуви для неё у портного не нашлось, разглядывает себя в высокое узкое зеркало — по её фигуре; затаила дыхание; все карманы, ремешки, светящиеся буквы с её именем; серебристые кольца и неслышные колокольчики; потайные резервуары; всё хочется опробовать и ощупать, и костюм настолько идеально к телу, что девушка от полноты чувств обнимает Ромуальда, довольного, кажется, больше, чем Иоланда. В небесном костюме есть встроенный рюкзачок и противометеоритный капюшон, всё это тихо и мелодично шелестит и разрежает воздух тихим звоном, и спустя полчаса, босиком поднимаясь к себе в номер, девушка всё ещё улыбается. Снимать одеяние не хочется, но поймут ли её родные?

Мама, впрочем, уже сидит в её номере, на стуле рядом с растёрзанной кроватью, укоризненно сложив руки на коленях:

— Дочь, что за костюм? И где опять тапочки?

— Мам, я тысячу раз просила не входить без стука.

— Я стучала, но ты не открывала.

— Как я могла открыть, если меня не было в номере?

— А где ты была?

— Это уже похоже на допрос.

— Ладно… Собирайся, после обеда уезжаем.

— Как уезжаем?

— Папе уже привезли нужные запчасти для машины, так что двигаемся к дому. Приберись, а то совсем заросло всё.

В комнате и правда хаос почище первозданного, всё везде и ещё немного сверху.

Мама выходит, а Иоланда похожа на сдувшийся шарик; или на стебелёк увядшего цветка; она сидит, опустив глаза в пол, сцепив руки и пытаясь сцарапать бесцветный лак на ногтях; достаёт из-под матраса дневник и, сидя в неудобной позе, долго пишет в нём. Правая нога сильно затекла, девушка неловко встаёт и несколько раз поднимается на носочках, чтобы восстановить ток крови и ход времени. За окном как-то всё слишком спокойно, как перед бурей. Буря, конечно, в душе девушки, око тайфуна, стена цунами, лавины, всё это в опасной близости, и решение приходит само собой. Она выдирает один листок и заталкивает дневник в огромный карман, в другой кладёт пару шоколадок, берёт будильник, а записку кладёт на стол.

В этот момент заходит мама, помогает собрать вещи, а на записку не обращает никакого внимания; через пару минут Иоланда обнаруживает себя едущей в машине, пытается не взорваться от мыслей и невысказанных слов и обиженно сворачивается в уголке на заднем сиденье, забаррикадировавшись рюкзаками. А потом, вздохнув, заводит будильник, резко и бескомпромиссно, на несколько столетий вперёд.

— Снова на одну меньше,— замечает папа, разгоняясь до ста километров в час.— Корнелия, дочка, скажи, Иоланда снова уползла в багажник, чтобы показать, как она обижена на весь мир?

Корнелия, клюющая носом, тут же просыпается, смеётся и кивает. Один раз Иоланда прямо в дороге залезла в багажник, пользуясь щелью между подушками заднего сиденья и своей деликатной комплекцией. С тех пор это стало её легальным убежищем, хотя чаще всего её легко можно было найти то по застрявшей пряди волос, то по торчащей пятке, то по другим уликам.

 

*

Обуться забыла, думает девушка, стоя босиком на холодных камнях.

 

Экспозиция

Раннее утро застаёт портного Ромуальда в гостиной, которую решили торжественно переименовать в галерею.

Роман развесил портреты и этюды ещё с вечера. Ромуальд догадывается: это чтобы занять лучшие места и позлить его. Среди работ больше всего портретов Клавдии. Ромуальд сосредоточенно оглядывает стену и находит выгодно освещённый угол. Там он и развешивает свои рисунки — конечно, тоже портреты Клавдии. Хотя есть два чудесных сангиновых наброска, когда Ромуальд по памяти рисовал неугомонную Корнелию — с неизменной чумазой куколкой под мышкой и играющую с корабликом с алыми парусами. С улыбкой Ромуальд рассматривает пару старательных акварельных рисунков Антония, щедро снабжённых стихами, каллиграфически, впрочем, выписанных.

И замечает ещё один небольшой рисунок. Лаконичный, даже простой, но захватывающий сердце порывистым движением и свежим утренним воздухом. В уголке крошечная подпись: «Иоланда, 2412 г.». На рисунке Клавдия в смятении собирает свою одежду и прижимает её к груди, глядя на увлечённого художника.

За окном начинают кричать утренние вороны.

 

_______________________

Страницы: 1 2 3 136 » »» Читать с начала