Город разноцветных людей

— Никогда бы не подумала, что книги можно использовать как стулья,— вполголоса говорит девушка.

Дело в том, что книги действительно везде, а стульев нет. Поэтому мы нашли небольшую доску, приспособили её под столик, поставив на четыре стопки дешёвых книг в мягких обложках, и неторопливо ужинаем. На ужин у нас бокалы вина и сэндвичи с ветчиной, яйцами и листьями салата; и ещё каким-то острым соусом. Девушка с аппетитом доедает сэндвич и одним глотком допивает вино, поэтому мы встаём и идём дальше.

— Ну надо же… Книги — как стулья,— бормочет она.

Это потому что мы сидели на стопках книг в сатиновых обложках, и девушку это очень тревожило. А вот то, что она бродит по гигантскому торговому центру совершенно обнажённой, её нисколько не беспокоит. Мы одни — в холлах больше никого. Я в своих тяжёлых зимних ботинках, а она, легче ивовой веточки, босиком идёт по прохладным плиткам пола, но её шаги отдаются в пустынном холле так, словно она на каблуках высотой одиннадцать сантиметров. На её левой щиколотке — крошечная татуировка со знаком бесконечности. На животе, над правым бедром — ещё одна: арабская вязь. Я никак не могу прочитать слова, хотя прекрасно помню буквы арабской азбуки. Или это персидский?

Шаги девушки звучат в моей голове: пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят…

И я просыпаюсь. Меня трясёт за плечо Карина, переводчица. Она с улыбкой говорит:

— Совсем не высыпаешься: уснул под конец рабочего дня.

Я моргаю, стараясь побыстрее перейти от сна к реальности, и встаю с кресла.

— Спасибо, Кариш…

Она снова улыбается:

— Уже семь вечера, пора домой. Пока!

— Счастливо!

Я выключаю компьютер и тоже собираюсь домой.

На улице, уже слегка морозной, неуютно. Даже машины стремятся поскорее миновать стылые улицы и вернуться на стоянки.

 

Заходишь вечером в отделение банка и чувствуешь себя, как в кино. Полумрак, никого нет, банкоматы мигают лампочками, как пульты управления космического корабля. И вот-вот что-то должно случиться.

А всего-то зашёл обналичить пару тысяч, потому что нужно в магазин, где нельзя расплатиться карточкой. Точнее, сначала в оптику, забрать новые очки, потом уже в магазин. Я иду с работы и всеми силами оттягиваю возвращение домой. Уже который месяц. Там я слишком один.

Я открываю дверь, захожу в логово банкоматов и останавливаюсь, поражённый. Аромат, который мне снится. Он тут, и я дышу бережно, неторопливо, стараясь вдохнуть его весь.

Лёгкий аромат шоколада.

(Я ввожу числа и жду.)

Новогодний запах, словно девушка — у неё духи с едва заметным ароматом малины и свежести — зашла в шоколадную лавку, вдохнула там чудесные запахи и вскоре вышла, унося на себе тонкую пыльцу из ароматов конфет, шоколадок, вафельной крошки и миндаля.

(Аромат нежности, когда она склоняется к тебе, чтобы поцеловать, и глаза её поблёскивают. Подумал я и прикрыл глаза, чтобы чувствовать сильнее.)

Сквозь неплотно прикрытую дверь проскользнул ветер, и аромат разлетелся по вселенной.

Банкомат запищал, сообщая о том, что пора вынуть карточку. Я положил её и деньги в карман, ещё раз вдохнул очень глубоко в надежде, что аромат волшебным образом вернётся. Но пахнет ветром, метро и вечером, и я выхожу на улицу.

До закрытия оптики всего двадцать минут, и я ускоряю шаг. Помню, в школе я мечтал, чтобы у меня были очки, сквозь которые всех видно без одежды. Особенно красивых девушек.

 

— Здравствуйте.

Молодая женщина встала из-за компьютера и приветливо поздоровалась со мной; я протянул ей квитанцию, и она тут же отдала мне большой белый конверт с кучей надписей; никогда не читал их. В конверте — очки в футляре. Я примерил, покрутил головой; вроде всё хорошо. Старые очки я разбил на прошлой неделе. В новых все цвета теплее; я улыбнулся: словно снимки на старые советские объективы. От этого кожа девушки за компьютером казалась персиковой; это даже приятно. Мы сердечно распрощались, и я вышел.

До закрытия магазина — полчаса. Я пошёл быстрее, не глядя на спешащих прохожих. Хлеб, сыр, подсолнечное масло, пакет молока и упаковку чая. Кажется, что-то ещё, но я не мог припомнить.

 

И совсем они не дают тёплых оттенков. Например, уставшая кассирша в магазине едва ли не бледно-голубая, а служащий зала вообще почти зелёный. Вечер, весь день на ногах. Я бы сам на их месте был зелёным. Я после дня за компьютером с удовольствием хожу пешком. Мне захотелось познакомиться с кассиршей. Айнагуль — так написано на бейджике на её груди; надо бы найти её в сетях, написать что-нибудь тёплое. Много ли девушек по имени Айнагуль в моём городе?

А зачем? Вряд ли она даже ответит. Я вздохнул и вышел из магазина.

Почти темно. Домой всё равно не хочется, только с пакетом никакого удовольствия гулять. Да и холодно. «Сейчас со всей мочи завою с тоски». Я пошёл домой и медленно поднялся на свой третий этаж. «Никто не услышит». Открыл дверь, разулся. Отнёс пакет на кухню и разложил продукты по местам. Остаток вечера прошёл как-то особенно бессмысленно.

 

Утром я проснулся в кресле с компьютером на коленях. Я выпил кофе, умылся наскоро, собрался и пошёл на работу. Вчера появилась новая сотрудница, очень милая белокурая девушка. Миниатюрная, так что даже я рядом с ней казался высоким. Кажется, все ребята теперь будут выходить на работу с большим удовольствием, просто полюбоваться. Есть в её поведении что-то такое, что подойти страшно — вроде и улыбнётся, но чувствуешь себя недостойным и даже где-то никчёмным. Арина. Первая Арина, которую я знаю лично.

Я поздоровался со всеми и сел за свой компьютер. Вот странно: линзы новые, чистые, так что всё светлее кажется, всё словно белым стерильным светом залито; непривычно. Я раскрыл свежую упаковку шоколада и достал плитку. Одну незаметно подложил на стол новой сотруднице, пока она ещё не пришла; вторую утащил себе. Без шоколада с утра голова не очень хорошо работает.

Витька, верстальщик, сегодня какой-то зеленоватый.

 

Стоп. Замри и подумай…

Я прожевал последний кусочек шоколадки. Украдкой оглянулся.

Снял очки и посмотрел на Витьку снова. Обычный.

Я надел очки; все снова окрасились в свежие светлые цвета, и Витька снова позеленел.

Это всё требовало внимательного перекура, и я вышел на крыльцо; вернулся за забытой пачкой сигарет, потом за зажигалкой.

Во дворе парковалась девушка. Не очень умело, поэтому долго. В нескольких офисах мужчины прилипли к окнам с ироническими лицами. В такие моменты я остро чувствовал, как стереотипы прыгают от радости в их головах.

Девушка вышла из машины, бледно-жёлтая от напряжения.

Я снял очки, едва не выронив сигарету.

Как и следовало ожидать, кожа девушки тут же приобрела обычный человеческий оттенок, и это вызвало какую-то слабость у меня в коленях.

 

Жёлтый — цвет напряжения. Зелёный — усталости. Голубой… Тоже усталость? Или злость? Розовый, персиковый — доброжелательность. Белый — нейтральный, сосредоточенный. Логика, конечно, вполне человеческая.

— Витька, ты что, всю ночь не спал?

— Да, что-то с желудком маялся, очень плохо было. Думал на работу не ходить, но сегодня же версию выпускаем.

— Ну да… Держись там.

— Спасибо.

У него совсем измученный вид. Зелёный — болезнь? А голубой — усталость? Я украдкой оглянулся, как будто кто-то мог знать про мои очки. Я поскрёб в затылке.

 

Через полчаса пришла наконец Арина, новая сотрудница. Я украдкой смотрел на неё и пытался понять, что с ней не так.

Её кожа была обычного цвета, нежного и чуть смуглого, словно она долго гуляла в солнечный день. Что в очках, что без очков.

 

Через неделю я ужасно устал. Голова раскалывалась от того, что я постоянно видел что-то про людей. То старушка, нечеловечески зелёная. Я вызвал скорую, и вовремя, потому что старушка опустилась прямо на тротуар коленями, словно ворох ветхих бумаг. То новая сотрудница, что пришла на собеседование: жёлтая от волнения до того, что щёки полыхают лимонным, и я срочно сделал ей чаю с мятой, положив горсть конфет. Ребята-программисты улыбались, глядя в мониторы, и я знал, что потом они будут подшучивать надо мной. Но девушку приняли на работу, и она застенчиво поблагодарила меня за чай. «Он был очень вовремя». Очень славная девушка. Даже не знаю, в моём вкусе или нет. Просто приятная.

То фиолетовый мужчина на вокзале. Он сидел, полуприкрыв глаза, но его кожа — сиреневый оттенок, на веках почти сизый — и я подошёл к охранникам. Через несколько минут сиреневого мужчину увели, потому что в его сумке оказался пистолет. Я снял очки, затолкал их в нагрудный карман и ушёл в кафетерий пить кофе.

На вокзалах невкусное почти всё. Кроме слоек. Слойки вокзальные пекут по какому-то чудодейственному рецепту. На вкусовые рецепторы это оказывает самое благотворное действие. Нейроны довольно расслабляются и не сразу замечают опасность.

Персиковый. Доброжелательность. Персиковый. Доброжелательность. Так и мигало в моём мозгу, пока я не сообразил, что я без очков.

Тогда я достал и надел их. Персиковый, самый нежный, усиленный очками. Я снял их. Все вокруг были голубоватыми, немного бледно-фиолетовыми — от ожидания, порой слабо-зелёными, иногда салатово-зелёными, но не до той степени, чтобы вызывать скорую. И красивая девушка персикового цвета. Я вздохнул и убрал очки в карман снова. Теперь от них никакого толку; надо просто заказать новые, обычные. В другой оптике, что ли. Персиковая девушка в двух столиках от меня пристально на меня смотрела, но когда я попытался встретиться с ней взглядом, она тут же отвела глаза и вернулась к кофе. Я стряхнул крошки с шарфа и воротника и вышел на улицу.

И только спустя пять кварталов я понял, что если бы сейчас было лето, то я узнал бы девушку быстрее. По небольшим татуировкам на животе и на ноге. Лицо девушки из сна мне запомнилось хуже, но ошибиться я не мог.

Я замер в растерянности. Наверняка она уже ушла с вокзала?

Подумав ещё мгновение, я повернул обратно.

Конечно, в кафетерии её уже не оказалось. Бесцельно побродив по вокзалу, я отправился домой.

Домой мне стало возвращаться приятнее. Там не было разноцветных людей. Там был только я вполне человеческого цвета. Изредка в гостях бывали девушки, но им было тут настолько спокойно и хорошо, что они если и сияли, то только мягкими и приятными для глаз оттенками. Как-то я включил телевизор, но там все люди оказались настолько раскрашены в цвета радуги, что я тут же выдернул провод из сети.

 

Один раз я встретился после работы с застенчивой лимонной девушкой, которую недавно приняли на работу. В этот раз она была почти персиковой. После работы — сосредоточенная до белоснежности, но потом порозовела, и когда мы пили кофе по-варшавски с туринскими пирожными, была приятных тёплых оттенков. Потом мы долго гуляли по свежему воздуху и говорили о работе и о ребятах из офиса. Девушка начала замерзать, и я отдал ей свой шарф. Шарф был большим и бордовым, почти как плед — я его купил, потому что он просто понравился мне. Хотя шарфов обычно не ношу. Но девушка была мне очень благодарна, хоть и удивилась такой щедрости. Через полчаса я посадил её на автобус и попросил написать, когда она доберётся домой, чтобы я не беспокоился. На прощание она обняла меня.

 

На следующий день я взял выходной на работе. Делать было нечего: все задачи я сдал заранее, поэтому можно было позволить себе немного отдохнуть. В полдень, выпив чаю с бутербродами, я вышел на улицу и отправился прогуляться. Ветер предвещал скорое похолодание, и на улице было не очень уютно, поэтому я надел куртку потеплее. На центральных улицах было серо и неприглядно, от выхлопных газов першило в горле, и я выбирал тихие малолюдные улочки. Дома на них стояли тесно, и ветер не так чувствовался. Зашёл в парочку книжных магазинов, купил несколько новых романов любимой писательницы и уложил их в сумку. В книжных я провёл около часа, но до вечера в них не останешься, и я снова вышел на улицу. Чтобы спрятаться от ветра, я зашёл в городской сквер, нашёл там тихую аллейку и сел на скамейку. Судя по всему, все прятались от ветра именно тут, поэтому все скамейки были заняты, и я выбрал ту, на которой почти на самом краю сидела одинокая девушка. Я сел на противоположную сторону, чтобы не стеснять девушку, достал из сумки одну из купленных книг и неторопливо начал читать.

Читать вдумчиво не получалось. Мысли постоянно отвлекались на соседку. Девушка оказалась очень симпатичной; и хоть я имел возможность смотреть на неё лишь боковым зрением, чтобы не показаться навязчивым, этого оказалось достаточно, чтобы остаться полностью очарованным ею. Волосы свободно лежали на плечах и на откинутом капюшоне тёмно-зелёной куртки. Куртка распахнута, и под ней — тёмная юбка до колен и жакет поверх тонкой светлой водолазки. Шею укрывал тонкий светло-зелёный платок с ненавязчивым орнаментом. Тонкие тёмные колготки подчёркивали линии стройных ног. Ботиночки аккуратные и тёплые, судя по меху по краям. Зашнурованы идеально симметрично. Время от времени она тихо постукивала носами ботинок об асфальт, словно ноги всё-таки немного мёрзли. Жаль, что мне не удалось рассмотреть кисти рук — девушка была в тонких чёрных перчатках. К красивым женским рукам у меня слабость.

Отчаявшись сосредоточиться на книге, я захлопнул её и положил в сумку, но застыл от удивления — девушка в тёмно-зелёной куртке не отрываясь смотрела на меня, прямо в глаза. Я успел узнать её, девушку из сна, персиковую девушку из вокзального кафетерия, а потом в глазах потемнело.

Листья продолжали падать, и спина немного затекла от неудобной спинки скамейки, пришлось потянуться, и ощущение, что внутри что-то хрустит и распрямляется, оказалось забавным и непривычным.

Некоторое время я сижу, привыкая к новым пропорциям и движениям. Сейчас предстоит сложный этап. Взять себя за руку и отвести к нему домой. Одновременно я вижу всё вокруг и своими, и его глазами, но это чудовищно неудобно — сразу кружится голова, координация движений нарушается, потому что чувствую я тоже и за себя, и за него. За него больше. Сейчас я внутри него. Он и в самом деле оказался очень восприимчивым, как я и предполагала. Я прикрываю глаза — свои, не его; достаю чёрные очки и надеваю на себя-девушку, чтобы вести себя с закрытыми глазами. Медленно, словно в очень непривычной обуви на высоком каблуке, встаю, беру себя под руку, и мы идём по тихим улицам в сторону его дома. Это очень странно, даже тяжело: я теперь знаю о нём всё, и эти мысли возникают в голове сами собой. Куда идти, в каком кармане ключ, где обойти кочки на дороге — не глядя, потому что в его голове это всё уже есть. Перед светофором я — та девушка, в которой я привыкла находиться — непроизвольно открываю глаза, когда мимо проносится машина на красный свет; от этого перед глазами снова всё сильно раздваивается, и я усилием воли прикрываю веки; и веду себя дальше, через дорогу, вдоль небольшого скверика с голыми деревьями, мимо закрытого магазина с треснувшим стеклом витрины; мы заворачиваем во двор, и я выдыхаю. Тяжело думать сразу за двоих и координировать движения обоих. Но, кажется, получается. Мы поднимаемся на третий этаж, я привычным движением достаю из кармана брюк ключи и отпираю двери.

Можно расслабиться. Я даю себе — мужскому варианту — команду уснуть и снова возвращаюсь в своё сознание. Это такое удовольствие, не передать словами: как сбросить зимнюю шубу и сапоги; или даже так: прийти домой, сбросить с себя деловой костюм, а главное — снять бюстгальтер, избавиться от колготок, отправиться на кухню и напиться от души яблочного сока.

Роман с закрытыми глазами сидит на диване, безвольно привалившись к спинке, и я знаю, что через несколько минут он придёт в себя. Нужно торопиться. Не снимая перчаток, я стащила с него очки, проверила на свет — всё правильно. Сквозь стёкла Роман выглядел бледным, почти голубым. Это тоже правильно. Но очки — половина дела.

Я обыскала весь дом. Перевернула все его тайники, осмотрела все полки. Но не нашла того, что нужно. Может, он прячет это на работе? У подруги? У родителей? Сложно сказать. Я ходила в тонких колготках по ковру с жёстким ворсом, думала о том, чтобы Роман не проснулся, чтобы не порвались колготки и ещё о тысяче вещей.

Нет, это такая вещь, которую нет смысла прятать. Тем более, если о действии очков он мог догадаться сразу, то…

Стоп. Но ведь шарф я видела на нём всего один раз. А потом? Может, он его кому-то отдал?

Прошло уже семь минут, и Роман должен будет скоро очнуться. Я быстро обулась и повернула ручку на входной двери. С шарфом потом. Выясню, куда он его дел, и тогда…

В глазах потемнело, я опёрлась рукой о стену, стараясь не сползти на пол, и тут меня заботливо подхватил под руки тёмный силуэт. Во рту появился привкус крови, в голове отчаянно зашумело, и сознание всё-таки уплыло от меня.

Некоторое время я смотрела на себя сквозь неприятную мутную пелену, сразу в обе стороны; погасила сознание девушки окончательно, подхватил её на руки и отнёс на диван. Развязал шнурки на ботиночках, стащил их с её ног, отнёс в прихожую, а потом аккуратно расстегнул на ней куртку, чтобы ей было чем дышать, и раскрыл балконную дверь.

Эта девушка пахнет, как в банкомате, подумал я. Тот же малиновый свежий аромат с шоколадной крошкой, только не кулинарный, а полный нежности и задумчивости перед праздничными витринами. Я любуюсь ею. Она невероятно красивая. На левой ноге у ступни у неё крошечная татуировка, едва видимая сквозь тёмные колготки; и я знаю, что на животе над правым бедром — ещё одна. Но я не хочу её сейчас видеть обнажённой: она и без того красива настолько, что сложно вдыхать. Хрупкие запястья и щиколотки, совершенная линия талии, небольшая грудь, приоткрытые губы и поблёскивающие ресницы, как бабочки. Тонкие линии по всему телу. Она была невесомой, когда я перенёс её на диван.

— Просыпайся,— негромко сказал я.

Девушка тут же открыла глаза. Прикрыла с силой, словно не веря, снова распахнула и одним движением вскочила на ноги, глядя мне в глаза почти с отчаянием. Я улыбнулся.

— Чёрт!

— Нет, меня зовут Роман,— отозвался я. Шутка так себе, но мне хотелось немного разрядить обстановку.

— Как так?

— Садись, Алёна,— сказал я, мягко взял её за руки и усадил на диван. Она не сопротивлялась.— Давай выпьем чаю и поговорим.— Я наконец-то скинул куртку и положил её на подлокотник дивана.

Полчаса назад, когда мы сидели в сквере, а она пыталась загипнотизировать меня, я совершенно не представлял, как её зовут. Но она поглядела мне в глаза, пытаясь проникнуть в мои мысли. Это было физически больно, словно голова разрывается на две части. Я обнаружил, что смотрю на себя со стороны. С её стороны, её глазами. И одновременно на неё. Немудрено, что в глазах потемнело, и мозг попытался отключиться. На всякий случай. Но не смог, потому что девушка слишком глубоко пробралась в моё подсознание. И очень неосторожно: я в её — тоже. Всю дорогу домой я боялся подумать лишнее, чтобы Алёна ничего не заподозрила, и ждал удобного момента.

Я поставил чайник.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — девушка материализовалась рядом, и взгляд её искал тяжёлые предметы.

— Вчера вечером, оставшись одна дома, ты стригла ногти на ногах, потом вспомнила, что у тебя на плите кипит чайник, и порезала ножничками мизинец. Неглубоко, но неприятно щипало.

Алёна поникла и опустилась рядом на стул.

— Ночью ты думала, что слишком рано выпроводила Игоря, он мог бы остаться ещё на часок, а потом…

— Перестань,— девушка покраснела.

— Но ведь правда же?

— Да…

— Ты всё поняла?

— Конечно. Но в какой момент я допустила ошибку?

Я достал коробку чая с ароматом рождественского пирога.

— Я не знаю, Алёна. Ты поделилась со мной этой способностью полчаса назад. Я ещё не освоился.

— Вот чёрт.

— Ага. Тебя этому где-то учили или?

Девушка с надеждой посмотрела на меня:

— Значит, ты не постоянно читаешь в моей голове?

— Не постоянно. Отрывками. Не знаю, как объяснить. Так всё же?

— Нет, не научили. Само появилось.

— Ври больше,— вежливо заметил я.— Не само — потому что при мыслях об этом у тебя в голове возникает какой-то старик в шляпе.

Реакция у меня хорошая, поэтому от сковородки я сумел увернуться. А графин с водой не успел.

— Тряпка в шкафчике внизу, левая дверка,— сказал я.— Будешь собирать осколки, не порежься.

Алёна, недовольно ворча, собрала осколки и выкинула их, а воду аккуратно вытерла со стола, стула и с пола.

— Откуда ты знаешь, где у меня мусорное ведро? — спросил я.

— Я у тебя обыск устраивала. И отключиться от тебя не получается, хотя ты мне уже надоел.— Девушка насупилась.

— Сними куртку,— посоветовал я, заливая воду в заварочный чайник.— Всё равно до вечера вряд ли наговоримся.

Алёна подумала, но куртку сняла. Под коротким жакетом талия оказалась ещё изящнее, чем мне показалось вначале. В том сне я только знал, что она обнажена. Но не видел этого. Пока не хочу говорить ей про татуировку.

— Я совсем голая там была? — Девушка прикрыла лицо руками, но я всё равно видел, как румянец залил ей щёки.

Я кивнул.

— Но я тебя не видел. И не разглядывал. Только знал. Чёрт, никаких от тебя секретов.

— Чёрт,— передразнила она меня и неожиданно засмеялась. Очень заразительным смехом, так что я улыбнулся, а потом рассмеялся тоже.

— Ты с сахаром?

— Мог бы и не спрашивать.— Она отодвинула сахарницу, которую я поставил перед ней.

— Логично, ты про сахар не подумала, потому что не пьёшь сладкий чай, вот я и не смог определить.

Девушка кивнула. Я достал печенья и насыпал в вазочки конфет.

— А поесть что-нибудь у тебя есть? — спросила девушка смущённо.

Я снова рассмеялся.

— Сейчас.

Через несколько минут я положил на тарелки перед ней и перед собой сэндвичи с ветчиной, яйцами и листьями салата, и девушка деятельно принялась за угощение.

— Ощущение, что я недавно это уже ела. Хотя точно помню, что нет.

— Ела. В моём сне. Тебе понравилось.

— Как так… — Она покачала головой, но развивать тему не стала.

Правда, через несколько минут добавила:

— Я тебе понравилась во сне?

— Ещё бы, ты ведь там совсем голая была.

Она пихнула меня под столом ногой. Я сделал вид, что мне больно, и девушка радостно засмеялась.

 

Наутро я проснулся один. Я даже не знаю, расстроило меня это или нет. Настроение было великолепным настолько, что двигаться не хотелось. Я просто лежал и смотрел на день, который уже деятельно принялся за работу за окном. Лежал бы так ещё долго, если бы зов природы не был таким настойчивым. Я потянулся и собрался вставать.

Точнее, хотел потянуться. Но не смог.

Тело привыкает к ежедневным, ежечасным и ежеминутным движениям. Зевнуть, почесать, где чешется, выпить воды, сесть, лечь, принюхаться, улыбнуться. Тело выполняет эти движения на уровне инстинктов. Группирует нужные мышцы, подаёт нужные команды, сообщает, если что-то мешает. Вот как сейчас. Тело сообщило, что пытаться двигаться бесполезно. Немного двигалась шея, но не до конца. Ни руки, ни ноги не слушались, хотя я их чувствовал.

Чтобы справиться с чувством паники, я глубоко вздохнул. Воздух тут же собрался жёстким комком где-то в груди, и я едва не задохнулся. Мелкими порциями выдохнул, осторожно вдохнул носом. Постепенно дыхание нормализовалось, но из-за того, что дышать пришлось вполсилы, в глазах темнело.

Тело всё ещё не подчинялось мне. Я мог лишь повернуть голову немного набок. Я дотянулся до края смятой простыни и ухватил её зубами, не знаю, зачем. В глазах тут же потемнело совсем нестерпимо, я выпустил простыню и медленно, осторожно вдохнул. Так, что в ушах зазвенело.

Одновременно с этим позвонили в дверь.

 

Вчера весь остаток дня мы проговорили. Знаете, как странно устроены люди? Видятся, рассказывают друг другу о всякой чепухе. Вроде того, как сдавали экзамены в университете несколько лет назад; или как покупали узбекские дыни на татарском базаре у таджика, которого приняли за армянина. А о том, чтобы рассказать сокровенное — как жить вечно, как долететь до соседней планеты бесплатно, откуда вообще всё — умалчивают.

Алёна оказалась не из таких. Она честно рассказала, что она вообще-то родилась несколько сотен лет назад в районе средневековой Персии. Но как-то встретила смешного человека в мятой шляпе и клетчатом лапсердаке, длинного и доброго. Они разговорились, и девушка рассказала ему, как ей хочется жить долго и узнать, чем всё кончится. Смешной человек усмехнулся, ничего не сказал, только поцеловал её в макушку, склонившись в три погибели, и ушёл. Она недоумённо и обиженно проводила его взглядом, а через десять лет как-то внезапно поняла, что не взрослеет. Ещё через двадцать — что не стареет.

Звали девушку, конечно, тогда не Алёной, а Перихан. Но я уже привык звать её Алёной.

К этому моменту мы выпили на двоих бутылку розового провансальского вина, лёгкого, но коварного, и поскольку принцессы не кушают, а мне было неудобно есть одному, мы быстро захмелели, и мне хотелось верить любым сказкам, которые рассказывает эта милая девушка с оливковым оттенком смуглой кожи и с огромными тёмными глазами.

Принцесса Алёна рассказала мне про очки, в которых были видны оттенки злых и довольных людей.

— Ты ничего не понял,— сказала она слегка заплетающимся языком, поминутно задрёмывая у меня на плече.— Это не оттенки. Это язык, на котором с тобой общается Вселенная. Тебе дали понимание. Понимаешь?

— Конечно,— ответил я, хотя ничего не понял, но выяснять дальше было бессмысленно, потому что девушка уже заснула.

Через полчаса, правда, проснулась и потребовала лёгкого ужина. Я изобрёл салат из кукурузы, листьев латука, соуса с прованскими травами, помидоров и щепотки специй, и беседа снова вернулась в неторопливое русло. Я расщедрился и вернул Алёне не только очки, но и шарф. Шарф мне позавчера отдала лимонная девушка, и глаза её казались испуганными; объяснять свой поступок она отказалась. Алёна убедительно рассказала мне, что и очки, и шарф принадлежат ей, но неведомыми путями попали в оптику и магазин. Где я их и купил. В доказательство девушка наизусть назвала мне все цвета и порядок их следования на шарфе, а про очки рассказала столько занимательных историй из своей четырёхсотлетней жизни, что я был сражён. Шарф, сказала она, дорог ей как память. Всего сорок шесть лет назад его подарил ей замечательный лингвист Томаз Гамкрелидзе. В честь этого мы откупорили ещё бутылку молодого португальского вина. Девушка была, как ни странно, бодрой и оживлённой, позаимствовала у меня чистую рубашку из шкафа, переоделась и босиком ходила по дому, читая исторические лекции. Я любовался, и в голове как-то всё сияло.

Как-то между рассказом о её жизни в лагере болгарских повстанцев и моими замечаниями научно-технического характера мы обнаружили, что завтра наступило уже час как, и автобусы все явно спят в своей конуре. Я предложил чувствовать себя как дома и остаться ночевать, и девушка с неожиданной лёгкостью согласилась, хотя уточнила, что спать совсем не хочется. Молодое португальское искрилось в бокалах, девушка облизывала пальцы от растаявшего шоколада и позволила обнять себя. Тихим голосом она зачитывала мне мои мысли с середины и в обратном порядке, спутанные, но яркие. И даже предлагала продолжение этих мыслей, удивительно смелые. Читать мысли друг друга оказалось очень уместно — когда лунный свет блестел на её обнажённом теле в полутёмной комнате, мы угадывали желания друг друга, едва успевая подумать о них, и ничего запретного не оставалось, потому что в каждое мгновение я знал, чего в следующее мгновение захочется ей, а она не давала мне произнести ни слова, погружаясь в меня насквозь мыслями и всем телом.

 

При воспоминании о том, что было ночью, я покраснел, что было совсем уж неожиданно. В дверь звонить прекратили, загремели ключи, а потом вошла Алёна, топоча ботиночками, и весёлым голосом сказала, чтобы я вставал. Я попытался ей ответить, но не смог. Язык и губы тоже одеревенели.

— Вот чёрт! — девушка хлопнула себя по лбу от досады.— Я утром спросила тебя, ты ещё поспишь или со мной пойдёшь в магазин, а ты сказал, что тебе двигаться не хочется. Я подумала в ответ, что и незачем двигаться. Как видишь, сработало на все сто.

Я бы очень хотел улыбнуться. Но не получилось.

— Так. Давай в том же порядке, только наоборот,— озабоченно произнесла девушка.— Я понятно выразилась?

Как ни странно, я её понял. Через пару минут мучительного возвращения к жизни я сел на постели, а девушка взъерошила мне волосы.

— Ужасно.— Слипшимися губами получилось так: «Узасно», и девушка рассмеялась.

— Ты спящая царевна. В общем, просыпайся совсем, можно в душе, там сегодня было хорошо после этих ваших жарких ночей в ноябре. Я убрала весь твой свежевыжатый чай. И заварила новый, три сорта сразу в отдельных чайничках. Ты знаешь, что у тебя двадцать пять упаковок отличного чая? Я ещё купила два пакета всякого вкусного.

— Всё это ты могла бы просто подумать,— сообщил я.— Но я понимаю, у тебя потребность поболтать. И мне очень нравится твой голос.

Алёна улыбнулась. Она сидела в водолазке и юбке на краешке кресла, подобрав под себя ноги в тёмных колготках — её ступни совершали едва заметные движения в такт музыке, доносившейся из радиоприёмника на кухне. Девушка наблюдала, как я выбираюсь из растерзанной постели, обернувшийся в покрывало. На ней были мои очки. Они удивительно шли ей — на небольшом лице с выразительными скулами они сидели идеально. Все по-разному поправляют очки: кто двумя пальцами сбоку, кто одним пальцем по переносице вверх. Алёна не поправляла очки. Они сидели на ней так, словно были предназначены для неё. Впрочем, то же можно было сказать про всю её одежду.

Когда я вернулся из ванной, облачённый в приличную сорочку с лёгкими брюками, Алёна уже переоделась в мою рубашку. Кажется, это всё, что на ней было. Правда, на плечи она накинула ещё шарф Гамкрелидзе. Удивительно, но я запомнил эту фамилию с первого раза. Грузинские фамилии и вообще грузинский язык придумал кто-то с хорошим вкусом и отличным музыкальным слухом.

— Почему твой шарф — это дорога? — спросил я. Эта мысль крутилась у меня в голове ещё с тех пор, как я лежал без движения и паниковал.

Девушка пару мгновений смотрела на меня, раздумывая, говорить или нет, и в голове её мелькали сложные образы. Я даже не пытался уследить — водопад мыслей сбил бы с ног.

— Потому что он позволяет путешествовать. Я наврала тебе, что это просто памятный подарок. Но мне не хочется, чтобы у меня были от тебя секреты. Да это и бессмысленно. Смотри.

Алёна направилась в коридор — я пошёл следом; открыла входную дверь и, как была босая, вышла наружу, захлопнув её за собой. Я стоял в недоумении секунду или две, а потом вздрогнул от неожиданности: Алёна похлопала меня по плечу, оказавшись рядом. Рассмеялась, видя моё замешательство.

— То есть вообще мгновенно? — спросил я, справившись с собой.

— Ага.

Девушка сняла шарфик и повесила мне на шею:

— Попробуй пока. Я в ванную, ноги помою. В подъезде у вас пыльно до ужаса.

Вот почему лимонная девушка вернула мне подарок. Наверное, однажды очутилась не там, где рассчитывала.

Я поправил на себе шарф и продумал маршрут. Например, оказаться на балконе. Стоп, нет, он закрыт изнутри. Тогда просто на кухне. Но ничего не происходило, и я отправился в ванную за консультацией. Девушки там, правда, не оказалось, и это было первым, что меня по-настоящему сегодня удивило. Зато я услышал какое-то позвякивание на кухне и бросился туда: девушка стояла у плиты и расставляла чашки.

— Тебе какой, чёрный или зелёный?

— Чёрный,— согласился я.

— Представляешь, зелёный совсем не зелёный, а жёлтый. И белый тоже жёлтый,— озабоченно говорила девушка, одновременно покачивая бёдрами в такт популярной мелодии из радиоприёмника.— Везде обман. Чёрный коричневый, и только красный красный по-настоящему.

— Жёлтый тоже жёлтый,— возразил я.

— Почти. Так вот. Шарф действует и на расстоянии. Даже когда снимешь. Садись. А, двоих-троих он тоже выдерживает. Я так иногда уношу людей из зон наводнений и лесных пожаров. На пару дней вперёд.

Я сел и достал упаковку печенья «Орео» со сливочным вкусом.

— Во времени он тоже может путешествовать?

— Может,— серьёзно сказала девушка.— Ты же не думаешь, что ты провёл ночь с четырёхсотлетней старухой? Мне намного меньше. Сейчас позавтракаем и отправимся в древний Китай. Там очень красиво.